Аршинов к двоюродному брату относился благодушно и, не имея никакого понятия в амурных делах, верил Лукавиной во всем безусловно, да едва ли бы он огорчился серьезно, если бы узнал о настоящих отношениях своей Мурочки, как он называл Лукавину, к усатому кузену. И Мурочка, и усач-кузен вели себя так тактично, что Андрей Афанасьевич не поверил бы никому на свете, что у этих родственников отношения чересчур уж родственные. Когда Аршинов приезжал к своей Мурке, она бросалась к нему с распростертыми объятиями, а кузен немедленно брал фуражку левою рукой, и, пожимая правою аршиновскую лапу, удалялся на прогулку и являлся к кузиночке в то время, когда Андрей Афанасьевич, сидя у себя в кабинете, или подводил итоги взятых сыновьями денег, или ругался с женою за бесконечные счета от портних.

«А умная, очень умная женщина Мурка! – подумал Аршинов, вспоминая советы своей дамы сердца. – Она указала мне на Тюфякову как на самый верный громоотвод моего краха, который рано или поздно должен обрушиться на мою голову. Хороший куртаж заплачу ей, если Тюфякова попадет к нам в руки!»

За дверью раздались шаги.

Андрей Афанасьевич поднял голову и увидал входивших сыновей.

– Барон в саду? – справился он первым делом.

– Да, папаша, – ответил Афоня. – Он с Аней и мамой сидят в беседке и пьют чай.

– И пусть их пьют на доброе здоровье. Заприте двери… Вот так… теперь садитесь.

Братья переглянулись и взяли по стулу.

– Садитесь ближе ко мне. Мне нужно переговорить с вами.

– А курить можно? – справился Андрей, сбрасывая с глаза стеклышко.

– Кури.

Наступило минутное молчание. Афоня уставился на отца, а Андрей несмело закуривал папироску.

– Прежде всего, господа, – прервал молчание Андрей Афанасьевич, – я должен предупредить вас, что все, что здесь мы будем говорить, здесь же должно и умереть…

– Ах, тайна! Это интересно! – воскликнул Андрюша, но тотчас же и смолк под суровым взглядом отца.

– Говорите, папаша, – сказал Афоня. – Мы не дети.

Андрей Афанасьевич подумал и, смотря куда-то в угол, начал:

– Нужно вам сказать, что наши дела не блестящи, и несостоятельность наших покупателей за последние пять лет сильно раскачала спицы моего торгового колеса… я едва успеваю оправдывать срочные платежи, и ничего нет невероятного, ежели в один прекрасный день я буду не в состоянии заплатить и двадцати каких-нибудь тысяч.

Афоня вскочил, пораженный, Андрюша только хлопал глазами.

– Как, папаша? Этого не может быть, – проговорил только он.

– Это должно быть, Афоня, и в особенности теперь, когда нам начинают сокращать кредит в банках; ты это заметил.

– Да. Но банков много.

– Правда. Но это только отдалит крах и больше ничего. Идти же к ростовщикам после, когда и другие банки поставят крест над нами, значит надеть на себя петлю.

– Но баланс, папаша, баланс? – заговорил Андрей. – По балансу у нас прекрасное дело.

– Ну что ты понимаешь в балансах? – с досадой прервал брата Афоня. – Баланс, любезный друг, не комедия и не водевиль, в которых ты ломаешься.

– Ты ничего не смыслишь в искусстве и суешься рассуждать!

– Андрей, замолчи, – остановил его Аршинов и подвинулся к столу, – запасного капитала у нас нет; он давно исчерпан убытками.

– Я этого не знал, папаша, – опустил голову Афоня.

– Я не виноват, что вы мало занимались делом.

– Но, папочка, мне кажется, нужно было бы сказать нам об этом ранее, – вскинул на глаз стеклышко Андрюша.

– Отчет в моих действиях я тебе давать не обязан! – крикнул на него Андрей Афанасьевич. – Ты шут гороховый и больше ничего! А если тебе говорит отец, ты должен слушать его, а не критиковать!

– Я… слушаю… но странно… такое дело и… и… нет запасного капитала.

– Дурак!

– Папа, – остановил отца Афоня, – не обращайте на него внимания… Это он из водевиля слова говорит, а не свои… Итак, значит, наши дела шатки?

– Нисколько. Но, не имея в виду более фундаментальных ресурсов, нужно ожидать всего… Может случиться, что мы, представив векселя к учету, получим их обратно из всех банков… В трех мне уже сказали, что кредит, назначенный нам, увеличить не могут… Сегодня я послал в четвертый учет чрез маклера и не уверен в том, что там учтут нужную мне сумму.

– Я знаю. Ты послал на двести тысяч.

– Да. Чрез неделю у нас платежи на триста, а в кассе – восемьдесят тысяч…

– Я уверен, папа, что учтут…

– Положим. А дальше? Я верчусь целых пять лет, со дня на день ожидая катастрофы. Пять лет ежедневной каторги!

– Ужасно… но…

– Но вы этого не замечали. И если я теперь говорю вам об этом, значит, мои нервы отказываются выносить дальше эту каторгу.

– Я понимаю, папаша, что это ужасно, но… есть какой-нибудь выход из этого?

– Единственный: запасный капитал. Вы поняли меня?

– Отлично! – подхватил Андрюша. – Взять деньги и… но вот вопрос, откуда взять?

– Андрей, замолчи! – оборвал его Афоня. – Я понял, папаша, ты намекаешь на Тюфякову?

– Да. Надо действовать, Афоня, и чем скорее, тем лучше. Она, кажется, к тебе расположена.

– Ко мне тоже, папочка, – заметил Андрюша.

– Куда уж тебе, молчи лучше! – оборвал его Андрей Афанасьевич.

– Да, надо торопиться, – качнул головой Афоня.

– Я завтра же настрою Суматохина, а тебе советую немедленно приступить к атаке.

– Я уже был у ней сегодня, папаша, с визитом.

– Умно. Как она приняла тебя?

– Отлично, но… мне одно не понравилось: она все время расспрашивала меня о Сергее.

Андрей Афанасьевич с такою силой стукнул по столу, что Андрюша выронил папироску и, вскочив со стула, со страхом уставился на отца.

– Этот Сережка мне поперек горла стал, – проговорил Андрей Афанасьевич, – и отец его мне жизнь отравлял, и он отравляет. Надо этому положить конец, надо из головы Тюфяковой выбить Сережку навсегда.

– «Оленя ранили стрелой», – прошептал по привычке Андрюша из «Гамлета», приходя в себя.

– Ты что там бурчишь? – справился Андрей Афанасьевич, поднимая голову.

– Я говорю, папочка, очень трудно исполнить ваше желание.

– Ничего нет проще. Тюфякова знает, что Сережка – незаконнорожденный сын?

– Едва ли, папаша, – ответил Афоня, но я сомневаюсь, чтоб это помогло делу.

– Много ты понимаешь, – прервал его Аршинов, – она теперь воображает, что лучше его и на свете нет, а мы ей и доложим, что он такое на самом деле, то есть не мы, а другие, понимаешь, Афанасий?

– Понимаю, папаша.

– А ему надо про нее анекдот сочинить, только анекдот хороший, чтоб он ее и знать не хотел.

– И это возможно.

– Ничего нет легче, папочка! – воскликнул Андрюша, восхищаясь заранее пришедшей ему в голову подленькой мыслью. – К ней часто адвокат Раступин ездит, и вообще она к нему благоволит; на этой подкладочке отличную можно комедию состряпать.

– Отлично, – одобрил Аршинов мысль сына. – Если мы на незаконнорожденного Тюфякову не поймаем, так поймаем Сережку на адвоката: он ведь из блаженных, – на честности да на идеях помешан.

– На идеалах, папочка, – поправил отца Андрюша.

– Это все равно, нам надо только постараться об одном, чтоб они разлетелись в разные стороны.

– Действовать нужно, папаша, осторожно, – заметил Афоня.

– Разумеется, и не теперь. Необходимо сперва убедиться, действительно ли они друг другом интересуются. Все возможно, что это одно только наше воображение.

– Увидим, папаша, и в свое время примем меры, хотя я и не думаю, чтоб с его стороны было особенное к ней расположение; человек он ученый, занимается своими книжками и дальше их переплетов ничего не видит.

– Смотри, Афоня, не ошибись. Помни нашу русскую пословицу: «В тихом омуте черти водятся».

– Бывает и так, папаша, но в данном случае я не предполагаю этого, он не в курсе амурных дел.

– Я не знаю ничего, – перебил сына Аршинов, – и знать не хочу, я вам передал все, что должен был сказать, а уж об остальном позаботьтесь сами; имейте всегда одно в виду, что не нонче – завтра, не через год, так через два – нас ожидает разорение; я работал весь век и старался улучшить дело; я не виноват, что не мог выбирать покупателя, а должен был брать того, который шел ко мне. Не я первый, не я последний, и осуждать меня за действия вы не можете, потому что всякий человек желает себе добра, а я его желал даже больше, чем следовало. Когда у меня дела шли хорошо, я не беспокоил вас работой и заботой, а предоставил вам полную волю и свободу, но когда дела пошатнулись, и я не вижу надлежащего исхода, я говорю вам просто и спокойно: «Господа! Вы ничего не делали, занимались своими лошадьми и театрами, и я не говорил вам ни слова. Я работал за вас; худо ли, хорошо ли, но работал, как вол, засыпая зачастую с кассой, в которой не было десяти рублей, и просыпаясь со срочным векселем на крупную сумму. Теперь дела изменились, и я призываю вас на помощь!»

– Папаша, это наш долг, – горячо проговорил Афоня.

– Ты не мог в этом даже и сомневаться, – подтвердил Андрюша.

– Если бы я сомневался в вас, я бы не сказал вам ни слова. Не забудьте одного: Тюфякова должна быть наша.

– И она будет наша, – поднялся со стула Афоня, – ты настроишь Суматохина, а мы…

– Расстроим нежные сердца! – со смехом подхватил Андрей.

– Надо действовать быстро и энергично, господа.

– А разве уж так плохо, папаша?

– Я вам сказал. Чем скорее избавимся мы от этого постоянного страха, тем лучше.

– Конечно. А как ты кончил с бароном насчет приданого за Аней?

– Свинья ваш барон, – с неудовольствием проговорил Андрей Афанасьевич, – он в деле оставляет только сто тысяч, а двести желает получить… И кой черт просил вас говорить ему, что я даю за Аней триста тысяч?

– Но ты сам сколько раз говорил нам.

– Где?

– Ну, дома, конечно.

– Это большая разница. Но говорить жениху совсем уж глупо… Да я уверен, что, не знай барон, что я даю за дочерью такое приданое, он и не подумал бы за нее свататься.

– Ты ошибаешься, папочка! – воскликнул Андрюша. – Барон влюблен в Аню, как кошка.

– Это ты по-театральному судишь.

– Совсем нет. Он чуть не каждый день мне это твердит.

– Лучше бы он мне это твердил, а не тебе.

– Ты сам виноват, папаша, – сказал Афоня, – предупреди нас о том, что наши дела не блестящие, и мы никогда бы не подумали горячить воображение барона. Напротив, мы, зная, что барон тебе нравится и как человек…

– И как декорация, – вставил Андрей.

– Старались всеми мерами поймать его. Но дело еще не испорчено вконец: ты можешь взять свое слово назад.

– Когда уже пол-Москвы знает, что он жених Ани? Я – Аршинов, не забывайте этого.

– Прекрасно, папаша, но в таком случае зачем ты сказал, что за ней триста тысяч? Мало ли что могут говорить дети? Ты за наши слова отвечать не можешь.

– А мое самолюбие вы ни во что ставите? Я скажу барону, что он ошибся, и что мои дети ошиблись, и весь свет ошибся, и что за Аней не триста, а только то, что я могу дать? Да он завтра же всем и каждому станет рассказывать, что за моею дочерью ничего нет, что мы или скряги, или нищие. Этого никогда не будет!

– Хорошо. Если уж так случилось, делать нечего, но зачем ты предложил ему деньги?

– Должен был. С дворянами надо говорить совсем не тем языком, каким мы говорим с купцами. Благородного человека надо благородством убить, и только тогда он станет считать тебя за равного себе. Понимаете вы меня?

– Конечно, папаша.

– Трудно, разумеется, а ничего не поделаешь: назвался груздем – полезай в кузов.

– Когда свадьба Ани?

– Через месяц.

Наступило молчание. Первый прервал его Андрюша:

– Больше ничего, папочка, не имеете нам сообщить?

– Ничего. Не забывайте только, что, во-первых, надо действовать как можно энергичнее, а во-вторых, все, что я говорил вам, должно умереть здесь же.

– О, конечно!

– Что мы говорили – не должны знать ни сестры, ни мать и в особенности дедушка.

– Никто не будет знать, папаша, – проговорил Афоня и вышел с Андреем из кабинета отца.

Андрей Афанасьевич, оставшись один, долго сидел, облокотись на стол и обдумывая положение своих коммерческих дел.

Он часто вздрагивал всем телом и с испугом озирался во все стороны.

Со страхом заглядывая в будущее, которое рисовалось ему в самой мрачной окраске, он видел одну только Тюфякову, которая могла спасти и его дело, и его честь.

– Молодая вдова, без мужа скучно, неужели она откажет Аршинову? Не может этого быть, надо завтра утром послать ей букет с Суматохиным, этот уломает: и говорить с убеждением может, и влияние, говорят, на нее имеет… Посмотрим, а если откажет? Ах, этот Сережка! Будь он проклят, выродок, и зачем он приехал ко мне? А кто ж это знал, будь он проклят!

Андрей Афанасьевич вскочил и быстрыми шагами направился в сад, где, как колокольчик, звенел голосок его счастливой дочери и раздавались взрывы хохота не менее счастливого барона фон Штрезе.

На террасе небольшой, но очень уютной дачки, выходившей своим передним фасадом на один из проездов Петровского парка, за небольшим столиком, придвинутым к самым перилам террасы, сидела Елена Аристарховна Тюфякова. В белоснежном платье, отделанном лентами нежно-бирюзового цвета и массой незабудок, рассыпанных по ее головке, она походила на очаровательную нимфу, которую насмешливая судьба похитила из ее родного леса, полного тишины и прохлады, и заставила скучать на террасе, затянутой традиционным тиком.

Перед ней лежала раскрытая книга; книга была в очень хорошем переплете и очень умная; несмотря, однако, на это, она более полчаса была открыта на тридцатой странице и далее не перевертывалась… и очень понятно почему: Елена Аристарховна смотрела не в книгу, а куда-то вдаль сквозь разросшиеся ветки душистого горошка.

По тонкой складке, которая легла между сдвинутых бровей, можно было предположить, что она о чем-то упорно думала.

Она и думала, но только совсем не о том, что ей сказали тридцать прочитанных страниц умной книги.

В ее сосредоточенном взгляде отражались попеременно то нежность, то неудовольствие, то страх, то надежда. Ее чудные глаза то вспыхивали ярким огоньком, то потухали мгновенно, как угольки под пеплом.

О чем думала Елена Аристарховна, не могла бы сказать она и сама. Ея мысль летела молнией, ища чего-то, и, не найдя искомого, возвращалась назад; взлетала кверху на недосягаемую высоту и падала, как подстреленная птица, на землю.

Когда она пришла в себя, она услыхала, как ее губы, помимо ее воли, прошептали одно слово:

– Сережа!

В умной книге, лежавшей перед ней раскрытой, этого слова не было, а поэтому Елена Аристарховна вспыхнула от негодования на самое себя и в наказание захлопнула бедную книгу.

– Прикажете подавать кушать? – подошла к ней горничная с предупредительной улыбкой.

– Сколько же времени теперь, Маша? – удивилась Елена Аристарховна, торопливо доставая часики.

– Пять часов-с.

– Уже пять? Давай, Маша, давай.

Елена Аристарховна повернулась и увидела на другом конце террасы накрытый стол с одним прибором.

«Одна… всегда одна… всегда!» – подумала она с тоской, садясь за стол.

За палисадником раздался стук копыт и мелькнул извозчичий экипаж.

Елена Аристарховна подняла головку и радостно вскрикнула:

– Суматохин! Очень рада! Федор Федорович! – крикнула она, просовывая голову сквозь зелень. – Вы ли это?

– Я, божество мое, Цирцея моего сердца, достоуважаемая Елена Аристарховна! – откликнулся толстяк, с пыхтением вываливаясь из пролетки, которая от такого эксперимента заскрипела жалобно. – Я-с, собственною персоной… Не помешал?

– Нисколько. Очень рада, напротив… идите скорей.

– В уно моменто, дозвольте только расплатиться с сим бородатым пейзаном.

Толстяк попыхтел с минуту, затем появился в палисаднике и, подкинув толстую палку под правую руку, всплеснул руками и расплылся в блаженной улыбке.

– Не шевелитесь, богиня! Ради всего святого! Дайте насмотреться на ваш божественный лик, оправленный в такую чудную рамку.

– Перестаньте болтать пустяки, идите скорее… Вы обедали?

– Обедал, – отвечал Суматохин, входя на террасу.

– Я так это и знала! – капризно проговорила вдовушка, идя гостю навстречу. – Значит, опять я обедаю одна!

– Для вас, прекрасная Флора, я готов обедать десять раз подряд… Позвольте вашу несравненную ручку.

Тюфякова, улыбаясь, протянула ему руку. Суматохин впился в нее, как клещ, и когда оторвался от руки вдовушки, то долго чмокал губами, как бы смакуя то, к чему прикоснулись его губы.

– Садитесь, Федор Федорович, – проговорила вдовушка, показывая гостю на стул. – Маша, прибор! У меня сегодня ботвинья.

– Великолепно! – отозвался тот, подсаживаясь к столу. – За своим обедом я ел родную сестрицу ботвиньи – окрошку… смею думать, что такие близкие родственницы не подымут ссоры в таком обширном департаменте, как мой желудок.

– Я уверена в этом… А вы нехороший, очень нехороший человек, Федор Федорович… едете ко мне и обедаете дома.

– Миллион извинений… Позвольте бархатную ручку… я, знаете ли, придерживаюсь пословицы «На чужой каравай рот не разевай, а раньше вставай да свой затевай».

– Со мной чиниться грешно.

– И не чинюсь я, божество моего сердца, а привык с давних пор закладывать фундамент дома. Вы могли отобедать раньше или позже, а я, многогрешный, приучил свой эстомах к порядку: как четыре часа бьет, так он у меня рюмку водки пьет и никаких новшеств он не переносит.

– Водки все-таки вы выпьете?

– Гм… не следовало бы, но ради ботвиньи попрошу единую.

– Сейчас. Маша!..

– Ради всех будущих благ, не тормошитесь, драгоценная Елена Аристарховна. Я человек сытый, следовательно, могу и ждать.

– Маша, – крикнула Тюфякова горничной, – дайте водки и закуску, поскорее, пожалуйста!

– Вы разве торопитесь куда? Может быть, на скачки?

– Я на скачки? Терпеть их не могу!.. Скажите, как это, ветром занесло вас ко мне? По делу?

– Божество мое! Неужели я так грешен перед вами, что могу только являться по делу? – склонив голову набок и зажмурив глаза, пролепетал сладко Суматохин.

– Очень грешны! – засмеялась Тюфякова. – А вот и водка.

– Мерси, но сперва бархатную ручку.

Суматохин впился снова в ручку вдовушки, снова почмокал аппетитно и затем уже налил себе рюмку водки.

– Ну, как вам, божественная, понравились мои Аршиновы? – справился он, намазывая на ломоть хлеба икру.

– Прекрасные люди, Федор Федорович. Я очень довольна, что познакомилась с ними поближе.

– О, – закатил глаза к потолку Суматохин, – чудные люди! Чудные, божество мое! Я очень мало знаю семейств, где бы все члены были пропорционально так милы, любезны и сердечны, молодежь в особенности. Кстати, Аня выходит замуж.

– Неужели? Это не за того ли, такого длинного и поджарого?

– Барон фон Штрезе?

– Кажется.

– За него. Прекрасная партия, и как любят друг друга.

– Очень рада за них. Дайте я вам подолью ботвиньи.

– Мерси.

– Пожалуйста, без церемоний. Я так рада, что вы заехали разделить мое грустное одиночество… Вы, однако, не едите ботвиньи, нехороша разве?

– Ботвинья? Восхитительная.

– Так кушайте. Вчера у меня был с визитом молодой Аршинов.

– Афоня или Андрюша?

– Кажется, Андрюша, а может быть, и Афоня. Я их все путаю. Ну, этот, у которого на голове так мало волос?

– Это Афанасий Андреевич.

– Ну, значит, он и был у меня. Очень любезный человек.

– И души замечательно доброй, и умен, и красив, и…

– Постойте, я вам еще ботвиньи подолью.

– Мерси, не могу, божество мое. Афанасий Андреевич, по моему мнению, – выдающаяся личность в коммерческом мире.

– Да?

– О! Его слушают больше отца. Замечательный ум! А вы, Цирцея моего сердца, все скучаете?

– Скучаю, Федор Федорович, – улыбнулась вдовушка.

– Я вас понимаю: одиночество – ужасная вещь; надо выходить замуж.

– Вы думаете? – лукаво поглядела Тюфякова на Суматохина. – Жениха нет.

– А я вам посватаю!.. Желаете?

Тюфякова откинулась на спинку стула и захохотала.

– Давно ли вы, добрейший Федор Федорович, взяли на себя роль свахи? – спросила Тюфякова Суматохина.

– Свата, божественная, а не свахи-с, – ответил тот с усмешкой. – А разве плоха роль?

– Я не говорю этого, мне только смешно вас видеть в этой роли.

– Смейтесь, божество мое, смейтесь, а без меня все-таки не обойдетесь.

– Вы думаете?

– Уверен-с. Посредник во всех делах, наипаче же того в матримониальных, необходим. Возьмем для примера вас. Вы скучаете в одиночестве и, надеюсь, не прочь бы поскучать и вдвоем?

– Допустим.

– Прекрасно-с. А для того, чтобы скучать вдвоем, нужно выбрать человека, с которым не было бы… скучно. Согласны?

– Совершенно.

– Вот тут-то посредник и необходим. Дело посредника – найти человека, с которым можно было бы весело проскучать всю жизнь, и затем предложить его в мужья скучающей особе. И с этим, Цирцея моего сердца, согласны?

– Не совсем. Вы разве не допускаете таких скучающих особ, которые… без посредника находят, что им нужно?

– Допускаю. Значит, вы уж наметили человека, который должен проскучать всю жизнь у ваших прелестных ножек?

– Представьте, да. Как видите, милейший Федор Федорович, я могу только благодарить вас за предложение своих услуг, но воспользоваться ими не могу.

– Напротив, должны… Он… этот намеченный вами скучный человек, знает о вашем выборе?

– О, нет…

– Ну, вот видите! Кто же ему скажет об этом, как не ваш покорнейший слуга?

– Зачем же непременно вы? Я могу сказать ему и сама.

Суматохин отъехал со стулом от стола и с удивлением посмотрел на вдовушку.

– Вы? Сами?

– Отчего бы и нет? – серьезно заговорила Елена Аристарховна. – Почему непременно мужчина первый должен сказать женщине: «Я люблю тебя», а не женщина мужчине? Почему непременно женщина должна скрывать свои чувства и ждать… иногда долгие и лучшие годы, пока наконец избранник ее сердца решится сделать ей признание?

– Это, знаете ли, вообще не принято, – пробормотал толстяк.

– Ах да, не принято?

– И затем, божественная, мне кажется, что чувство стыдливости не должно допускать женщину до такой откровенности.

– Перестаньте, Федор Федорович, и не говорите того, что болтают все, не дав себе труда вникнуть хорошенько в смысл своей болтовни. Женская стыдливость! Женщина едет на бал в декольтированном платье, и женская стыдливость не страдает. Женщина в обществе выслушивает спокойно пошлости, а иногда и просто сальности не в меру остроумных мужчин – и женская стыдливость не вызывает у ней ни краски негодования, ни краски стыда! Женская стыдливость позволяет женщине делать все, не позволяет только одного: свободно высказать свои чувства любимому человеку! У меня нет такой призрачной стыдливости, и, если я полюблю человека, я скажу ему об этом первая…

– Все это так, но…

– Никаких «но». Независимый человек должен и чувствовать, и говорить свободно все, что ему подсказывает сердце. Любишь – бери, не любишь – прощай! А ждать целые годы, изнывать в тоске и мечтах и, в конце концов, дождаться, пожалуй, того, что любимый тобою человек женится на другой – это не в моем характере.

– Вот вы какая! – произнес смущенно Суматохин.

– Такою уж уродилась! – засмеялась Тюфякова. – Позвольте ваш стакан!

– Мерси, божество мое! Так у вас уже намечен некоторый человек?

Тюфякова кивнула головой и налила гостю вина.

– Жаль, весьма жаль! А я было хотел вам сватать прекраснейшего человека.

– Кого же именно, Федор Федорович? Я его знаю?

– Отлично знаете.

– Да?

– Чудный человек. И умен, и красив, и… к вам очень неравнодушен…

– Вот как? – засмеялась та. – И давно?

– М-м… давно ли, не знаю, знаю только, что с аршиновского бала он просто стал вами бредить.

Тюфякова побледнела и нагнулась над стаканом.

– Кто он? – спросила она прерывающимся голосом. – Говорите… даю вам слово, это останется между нами.

– Да ведь вы уже наметили, божественная.

– Все равно, говорите… вы знаете, что женщины очень любопытны… его фамилия?

– Аршинов, Елена Аристарховна.

– Аршинов! – проговорила она, схватив руку Суматохина. – Сергей Иванович!

– Это вы про студиоза? Не-е-т… Я говорю про Афанасия Андреевича.

– Ах, про Афанасия, – протянула вдовушка разочарованно и отняла руку.

– Совершенно справедливо-с… Не он?

– Я погожу выходить замуж, – ответила Тюфякова, – поскучаем лучше в одиночку, Федор Федорович, и… поговорим о другом.

Суматохин понял все и, переменив разговор, проболтал с нею до поздней ночи.

– Сорвалось у Аршиновых, сорвалось-с! – бормотал он, едучи домой, – немножко опоздали… заноза сердечная, по-видимому, у ней весьма недавно завелась… Жаль мне Афоню, а ничего не поделаешь. Сама большая – сама маленькая… ни приказать ей, ни внушить, ни прикрикнуть некому – вольный казак, но кто бы мог быть этой занозой? Неужели студиоз? Чем шут не шутит! Целый вечер с ним танцевала, а паренек он быстрый и на разговорах не одну собаку съел. Гм… в большом у меня подозрении сей шустрый студиоз, и мундирчик, и мордочка, и ловкость, и хорошие словечки – долго ли растаять бабенке? Ох, бабочки, бабочки, сам сатана вас не поймет, сударушки!

И Суматохин вздохнул глубоко, как будто «бабочки» обидели его самого не на живот, а на смерть.

На другой день после неудачного визита к Тюфяковой Суматохин заехал в город к Андрею Афанасьевичу и сообщил ему печальные результаты попытки сватовства.

Аршинов после посещения Суматохиным тотчас позвал сыновей и, не считая себя побежденным, дал им инструкцию для дальнейших действий.

В четыре часа Андрей Афанасьевич поехал домой, а Афоня покатил к Олимпиаде Сергеевне на дачу.

Сергей очень удивился, когда ему сказали, что к ним приехал Афоня.

«Третьего дня отец, а теперь сын, – подумал он, – видно, им очень нужны наши деньги. Напрасно только они беспокоятся: денег им я не дам!»

– Сережа, где ты? – кричал в это время Афоня на террасе. – Вылезай из своей берлоги!

Сергей вышел и поздоровался с Афоней. Афоня был весел и рассказывал Олимпиаде Сергеевне какой-то инцидент, имевший место на скачках.

От наблюдательного взгляда Сергея, впрочем, не ускользнуло, что веселость Афони звучала фальшью, а в глазах светилась тревога.

– Ну, что ты, брат, поделываешь? – спросил Афоня Сергея, окончив рассказ про скаковой инцидент. – Все в книгах, по обыкновению, роешься?

– Да, перечитывал кое-что… Твои все здоровы?

– Цветут, как розы…

– Ты прямо из города?

– Прямо, братец… Прямехонько из Китай-града.

– Значит, не обедал? Мамочка, что же ты не справишься у гостя?

– Справлялась; говорит, обедал.

– Не беспокойся, Сережа, я обедал у Тестова с покупателями.

– А чаю?

– Чаю? – посмотрел тот на часы. – Чаю можно, время еще есть.

Олимпиада Сергеевна ушла распорядиться самоваром, а братья сошли с террасы и сели на излюбленную Аркадием Зиновьевичем скамейку.

– А я к тебе, Сережа, по делу, – громко смеясь, начал Афоня, похлопывая мясистой рукой по коленке Сергея.

«Я так и знал, – подумал тот, – сейчас начнет просить денег».

– По делу? – спросил он. – Я не коммерсант, Афоня, и торговых дел не понимаю.

– Чудак ты, братец, – хлопнул Афоня снова Сергея, но только уже не по колену, а по плечу, – как будто на свете одни коммерческие дела существуют… совсем по другому делу… я тебя сегодня похитить хочу.

– Меня? Похитить?

– Ну да. Засиделся ты в своей берлоге, так хочу тебя проветрить.

– Странная фантазия!

– Нисколько… все говорят, и ты первый, что я ветрен, значит, я тебя отлично могу проветрить!

Афоня посмотрел на Сергея и расхохотался своей остроте.

– Недурно, а? – справился он у студента, вытирая слезы, выступившие на глазах от смеха. – У меня, знаешь, Сережа, часто такие экспромты выходят… ах да, ты, наверно, захочешь узнать причину, почему я тебя хочу похитить на нынешний вечер?

– Во-первых, я не поеду.

– И во-первых, и во-вторых, поедешь, должен поехать, иначе я рассержусь и обругаю тебя свиньей… в-третьих, сегодня день моего рождения.

– Неужели? Поздравляю, Афоня.

– Спасибо. В-четвертых, я делаю маленький, самый малюсенький ужин для своих друзей, которых у меня очень немного, ибо истинные друзья, как сказал… этот… ну, кто сказал?

– Не знаю.

– И я не знаю, но тем не менее, мой друг, истинные друзья очень редки, а я тебя считаю истинным своим другом и лучшим из всех моих родственников.

– Спасибо, – пожал студент руку Афони.

– Хотя мы с тобой и видаемся редко… разумеется, не по своей вине, ибо мы люди дела, – ты учишься, а я работаю, – но тем не менее я тебя люблю как друга и брата.

– Я в этом и не сомневался никогда, Афоня, – остановил Сергей поток излияний брата, – хотя я с большой неохотой всегда езжу на вечеринки, но к тебе, разумеется, поеду.

– Мерси, Сереженька. Ужин будет холостой.

– Значит, не дома?

– Дома! Ну какой же это порядочный холостой человек делает ужин дома? Дома и душно, и скучно, и некому снять сюртука, как говорит один мой приятель-литератор, перефразируя известное стихотворение.

– Где же ты устраиваешь вечеринку? В каком-нибудь загородном мамоноугодном заведении?

– Ошибаешься, мой друг. Эти мамоноугодные заведения я люблю зимой, а летом ненавижу.

– Ненавидишь и все-таки посещаешь их чуть не каждый день.

– По необходимости, Сереженька. Ехать со скачки и не заехать в «Мавританию» или к «Яру»… это все равно что идти мимо могилы близкого человека и не поклониться его праху, и потом, я никогда не заезжаю туда один. Конечно, ты не в курсе этого дела, но я уверен, что если бы ты жил так, как мы живем, и с тобой было бы то же самое.

– Я и не спорю.

– И хорошо делаешь. Нельзя спорить о том, чего не испытал сам.

– Однако я все-таки не знаю, где ты устраиваешь ужин.

– В прелестном и укромном уголке Башиловки. Башиловку знаешь?

– Знаю. И в этом прелестном уголке…

– Живет не менее прелестное существо, разумеется… женского пола.

Сергей нахмурился.

– Это та, о которой ты говорил?

– Мурка, ах, какая женщина, Серж! Впрочем, сегодня ты ее увидишь сам.

– Афоня, я буду просить тебя уволить меня от ужина.

– Что-о? Это что за новости? Дал слово и затем отказываться. Нет, мой друг, порядочные люди так не делают.

– Но согласись сам, ехать в квартиру совершенно незнакомой женщины…

– Ну, какая она женщина! Просто Мурка, красивая, изящная Мурка, и больше ничего.

– Для тебя, разумеется, это так просто.

– И для тебя просто, и для всякого другого еще простее. Оставь ты, пожалуйста, свои пуританские взгляды в кармане и не вынимай их, по крайней мере, хоть на сегодняшний вечер. Не забудь, что ты ко мне едешь, и не один ты.

– Я все понимаю, Афоня, но, если б я знал ранее, где ты справляешь день своего рождения, ни за что бы не поехал.

– Сережа, все это происходит только оттого, что ты не в курсе нашей жизни. Встряхнись, братец, и развеселись хоть раз вовсю, как веселится молодость. Нельзя же целый век сидеть, обнявшись с книжкой, и разговаривать с микроскопом.

– Право, Афоня, будет гораздо лучше, если я останусь дома.

– И лучше от этого не будет, и дома ты не останешься, это решено и тобой же самим подписано. Мурка тебя стеснять не будет: во-первых, по-русски она знает только четыре слова: «коньяк», «извозчык» и «сто рубли»… Ты по-немецки говоришь?

– Совсем не говорю.

– Ну, вот видишь, тебе даже с ней и говорить не придется, а только чокаться. Она нам споет, и мы сами споем что-нибудь хором и отлично проведем вечер.

– Право, не знаю, Афоня…

– Маменькин сынок! Тетя! – крикнул Афоня сходившей с террасы Олимпиаде Сергеевне. – Скажите, пожалуйста, какой это иголкой вы пришили к себе Сергея?

– И не думала пришивать, – ответила та с улыбкой, подходя к молодым людям.

– Помилуйте, его никуда не вытащишь из дома. Хоть бы вы его протурили.

– В чем же дело? – спросила она, подсаживаясь к ним.

– Сегодня день моего рождения, я делаю холостой ужин, приехал за ним, а он, варвар, ломается.

– Поезжай, Сережа, ты, в самом деле, засиделся.

– Слышишь, Сергей? Чмокни у родительницы ручку и надевай скорей картузик.

– Поезжай, поезжай, дружочек, тебе рассеяться совсем не лишнее.

– Тетя, да вы просто ангел! – воскликнул Афоня, целуя руку у Олимпиады Сергеевны. – Помилуйте, это верх безобразия: молодой человек приятной наружности и торчит дома, как девчонка. Положим, он не в курсе всех этих увеселений и развлечений, но надо же когда-нибудь и кутнуть.

– Я плохой кутила, ты это знаешь.

– А вот мы вас сегодня посмотрим, Сергей Иванович, как вы в шашки играть не умеете. Тетя, я похищаю его до утра, – ничего против этого не имеете?

– Конечно, ничего, – говорила та, с улыбкой смотря на сына, – молод дважды никто не бывает!

– Святая истина, тетя!.. Ну, Сережа, надевай картузик!

– А чай? Нет, я вас так не отпущу, напейтесь сперва чаю, а потом и поезжайте.

– Прекрасно, тетя. Я на все согласен, я не такой бука, как ваш Сереженька.

– Пожалуйте на террасу! – проговорила Олимпиада Сергеевна, поднимаясь со скамейки. – Самовар готов.

– Афоня, – остановил Сергей брата, – скажи, по крайней мере, кто будет у тебя ужинать?

– Кто? А вот мы сейчас сочтем: во-первых, мы с тобой, затем брат Андрей, потом кто же еще? Ну, Мурка, конечно, может быть, ее подруга Эмма, затем приятель Андрюши, отставной военный Благодаров, интересный субъект, знает все тайны хорошеньких женщин Москвы, потом обещал приехать мой литератор Набегов.

– Все незнакомые лица.

– Прекрасные люди, мой друг, ты увидишь сам и останешься доволен проведенным вечером, а от пения Мурки растаешь, как сахар… Ах, как она поет, Сережа! Как она поет! – закатил под лоб глаза Афоня.

– Дети, идите же! – крикнула им Олимпиада Сергеевна с террасы.

– Идем, тетя, идем! – ответил Афоня и, подхватив под руку студента, бегом бросился на террасу.

Пад парком давно уже спустились июньские, прозрачные, как дамская вуалетка, сумерки, когда Афоня с Сергеем подкатили к небольшой дачке, утонувшей в зелени. С улицы видна была только одна крыша да небольшое окошечко мезонина, задернутое кисейной занавеской.

Первым соскочил Афоня и бросился в небольшую калитку, у которой стоял белый кудрявый пудель и радостно визжал, увидав знакомую фигуру Аршинова.

– Каро, здравствуй! – крикнул он собаке, бросавшейся к нему на грудь. – Рад, шельма, а? Ну, теперь марш на место, куш! – возвысил он голос, увидав, что собака, поздоровавшись с ним, бросилась с глухим ворчанием на Сергея. – Сережа, за мной!

Молодые люди прошли несколько изгибов дорожки, увешанной разноцветными фонариками, и очутились на просторной терраске, на которой стоял длинный накрытый стол, заставленный закусками и бутылками.

Из отворенных дверей дачи неслись звуки рояля, и кто-то сочным контральто пел какой-то приторно-сладкий немецкий романс.

– Слышишь? – остановился Афоня, поднимая руку кверху. – Это Мурка поет. Каков голос, Сережа, а?

– Голос хороший! – отозвался Сергей, зевая по сторонам.

– Я тебе говорил, что чудо, а не голос! А вибрация? Нет, ты вслушайся в вибрацию, мой друг.

– И вибрация хороша! – похвалил тот с улыбкой.

Афоня зажмурил глаза, наклонил набок голову и замер в этой позе, упиваясь пением невидимки-контральто.

Сергей посмотрел на Афоню, пожал плечами и сел на первый попавшийся стул.

«Не понимаю, чем он восторгается! – подумал Сергей, рассматривая батарею бутылок, расположенных на столе в красивом беспорядке. – Голосок недурной, а поет какую-то кислятину с патокой».

– Браво! Браво! Браво! – заорал вдруг Афоня, услыхав последние аккорды романса, и, хлопая неистово руками, скрылся в дачу.

– Божественно! Превосходно! – раздались в ответ ему мужские голоса. – Браво! браво!

«Да она уж не одна, – подумал Сергей. – Значит, мы сильно запоздали!»

– Мадемуазель Мари! Еще! Один маленький романсик! Ейне клейне! – неслись голоса из дачи.

– После, после, господа! – ответил за m-lle Мари Афоня. – Мурка, я привез с собой гостя! – заговорил он по-немецки. – Моего кузена Сержа.

– Где ж он? – спросила та, и слышно было, как стул загремел по паркету.

– На террасе…

Сергей, обревизовав батареи, отвернул голову и встретился взглядом с парою черных, любопытных глаз жгучей брюнетки.

– Сережа, моя Мурка! – подвел он ее за руку к студенту. – Мой кузен Серж…

Мурка что-то заговорила.

Сергей выслушал молча и поклонился.

Мурка была очень красива. Подвижное личико ее горело румянцем, а маленькие, словно выточенные зубки сверкали ослепительной белизной. Красиво прорезанные глаза дышали кошачьей лаской и обвораживали, брали в полон тех, с кем говорила их обладательница. Небольшой вздернутый носик, полные, чувственные губы, белая тонкая шея и изящная фигура с чересчур развитыми бедрами заставляли ее поклонников терять голову и таять у ее миниатюрных ножек.

Она кокетливо нагнула свою головку и протянула студенту руку, унизанную колечками с дорогими камнями.

– Она находит тебя красавцем, Серж! Кланяйся и благодари! – хохотал Афоня, держа Мурку за локоть. – А как ты ее находишь, а? Не правда ли, очень пикантная бабенка…

– Афоня!

– Она не понимает по-русски, я тебя предупреждал, кажется… Господа! – крикнул он, поворачиваясь к дверям дачи. – Идите сюда!

На террасу вышли двое молодых людей. Один из них был блондин с остриженною под гребенку головой и разодетый пшютом самого карикатурного пошиба, другой – шатен с зачесанными назад вьющимися волосами и крупными серыми глазами, с любопытством бегавшими из стороны в сторону.

– Позвольте вас познакомить! – подвел к молодым людям Афоня студента. – Мой кузен Серж Аршинов… Мишель Кулебякин, сын известного миллионера Кулебякина, – показал он на блондина, – а это мой друг Набегов, литератор… Надеюсь, ты читал его произведения?

– Как же, как же! – проговорил Сергей, протягивая молодым людям руку. – Очень рад познакомиться!

– Я тоже рад-с, – ответил блондин и, повернувшись к Набегову, стал продолжать начатый с ним спор.

– Господа, прошу за стол! Странно, что Андрюши до сих пор нет!

– Да ведь скачки еще не кончились, – заметил блондин.

– Ах да, я и забыл совсем про скачки… Господа, садитесь!

– Кто хочет чаю? – спросила Мурка по-немецки гостей, садясь за столик с самоваром, кипевшим в углу террасы.

Чаю, оказалось, пить никто не хотел, и Афоня, пригласив еще раз гостей к столу, сел за него первым и схватил первую попавшуюся под руки бутылку.

– Господа! Друзья мои! Поздравьте новорожденного!

– Поздравить хорошего новорожденного всегда можно, – отозвался блондин. – Но есть и пить рано.

– Конечно, рано, – подхватил Набегов. – Надеюсь, Афанасий Андреевич, ужин будет?

– Разумеется. Но до ужина, друзья, далеко. Не мешает перехватить чего-нибудь… Сережа! Тебе что налить? Мадеры? Хересу? Водки? Господа! Да будет вам спорить, пейте за мое здоровье… Сережа!

– Мерси, налей чего-нибудь.

– Значит, хересу. Мурка!

Мурка бросила чайник, подошла к столу, налила себе стакан лафита и потянулась чокаться к Сергею.

– Серж, благодари за внимание! К тебе первому тянется чокаться! – хохотал Афоня, держа в одной руке рюмку мадеры, а другой обнимая стан венгерки. – Да ты чувствуешь ли, друг, что она говорит? Она уверяет, что красивее тебя не встречала на свете человека! Разрешаю поцеловать ей ручку и выпить за ее здоровье!.. Господа, прошу!

Все выпили и потыкали вилками в закуску.

Сергей чокнулся с Муркой, но ручку ее не поцеловал. Мурка обдала его одним из тех взглядов, которые брали в полон посетителей загородных ресторанов, и опрокинула стакан в свой очаровательный ротик.

На секунду блеснули ослепительной белизны зубы, розовое нёбо, и пустой стакан, полетев на пол, разлетелся на мелкие части.

– Ур-ра-а! – крикнул блондин, топча ногами осколки стекла.

Мурка повисла на шее Афони и поцеловала его в лоб.

Афоня обвел торжествующим взглядом молодых людей и чуть не заплакал.

– Какая женщина! Какая женщина! – зашептал он, подсаживаясь к Сергею. – И как меня любит… Конечно, ты не в курсе этого, но все-таки можешь видеть, что и среди этих бабеночек попадаются весьма и очень порядочные женщины.

– Кто же спорит, Афоня?

– Не споришь, а все-таки ты был предубежден против Мурки.

– Против нее лично – нет, вообще против женщин ее профессии – да.

– Но она очень порядочная женщина, Сережа.

– Согласен.

– Хочешь, она сейчас споет что-нибудь для тебя?

– Пожалуйста, не надо… Забудь о моем существовании и займись гостями, я терпеть не могу, когда за мной ухаживают, как за женщиной.

– Но мне хочется показать тебе, какой у Мурки талант.

– С талантом ее я уже познакомился. Пожалуйста, Афоня, если хочешь мне доставить удовольствие, забудь, что я тут.

– Дикарь, дикарь! Тебе не в цивилизованном государстве жить, а на Папуасских островах.

– Таких и островов, Афоня, нет.

– Все равно. Если островов нет, зато папуасы есть. Господа, encore! За здоровье милой хозяйки этого поэтического приюта!

– С наслаждением! – отозвался блондин, придвигаясь к столу.

– «Привет тебе, приют священный!» – запел, фальшивя, Афоня и, позабыв вторую фразу, помямлил, плюнул и подвел свою Мурку наливать рюмки.

– Я больше пить не могу, – заявил Сергей.

– Из таких ручек, мой друг? – удивился Афоня. – Да это преступление. За здоровье хозяйки должны пить все. Конечно, ты не в курсе этого дела, ты дикарь, но…

– Но пьют и дикари, – подхватил Набегов.

– Ха-ха-ха! Совершенно верно! – хлопнул Афоня по плечу Набегова, отчего тот невольно поморщился. – Ты слышал, Сережа, приговор? Мурка, налей ему хересу, и я погляжу, как он не станет пить за твое здоровье.

Trink Tokayer

Es gibt Fayer!..

Мурка налила рюмки и жестом опереточной певицы пригласила гостей выпить.

– Я очень жалею, что вы не говорите по-немецки! – обдала она снова своим кошачьим взглядом студента, чокаясь с ним.

– Она говорит, Сережа… – начал Афоня.

– Я понимаю, что она говорит. Скажи ей, что я очень сожалею, в свою очередь, что она не говорит по-русски.

– Ага! Господа, он жалеет! – расплываясь в блаженную улыбку, перескакивал Афоня от Мурки к блондину и от блондина к Набегову. – Он жалеет! Пуританин жалеет! Пуританин растаял. О, Мурка – удивительная женщина! Мрамор и тот растает перед ней, как лед. Набегов, хорошая рифма?

– Лед и тот? Отвратительная.

– Ну, на тебя никогда не угодишь. Ты ужасный критикан. Господа, за здоровье милой хозяйки… Ур-ра-а!

– Ур-ра! – крикнул блондин и, поперхнувшись, закашлялся.

Сергей с Набеговым переглянулись и молча выпили свои рюмки.

– Мурка, спой! Убей ты моего кузена своим ангельским голоском. Господа, не сделать ли нам крюшон?

– Дело, – сказал блондин. – Давай сюда чашу, а я уж сварю кашу!

– Набегов, а его рифмы разве плохи?

– Во всяком случае, лучше твоих, – отозвался тот.

– Чаша и каша! Лед и тот! По моему мнению, мой друг, ты просто на меня нападаешь. Мурка, иди и спой, пока мы составим крюшон.

Мурка покорно отправилась в дачу, и снова запел рояль, и снова сочный контральто доложил составителям крюшона о том, что «пить токайское вино» нужно уже потому только, что «веселит сердце оно».

Афоня подтягивал, подплясывал и подмигивал Сергею в патетических, по его мнению, местах.

Сергею становилось скучно. Пение Мурки раздражало его, а сама она вызывала воспоминания о другой женщине, которая была так близко от него.

Он с негодованием посмотрел на кривляния Афони, которые так не шли к его облысевшей фигуре, и пересел к блондину, составлявшему крюшон и спорившему о чем-то с литератором.

– Наслаждение впроголодь! Это любопытно! – говорил блондин, мешая в серебряной чаше какое-то мутное пойло темно-красного цвета. – Голодать и наслаждаться! Чем-с? Идите-ка, милый, лучше к моему папаше в конторщики. И жалованье вам дадим хорошее, и гордиться вами будем.

– Цифры, цифры и цифры, и сегодня цифры, и завтра цифры, с ума сойти можно! – хлопнул рукой по столу Набегов.

– А жить впроголодь лучше? Ну, что вы своей литературой возьмете? Гроши, а сколько вы затратите, чтобы получить эти гроши, и ума, и нервов, и времени?

– А наслаждение своей работой вы ни во что не ставите?

– Какое? Какое-с? Хорошо наслаждение! Сидит человек, трудится над листом, мучается и затем за все эти муки и терзания получает два с полтиной.

– Кто же это вам сказал, что два с полтиной я получу?

– Относительно говорю! – выкрикнул блондин, разрезая апельсин на несколько частей и бросая их в чашу.

– У вас, милейший, голова не с того конца затесана! – проговорил Набегов, закуривая папироску. – И не гроши я получу за свою работу, и наслаждение изведаю такое, какого вам и во сне не снилось.

– Фямиамом славы упьетесь? Прочтут вас сегодня, а завтра забудут.

– А хоть бы и так! Но сегодня, когда вы читаете меня, вы должны помнить, что это я написал?

– И вы этим… довольны! – остановился тот, поднимая кверху ложку.

– Совершенно!

– Странно! – пожал плечами Кулебякин, принимаясь болтать пойло. – Если только это доставляет вам удовольствие, я с нынешнего дня буду читать рассказы по два раза. Мало? По три раза перечитывать! – иронически улыбнулся блондин.

– Напрасно! Можете вовсе не читать: вы мне не доставите никакого наслаждения. Напротив, вы мне сделаете большое одолжение, если вовсе не станете меня читать.

– Вот как!

– Так точно-с, господин коммерсант! Вы читаете как гоголевский Петрушка, для процесса чтения больше. А! Набегов! Прочтем Набегова!.. Петров! Прочтем Петрова!.. Сидоров! Прочтем Сидорова!.. И читаете вы Набегова, Петрова, Сидорова и думаете: а игриво, черт возьми, написано, не слазить ли по этому поводу к папаше в выручку и не поехать ли в оперетку, то есть, вы не по поводу, конечно, прочитанного к тятеньке в кассу залезаете, а такой уж у вас склад ума, что вы читаете депешу о какой-нибудь Кукуевской катастрофе и едете тотчас же в… «Салон де Варьете» сообщить об этом за бутылкой лафита знакомой шансонетной певичке. Нет-с, господин Кулебякин, на такого читателя я и плевать не стану!

– Вы правы, – кивнул Сергей, протягивая руку Набегову.

Блондин выпустил ложку из рук и посмотрел на того и другого.

– Такие Петрушки, господин Кулебякин, поверьте, не доставят нашему брату-труженику чистого, высокого наслаждения; такие Петрушки, как вы, только порхают по строкам, стоившим нам и бессонных ночей, и незнакомых вам мук творчества, и, не вдумываясь в созданное этими муками, швыряют в сторону газетный лист и говорят, как все вообще Петрушки, хватившие верхов цивилизации, шаблонные фразы вроде «недурно!» или «так себе!..». Есть между вами такие нахалы, которые, прочитавши, говорят окружающим с самым победоносным видом: «Как жаль, что у меня нет времени на такие пустяки, я уверен, что написал бы гораздо лучше!» Пишите, господин Кулебякин, я первый буду вам аплодировать…

– Я не могу.

– Не можете, а критиковать лезете. Вы двух фраз кряду грамотно не напишете, а любому писателю оценку делаете, забывая одно, что писатель не бумажная пряжа, не скаковая лошадь и не певичка из венгерского хора, компетенция ваша начинается какой-нибудь лошадью Сезарина и кончается «Trink Токауег», а вы в литературу лезете!

– Я не считаю себя компетентным, – проговорил Кулебякин, краснея, как рак, – я только не понимаю вашего наслаждения.

– И никогда не поймете. Крюшон вы понимать можете, это к вам, в силу наследственности, от родителя перешло, а наслаждение писателя не поймете-с.

– Извините, господин Набегов, – запетушился Кулебякин, наливая дрожащими руками в рюмку мараскину, – я понимаю и знаю литературу.

– Ресторанную.

– И ресторанную, и всякую! Я не могу понять, чем мы вам не угодили и кто может доставить вам наслаждение, если мы, ваши интеллигентные читатели, не доставляем вам этого наслаждения?

– Кто-с? – спросил Набегов, с улыбкой сожаления посматривая на Кулебякина. – Народ-с! Вы понимаете это слово? Народ!

– Ах, пейзане!

– Не пейзане, а народ-ремесленник, милейший господин Кулебякин!

– Мастеровщина! – проговорил тот, съеживая губы в презрительную гримасу.

– Да-с, мастеровщина! Та самая мастеровщина, при одном имени которой вы делаете кислую гримасу и при встрече с которой затыкаете уши и сворачиваете в сторону, чтобы не запачкать циммермановского пальто и не оскорбить своего благородного слуха.

– Мне кажется, что всякий цивилизованный человек, при встрече с дикарями, сделает то же самое.

– Дикари! А что вы сделали для того, чтобы сделать их людьми? Ровно ничего! Вы только корчите гримасы, говорите об одичании и полнейшей безнравственности ремесленного класса и, закрывая глаза и затыкая уши, обходите дикарей сторонкой.

– Что ж мы можем сделать, позвольте?

– Что делать? – усмехнулся Набегов. – Да хоть бы дать им школу. Не ту, разумеется, школу, которая выучит мальчика читать, писать и выбросит затем на улицу. Дайте ремесленную школу, в самом обширном значении этого слова; школу, из которой выходили бы ремесленники людьми, а не дикарями, оскорбляющими ваше человеческое достоинство.

– Такая школа стоит миллион.

– Вас пугает это слово? Вас, миллионеров?

– Не пугает, а мне кажется, что устроить такую школу – дело или правительства, или города.

– Правительства! Города! – выкрикнул Набегов, размахивая в волнении руками. – У правительства, милейший господин Кулебякин, и без ремесленных школ тьма расходов, а город едва сводит концы с концами. Это ваше дело, ваш прямой и святой долг. Вы живете в столице, вы в ней наживаете миллионы, загребая дивиденды и руками, и ногами, а многие ли из вас, как вы выражаетесь, «жертвуют» на благое дело? Филантропы у меня все наперечет: их так мало, что пальцев на руках совершенно достаточно для того, чтоб их перечесть.

– И мы жертвуем, и с нас берут.

– Вот в том-то и дело, что вы не даете, а с вас берут, и берут гроши, когда вы в состоянии давать рубли. Громадная разница, смысл которой, вероятно, вам долго будет непонятен. Впрочем, иногда и вы бросаете на благотворительные дела солидные куски, но бросаете из одних тщеславных побуждений: «медалю» на шею повесить захочется, дух соревнования просыпается: у Ивана Пахомыча медаль есть, а у меня нет! Перемедалить его, каналью, чтоб нос не драл! И жертвуете, бросая деньги в большинстве случаев без всякого смысла, лишь бы достичь известной цели, а на дело, такое необходимое дело, как ремесленная школа, вы не дадите и рубля.

– Говорить легко, господин Набегов, – перебил его Кулебякин, опрокидывая в чашу мараскин. – Жертвуй! Жертва жертве рознь… Для того, чтобы создать школу, стоящую миллион, нужно собирать не рублями, а сотнями тысяч…

– Ну, конечно, обидно! Пожалуй, дашь сто тысяч, а медаль не получишь… Эх, вы, либералы гостинодворские!.. На словах вы меньшему брату последний рубль готовы отдать, а на деле – свой рубль только из кармана показываете, да им этого меньшого брата дразните… Да если б вы все хоть бы десятую долю того, что бросаете на роскошь, на пиры да на ресторанных женщин с попойками, отдавали на эту школу, так у нас давно бы не было ремесленников, отупевших в сырых подвалах и грязных и смрадных норах…

– Ну, вот вы их и просвещайте, пока нет такой школы…

– Слишком большая задача-с, которую разрешить может только одна школа. Мы довольствуемся более скромною ролью. Если то, что мы пишем, доставляет развлечение ремесленнику в минуты его отдыха, мы уже сделали многое, и, во всяком случае, гораздо большее, чем вы…

– Господа, перестаньте спорить! – выскочил на террасу Афоня. – Мурка поет, а вы… – укоризненно закачал он головой. – И как поет… души-то, души-то сколько!

– И стоит эта душа не особенно дорого, – проговорил Набегов, маршируя по террасе и насвистывая шансонетку, которую пела венгерка.

У калитки дачи остановилась пролетка, и минуту спустя на террасу вошел Андрюша в сопровождении худощавого блондина с закрученными усиками и голубыми, слегка прищуренными глазами.

– Серж! Mon ami! – бросился Андрюша к студенту. – Ты здесь?

– Как видишь, – отозвался тот, идя к нему навстречу.

– Удивлен, изумлен и поражен, как говорится в каком-то водевиле! Браво! Браво! Не ожидал, честное слово, не ожидал тебя здесь встретить… Обними меня, Серж! Ах, как это хорошо! И тебя maman отпустила? Браво, браво! – не дождавшись ответа, захлопал он в ладоши. – Это я понимаю… надо же и отдохнуть от всех этих твоих… ну, как их там… бактерий и микробов… ах, кстати, Серж… Здравствуй, Кулебякин, – метнулся он в сторону. – Очень рад вас видеть, Набегов… Злодей, не приехал вчера на спектакль… а как я играл… сегодня в двух газетах есть отзыв…

– Обругали, конечно? – равнодушно спросил Набегов.

– Меня? Напротив, ужасно расхвалили.

– Совсем напрасно.

– Ну, да это с вашей точки зрения, а с точки зрения рецензентов…

– Вы их поили шампанским?

– Ну, конечно… ах да! – спохватился он. – Вы думаете, что их отзыв подогрет моим шампанским!

– Андрей Андреич, познакомь же меня, наконец, – дернул Андрюшу за рукав блондин, стоявший за его спиной и игравший тросточкой.

– Пардон, совсем забыл! Господа, позвольте представить вам моего друга. Аркадий Платонович Благодаров, мой кузен Серж, господин Набегов и Кулебякин.

Благодаров пожал протянутые руки молодых людей и, севши за стол, с любопытством посмотрел на студента.

На террасу вышла Мурка с Афоней, и вновь прибывшие кинулись прикладываться к ее ручке.

– Прелесть! Восторг! Вы цветете, как альпийская роза! – крикнул по-немецки Андрюша венгерке и подлетел к Сергею. – Кстати, Серж. По твоей специальности. Говорят, есть микробы любви, правда ли это?

– Микробы любви? Где ж они находятся? – засмеялся студент.

– Где? Ну, разумеется, в сердце.

– Не слыхал.

– Мне Балалайкин сказал. Их недавно, очень даже недавно открыли. Это ужасная вещь, господа, живет человек спокойно, потом проглотит любовную бациллу и влюбится. Это ужасно!

– Что ж тут ужасного? – справился Кулебякин. – Во-первых, это враки.

– Ну, что ты смыслишь в микробах, микробы – не «уток», разумеется, ужасно: хорошо, если влюбишься в красивую женщину, – скосил он глаза на венгерку, – а если в какого-нибудь урода и не хочешь ее любить, а должен любить.

– Ну, ты от заразы застрахован, – заметил ему Сергей.

– Ты думаешь? Ах, ты смеешься! – отскочил от студента Андрюша и подлетел к Набегову. – Нет, вы не можете представить, в каком я был вчера ударе, театр дрожал от рукоплесканий, я боялся просто, что от треска провалится крыша, вы не верите? Благодаров вам подтвердит.

– О, да, – мягко заметил блондин, – его принимали очень хорошо… положим, театрик невелик.

– А вы живете в Богородском?

– Да. Но все-таки публика и встретила, и проводила его единодушными аплодисментами.

– Не правда ли, Аркадий? – схватил за руку блондина сияющий Андрюша. – Были моменты, Серж, когда я чуть было не расплакался от… от…

– От такой неожиданности, – подсказал студент.

– Ну да, то есть не от неожиданности, потому что я знал очень хорошо, что могу увлечь публику своею игрой, а просто от… от волнения.

– Господа, один момент внимания! – поднял руку Афоня.

– Сию минуту, Афоня, – подскочил Андрюша к брату. – Я хочу только доказать Сержу, что он ошибается…

– Молчи, – шепнул ему Афоня. – Ты со своею страстью к театру все забыл…

– Pardon! Pardon! – стушевался тот, отлетая к венгерке, снова засевшей за чайный столик.

– Господа! – возвысил голос Афоня, – двадцать пять лет тому назад…

– Постой, – прервал его Кулебякин. – Дай вспомнить, что было двадцать пять лет тому назад!.. Нет, ничего не помню, можешь продолжать…

– А я помню, – проговорил с грустью Набегов, – двадцать пять лет тому назад меня везли из далекой провинции в Москву… оторвали от родной семьи, от родных полей и лесов, от всего, что так дорого каждому ребенку, и увезли в школу… Продолжайте, Афанасий Андреевич!

– Двадцать пять лет тому назад, господа, появился на свет новый гражданин, – продолжал Афоня.

– Знаю, знаю! – подлетел к нему Андрюша. – Родился ты, Афоня! Друзья мои… pardon, Афоня… выпьем за здравие новорожденного.

– Можно, – философски ответил Набегов. – Кстати, и крюшон готов… Надеюсь, что коммерсант новейшей формации, милейший Михаил Михайлович Кулебякин, возьмет на себя труд налить заздравные чаши…

– Готово, утешитель мастеровщины! – ответил Кулебякин, наливая торопливо фужеры. – Господа, берите бокалы и пойте здравицу…

– Здравицу! Здравицу! – подхватил Андрюша, отчаянно жестикулируя руками и головой. – Берите стаканы и…

Слава нашему другу Афоне,

Свет Андреевичу

Сла-ава!..

– Друзья, подхватывайте! же ву при!

– Сла-а-а-ва! – подхватили друзья и, чокаясь с новорожденным, отхлебывали напиток из фужеров и подпевали Андрюше, который диким фальцетом желал брату «никогда не стариться»…

В садике засверкали китайские фонари, и компания холостежи перешла с террасы на чистый воздух, куда прислуга перенесла и стол, и напитки… Кулебякин уже раскис от крюшона. Он подсел к громко хохотавшей Мурке и, колотя себя по груди кулаком, молол ей всякий вздор, какой только может взбрести на ум человеку, у которого шумит в голове, и напевал в антрактах известные строфы из кафешантанного романса.

Страстно жду я

Поцелуя…

Поцелуй меня!

Мурка хлопала его по рукам своими пальчиками и хохотала, посматривая на Сергея.

Афоня и Андрюша спорили с Благодаровым о какой-то лошади, взявшей приз на скачках, а Сергей, у которого от выпитого вина заалели щеки, упорно всматривался в Набегова, смотревшего с иронической улыбкой на споривших молодых людей

– Скажите, пожалуйста, – нагнулся к нему Сергей, – вы не знаете, что за личность господин Благодаров?

– Благодаров? – переспросил тот. – А черт его знает! Вы удивлены?

– Разумеется.

– Не удивляйтесь. Сейчас видно, господин студент, что вы, как говорит Афоня Аршинов, не в курсе их жизни. В свете, в том свете, в котором вращается наша золотая молодежь, вы встретите сотни таких экземпляров, как господин Благодаров. Их знают только по фамилии, им пожимают при встрече руку, с ними бражничают по загородным дебрям и весям, пьют брудершафты и… и совсем не беспокоятся о том, как и чем существуют эти господа Благодаровы: получают ли они пенсию от испанского короля или живут на счет королей, которых делают в пользу воспитательного дома. Господа Благодаровы – тоже продукт столичной жизни. Они, как мухи, льнут к купеческим сынкам и, как мотыльки, летят на ослепляющий свет золота. Лучшие из них – едят и пьют за их счет, занимают у них по мелочам и в благодарность знакомят с разными дивами полусвета; худшие – завлекают их, как пауки, в свои сети, ощипывают самым нахальным образом и зачастую вовлекают в такие аферы, которые кончаются грандиозным скандалом…

– И таких лиц терпит общество?

– Терпит? Ха-ха-ха… отводит им самое почетное место, и, когда такой экземплярчик сядет на скамью подсудимых, все начинают удивляться… своей простоте и глупости. Этого франта я не знаю. Я встречал его с Андрюшей всего раза два-три, но полагаю, что он от остальной своей братии паразитов далеко не уехал… Знаю, что ему известны все закулисные тайны всех московских красавиц, – каким образом он узнает это, ведает Аллах, бывает везде и всюду, сидит всегда в первых рядах кресел, знаком со всеми и вся, а чем живет и как живет – не знает никто, даже его первый друг Андрюша Аршинов…

– Я не думаю, чтоб Андрюша подружился так с человеком сомнительной репутации.

– Все может быть. Но я на этот счет придерживаюсь особого мнения. На всякого мудреца, говорит пословица, довольно простоты, а на таких мудрецов, как ваши кузены, довольно и глупости…

– Господа! Серж! Набегов! – крикнул Андрюша. – Что ж вы лениво пьете? Крюшон сделан на славу, а вечер так хорош, что невольно хочется выпить…

– Не беспокойся, мы пьем!

– Не пьете, а шепчетесь, как заговорщики.

– Во-первых, мы говорим, а не шепчемся, – оборвал Андрюшу Набегов.

– Не секрет, о чем?

– О женщинах, – пошутил тот.

– О женщинах? Господа, они говорят о женщинах! Серж, пуританин, Набегов – этот отъявленный идеалист…

– Мы и говорим об идеальных женщинах, – поддразнил Афоню Сергей.

– Идеальные женщины? – загрохотал Афоня. – Где они? Покажи, Сережа, я их не вижу что-то.

– Здесь, разумеется, ты их не найдешь, надо искать дальше.

Афоня взглянул на Благодарова. Тот плавно качнул головой и повернулся к Сергею.

– Извините, Сергей… Сергей… Сергеевич… кажется?

– Иванович, господин Благодаров.

– Иванович? – не то спросил, не то подтвердил блондин, закручивая с улыбкой усики. – Сергей Иванович! – повторил он, прищуривая на студента свои голубые глаза. – Извините меня, пожалуйста, я живу в Москве давно, знаю многих женщин, но… идеальных не встречал… Идеально красивых – пожалуй, но идеальных ен tout genres[13], как пишется на вывесках, встречать не приходилось… покажите нам такую, и мы с Андре молиться на нее станем.

– Да, Серж, – подхватил, захлебываясь, Андрюша, – покажи… Я не говорю про тех, которых мы не знаем, может быть, таковые и пребывают в неизвестности, но из наших общих знакомых, – с ударением проговорил он, – я не знаю ни одной… пароль донер, ни одной… не правда ли, Афоня?

– Положительно ни одной! – с убеждением ответил тот.

– И тебе не стыдно, Афоня, говорить это? – вспыхнул Сергей.

– Нисколько. Я знаю милых, красивых, умных женщин, но идеальных во всех отношениях – не знаю ни одной. Ну, то есть, буквально ни одной… покажи, покажи мне хоть одну!

– Постой, ты говоришь глупости… Твоя сестра Аня…

– Моя сестра – девушка, а мы говорим про женщин.

– Именно про женщин, Сергей Иванович, – кивнул головой Благодаров, лениво поднося к губам фужер. – Я женщин всех знаю!

– Значит, далеко не всех знаете.

– Абсолютно всех. Хотите, я вам их пересчитаю по пальцам? Артемьева – раз, Антропова – два, Андреева – три, Тюфякова – четыре.

Сергей вздрогнул.

– Вы и Тюфякову знаете? – спросил он дрожащим от волнения голосом.

– Тюфякову? Еще бы не знать! Ее любовник, присяжный поверенный Дремалин, мой друг и приятель.

Сергей почувствовал, как вся кровь бросилась ему в лицо. Он вскочил, как ужаленный, и, сжимая кулаки, медленными шагами направился к Благодарову.

Наступила мертвая тишина. Только слышно было, как под ногами Сергея хрустел песок, которым были усыпаны дорожки, и летели из-под носков мелкие каменья.

– Вы лжете! – проговорил он, становясь перед Благодаровым, не изменившим ни на йоту своей небрежной позы.

Аршиновы переглянулись, венгерка с недоумением уставилась на студента.

– Вы лжете! – повторил Сергей. – Я не позволю вам кидать грязью в честную женщину!

– Тюфякова – честная женщина? – изумился Благодаров. – Да вы откуда это, господин рыцарь, приехали?

– Потрудитесь, милостивый государь, взять свои слова назад! – бешено крикнул Сергей, побледнев, как смерть.

– Никогда! – проговорил Благодаров, приподнимаясь со стула с тревожной улыбкой.

В воздухе мелькнула рука Сергея, и через секунду в саду раздалась звонкая пощечина.

Аршиновы с испугом вскочили со своих мест, а венгерка бросилась на террасу. Только Набегов отхлебнул с удовольствием из фужера и проговорил своим ровным спокойным голосом:

– Бис!

– Негодяй! – крикнул Сергей, задыхаясь.

Прошло две-три секунды, прежде чем Благодаров пришел в себя. Он отбросил в кусты стул, на котором сидел, и, сверкая глазами, бросился на Сергея с бутылкой, схваченной со стола.

Аршиновы и Кулебякин схватили его за руки.

– Пустите, – ревел он, вырываясь, – я проучу этого выродка… этого…

Афоня хотел было зажать ему рот, но было поздно.

Благодаров вышел из себя и сыпал ругательства, как горох.

Сергей снова ринулся к нему, но его остановил Набегов.

– Оставьте эту скотину, видите, он пьян! – проговорил Набегов.

– Но вы слышали, что он сказал? Он затронул честь моей матери, этого я ему не прощу, вы, мерзавец! – крикнул он, подбегая к Благодарову, которого старались успокоить Аршиновы. – К барьеру, негодяй! Слышишь?

Сергей плюнул прямо в лицо Благодарова и, шатаясь от волнения, бросился на террасу за фуражкой.

– Серж, друг мой! – кинулся за ним Андрюша с растерянной физиономией. – Останься, это пустяки.

– Пустяки? Андрюша, я тебя не понимаю.

– Ну, разумеется, Серж… человек выпил лишний стакан вина и только… И затем, ты первый оскорбил его, дав ему пощечину.

– Таких мерзавцев пощечины не оскорбляют…

– Извини, во-первых, он – прекрасный человек, а во-вторых, мой друг.

– Жалею тебя, пусти меня!

– Погоди, Серж, надо же объясниться, черт возьми! Это такой скандал, и где же, в доме такого прелестного существа, как Мурка. Она, бедняжка, чуть не умерла со страха, но дело не в ней, а в том, что ты первый нанес оскорбление Благодарову, совершенно не заслуженное им.

– Как? Значит, по твоему мнению, клеветать на честную женщину он имел право?

– Да кто тебе сказал, что это клевета? Кто? Кому не известно, что у Тюфяковой есть друг?

– Друг и любовник – разница громадная.

– Ну, он немножко резко выразился, только и всего, но суть останется все та же; а почему, наконец, у Тюфяковой не может быть любовника? Что она, стара или сделана из мрамора?

– Но это ложь, Андрей.

– Но это правда, Сережа.

– Как? И ты? И ты клевещешь на нее?

– Ах, Серж! Как ты отстал от жизни! Все говорят!

– И ты повторяешь эту мерзость за всеми? И кто, наконец, эти все? Такие же негодяи, как и твой друг Благодаров… Прощай!

– Я не удерживаю, Серж, тебя… потому что такой скандал… мы, право, этого не ожидали… и потом, ты так взволнован, что… тебе ничего сказать нельзя… но Тюфякова, мой друг, право, не стоит того, чтобы из-за нее ссориться с хорошими людьми.

Сергей молча сбежал с террасы и пошел по дорожкам к калитке.

Его нагнал Набегов.

– Сергей Иванович, – окликнул его Набегов, – если вам понадобятся секунданты, я к вашим услугам… вот мой адрес.

– Благодарю вас! – остановился Сергей, пожимая крепко ему руку.

– Хотя я, если б был на вашем месте, не стал бы и рук марать о такую дрянь, как этот ресторанный франт… поверьте, он завтра же прилетит к вам с повинной.

– Нет, Набегов, таких оскорблений не прощают… На Тюфякову он мог клеветать, предполагая, что ни один из нас не заступится за нее, но, оскорбляя мою мать, он знал, что здесь нахожусь я, ее сын, значит, это оскорбление он бросил мне в лицо с предвзятою целью.

– В пылу раздражения можно бог знает что сказать.

– И вы защищаете этого мерзавца?

– Я защищаю? Плохо же вы меня знаете! Если б я имел власть, я давно бы перевешал всех этих мерзавцев… я жалею вас и не хочу, чтоб вы погибли от руки первого встречного проходимца… Будьте осторожны… я не верю, чтоб вы нужны были Благодарову… Благодаровы, благодаря своему темному существованию, сами боятся скандалов и всегда первые стараются улизнуть из компании, в которой развязываются языки и руки… Благодаровы хорохорятся, как петухи, но на скандал не лезут… если же этот устроил скандал и оскорбил вас, как вы говорите, с преднамеренною целью, значит, – его заставили это сделать… кому-нибудь нужно было втянуть вас в грязь.

– Но кому? Я никого не знаю… не Афоня же с Андрюшей?

– Ищите… когда вы успокоитесь, может быть, и найдете людей, которым выгодно замарать вас.

– Сережа! – окликнул Сергея Афоня, подбегая к калитке. – Ты уходишь?

– И ты спрашиваешь?

– Прости, что так вышло все неожиданно, – заговорил Афоня, хватая за руки студента, – я так огорчен… ты понимаешь меня?

– Пожалуйста, не беспокойся, Афоня… мне грустно только, что это случилось у тебя.

– Ну да, и это само собой разумеется, но… я тут ни при чем… Благодаров – приятель Андрея, я никак не ожидал такого свинства с его стороны… Даю тебе слово, что после этого я не протяну ему руки… Это черт знает, что за человек… и потом, в день моего рождения… согласись сам, что такой сюрприз никакому новорожденному приятен быть не может.

Лица Афони в темноте не было видно, но в его голосе совсем не чувствовалось ни тревоги, ни негодования.

Словно молния, блеснуло в уме Сергея какое-то смутное подозрение. То же самое подозрение явилось и у Набегова.

Он затянулся папироской и на секунду осветил голову Афони. Афоня улыбался.

Это заметил Набегов и надвинул на глаза шляпу, лепившуюся у него на затылке.

– Я провожу вас, – сказал он Сергею, – мы, кажется, с вами по одной дороге.

– Как, и вы уходите? – схватил его за руку Афоня. – А ужин? Этого нельзя… ну, он, я понимаю… а вы…

– Ужин, приправленный оскорблениями и оплеухами, и мне не по вкусу, – ответил он, освобождая свою руку. – Я удивляюсь одному только, Афанасий Андреевич, как вы не вышвырнули этого негодяя на улицу за все оскорбления, нанесенные вашему брату.

– Он мой гость… я не мог сделать этого… для меня гости равны, – заговорил Афоня, подыскивая более веские аргументы к оправданию.

– Значит, вы признаете себя солидарным с этим дорогим для вас гостем?

– Что вы, что вы… это так просто… выпили лишнее… и потом, начал Сергей… Не вступись он за Тюфякову, которая, во всяком случае, не стоит того, чтобы за нее рисковать чем-либо, ничего бы и не было… По-моему, Серж, ты поступил глупо… конечно, ты не в курсе нашей жизни.

– Оставим это, Афоня, и простимся, – остановил его Сергей.

– Постой. Я не хочу, чтобы ты ушел от меня… недовольным, что ли… я хочу выяснить дело…

– Оно уже выяснено.

– Далеко нет… ты горяч, ты вспыльчив, но ведь и другие могут быть вспыльчивыми и насказать черт знает чего… во всяком случае, ссориться из-за таких пустяков не следует. Благодаров – малый простой… он груб, но он… даю тебе слово, я все устрою.

– Вас никто и не просит устраивать, – прервал его Набегов. – С такими подлецами, как ваш Благодаров, устраивают дело по-другому: им плюют в рожу при каждой встрече и дают по рублю на платок, которым они могут вытереться…

– Господин Набегов, вы совсем не знаете Благодарова…

– Спорить с вами не стану и постараюсь совсем не знать таких господ, как ваш Благодаров… bona sera, signor[14] Аршинов!

– Серж, надеюсь, ты… не поставишь мне в вину происшедшего… клянусь, если б я знал, что выйдет такое… такая неприятная история, я и не подумал бы приглашать Благодарова… да я, кажется, и не пригласил его… Разумеется, нет… Это Андрей его привез… ну, конечно, Андрей… Надеюсь, Сережа, что это глупое недоразумение не отзовется на наших дружеских отношениях.

– Напрасно ты беспокоишься, Афоня. Я не виню тебя ни в чем.

– И ради бога не говори ничего своей маман… она женщина деликатная… мы должны щадить женщин, Серж! Во всяком случае, ты должен согласиться со мной, что язык пьяного не может отвечать за голову… и, наконец, тетя так стоит высоко в общественном мнении…

– Довольно, Афоня, иди к своим гостям! Прощай!

– Прощай, Серж… Ах, как все это глупо вышло!.. Ты не можешь себе представить, как я расстроен случившимся… Набегов, вы, кажется, и не простились ни с кем?

– Скажите, что я извиняюсь… если только нужно кому-нибудь мое извинение… и затем, наверно, завтра же столкнусь где-нибудь со всеми… До свидания!

Набегов догнал Сергея и пошел с ним по переулку.

Минуты с две они шли молча. Каждый занят был своими мыслями. Первый заговорил Набегов:

– Сергей Иванович, надеюсь, вы поняли все?

– Я? – очнулся студент. – Я ровно ничего не понял. Я чувствую только горечь оскорбления и больше ничего.

– Я вас понимаю. Такие минуты переживаются нелегко. Я прошу вас об одном: когда вы успокоитесь и будете в состоянии здраво судить о происшедшем, обратите особенное внимание на своих кузенов.

– На Афоню с Андреем? Я не считаю их причастными к тому, что произошло полчаса тому назад…

– Напрасно. А вам не приходила в голову мысль: какая была цель у Благодарова, которого вы совсем не знаете, нанести вам оскорбление? И откуда он мог знать прошлое вашей матери?.. Позвольте, позвольте, – остановил он студента, заметив его движение. – Я хотел сказать, как он смел выдумать прошлое вашей матери?

– Да, это все очень странно…

– Ага! Больше я вам ничего не скажу, а прощусь с вами и заверну налево. До свидания, Сергей Иванович… еще раз советую быть осторожным и… обратить особенное внимание на ваших милых братцев… а я всегда к вашим услугам!

Набегов повернул к «Яру».

Сергей взял извозчика и поехал домой, оглушенный и подавленный неожиданною развязкой холостой пирушки.

«И вот чем кончилось мое первое появление в свет!» – подумал он, всматриваясь в темневшие вдали силуэты строений.

Он мучительно переживал все подробности вечера, а в ушах звенело неотступно ужасное слово, брошенное Благодаровым…

«Неужели же это правда? – с ужасом думал он. – И зачем, для чего скрывали от меня эту правду?.. А она… любовник… не может быть… я не могу верить… и потом это… batard! Batard! Ведь это… незаконнорожденный… Я незаконнорожденный? Негодяй! Я его убью! Я не могу видеть больше человека, который смел так оскорбить мою мать! И зачем я уехал? Я должен был убить его на месте, раздавить, как подлую гадину… А если это правда? Если моя мать скрыла от меня? Ужасно!.. Ужасно!..»

Было за полночь, когда Сергей приехал домой. Он обошел кругом дачи и, войдя в черное крыльцо, встретил горничную с заспанным лицом.

– Мама спит? – спросил он шепотом.

– Почивают-с.

– А Аркадий Зиновьич?

– Не знаю-с. Слышала, что как будто вверху скрипело что-то, может, и не спят еще.

– Хорошо, я посмотрю, а ты можешь спать, Луша.

Сергей поднялся по узенькой лестнице в мезонин и прислушался к двери, из-под которой вырывалась узенькая полоска света.

– Аркадий Зиновьич, вы спите? – тихо спросил он, слегка стукнув в дверь.

В комнате раздался глухой старческий кашель, и минуту спустя щелкнул замок, и на пороге двери со свечкой в руках появилась фигура Подворотнева в халате.

– Сереженька! – с удивлением отступил старик. – Что случилось? Олимпиада Сергеевна захворала?

– Успокойтесь, милый Аркадий Зиновьич, мама спит, а я только что вернулся домой… Вы ложились спать, я помешал вам?

– Вот уж нисколько, Сереженька, во всех отношениях, не помешал. Читал книгу и размышлял о суете жизни человеческой. Да ты войди ко мне, что ж это мы на пороге разговариваем? Суета, все суета, друг мой, и в особенности тебе эта суета гадкой покажется, как начнешь собираться в дальнюю дорогу. Садись вот на стульчик, постой, я книжки сниму.

Старик поставил на стоявший возле кровати столик подсвечник и сел на кровать.

– Ну, рассказывай, как погулял, во всех отношениях, чем угощали? Да ты что это, друг мой, бледный какой? Выпил, поди, лишнее?

– Нет, Аркадий Зиновьич, я пил немного, а к вам зашел за правдой.

– За правдой?!

Подворотнев посмотрел из-под руки на своего любимца и засмеялся.

– Хватил, Сереженька, во всех отношениях, хватил; ну, да это ничего, уснешь, и весь хмель в сон уйдет.

– Аркадий Зиновьич, уверяю вас, я трезв совершенно. Меня оскорбили, ужасно оскорбили.

– Господи Иисусе! Да кто же, Сереженька, кто? Братья?

– Нет, не они, гость, но дело не в том, кто оскорбил меня, а в том, как меня оскорбили… Аркадий Зиновьич, вы знаете прошлое моей мамы?

Старик вздрогнул и испуганно посмотрел на студента.

– Прошлое твоей мамаши, Сереженька, всем известно, – проговорил Подворотнев, вскакивая с постели. – На нем никакого пятна нет, во всех отношениях нет, я двадцать с лишком лет живу у ней и знаю каждый день, каждый час ее жизни… Про людей, которые отреклись от мира, ни один негодяй не осмелится пустить клевету, а мы с ней – келейники, Сереженька… Как умер ее муж, а твой покойный родитель, так мы и затворились с ней в своей келейке и прикасались к мирянам ради тебя только, воспитать надо было, выучить, во всех отношениях, одна только и была забота, что о тебе. Если эту заботу людишки греховной считают, так мы с ней действительно грешили, но мало.

Подворотнев рассмеялся и закашлялся.

– Вы меня не поняли, добрый мой Аркадий Зиновьич, – сказал Сергей, пожимая худую и холодную руку старика, – или не хотите понять.

Старик откашлялся и снова с тревогой взглянул на Сергея.

– Сегодня меня назвали незаконнорожденным, вы понимаете это слово? Не-за-кон-но-рож-ден-ный, – с расстановкой проговорил Сергей, пытливо всматриваясь в старика.

– Какой же это негодяй смел сказать, во всех отношениях? – побледнел старик. – Кто? Ты молчишь? А! Я теперь догадываюсь, кто. Это дядя, да, больше некому, он только один знает да дед эту ужасную историю. Негодяй! Негодяй он, Сереженька! Во всех отношениях, негодяй! Да! Я завтра же пойду к нему и в глаза скажу: негодяй ты, Андрей Афанасьевич! Ни Бога у тебя нет, ни совести! Скажу! Я не боюсь его миллионов, мне не нужны его деньги да сладкие куски, которые он бросает своим прихлебателям! Скажу! Во всех отношениях, скажу! При всех, слышишь, Сереженька? В городе при всех осрамлю!

Старик весь дрожал от негодования и колотил кулаком подушку.

Сергей поднялся со стула и, шатаясь, подошел к старику.

– Значит, это правда? – прошептал он, схватывая за плечи Подворотнева. – Да говорите же, говорите!

– Сереженька, друг мой, успокойся, во всех отношениях. Сядь, Сереженька.

– Правда! Правда! Боже мой, и эту правду я должен был услыхать не от матери, а от какого-то проходимца… И вы… и вы… молчали, Аркадий Зиновьич… а я так уважал, так любил вас.

Сергей упал на стул и зарыдал.

Старик совсем растерялся. Губы его тряслись, глаза блуждали; он запахивал полы своего халатика и поминутно предлагал Сергею воды.

– Выпей, Сереженька, выпей, дружочек… Ах ты господи! Вот беда, вот беда! Сереженька, я тебе все расскажу, не плачь только… если б ты только знал, что вынесла твоя несчастная мать…

– Отчего она мне не сказала? Неужели она думала, что я стану ее меньше любить и уважать?.. Вы поймите, мне горько не то, что я незаконнорожденный… Мне больно и обидно, что я услыхал это от негодяя, которого я мог убить за правду!

– Сережа, не осуждай мать: она так тебя любит, так обожает, во всех отношениях, что поразить тебя этой правдой она не могла, и я не мог… Стыдились мы этого, Сереженька, боялись убить тебя… И хотели, во всех отношениях хотели, да все откладывали… кончит, думали, учение, карьер себе сделает, ну, тогда и можно… постарше, думали, будет, и не так ему чувствительно станет…

– Расскажите мне все, Аркадий Зиновьич, – успокоился немного Сергей. – У мамы же спрашивать у меня не хватит духу…

Старик подсел к студенту и взял его за руки…

На другой день Сергей проснулся поздно. Когда он вышел на террасу, где за чайным столом сидела Олимпиада Сергеевна, лицо его было и бледно, и сумрачно.

Он с каким-то странным любопытством посмотрел на мать, которая с особенною заботливостью наливала через ситочку чай в его стакан, и остановился в нерешительности… но это было дело одного момента… В следующий он бросился к матери, обнял ее крепко и поцеловал с такою нежностью, что у счастливой Олимпиады Сергеевны выступили на глазах слезы.

– Милый мой… садись, – проговорила она, привлекая к себе сына. – Не выспался? Да?

– Как тебе сказать, мамочка… и да и нет…

– Конечно, не выспался, ты ужасно бледен, Сереженька.

– Пройдет, мамочка… Ты знаешь, что я не привык… так долго сидеть в гостях…

– Ну, что там было? И кто был? Впрочем, мой милый, если не хочешь, можешь не отвечать на эти вопросы… весело ли, по крайней мере, провели время?

– Да… очень весело! – поспешил ответить Сергей и тотчас же покраснел: он в первый раз в жизни солгал матери.

– Ну, я очень рада за тебя… ты так мало пользуешься развлечениями. В ресторане были?

– Да… нет… то есть да!..

Олимпиада Сергеевна посмотрела сбоку на сына, усмехнулась и переменила разговор:

– А я весь вечер проскучала без тебя, Сереженька… Ходила в парк с Аркадием Зиновьичем, играла с ним в крокет даже…

– Аркадий Зиновьич в крокет заиграл? Это новость, – засмеялся Сергей.

– Старик просто не знал, чем меня занять. Я так привыкла к тебе, к твоим разговорам, к голосу, что не знала вчера, куда девать себя.

– Мамочка моя, хорошая! – обнял студент мать. – Как ты меня любишь, дорогая моя!

– Нет, Сереженька, это даже и не любовь, а что-то особенное, стариковская эта привычка, мой друг. Привыкнешь к известным людям, которые тебя всегда окружают, и затем, когда их нет, чувствуешь какую-то пустоту, скуку. Я вчера с ужасом подумала о том, что будет со мной, когда ты женишься.

– Жениться я не собираюсь, мамочка, и потом, кто же тебе сказал, если я женюсь, так непременно буду жить от тебя отдельно? Этого никогда, мамочка, не будет, никогда!

– Часто, мой милый, это не от нас зависит, – вздохнула Олимпиада Сергеевна.

– От нас, мама, и больше ни от кого, да я не женюсь.

– Будто? Неужели на весь век хочешь остаться холостяком?

– Почему ж бы и не так? Современные браки, мамочка, отбивают всякую охоту даже мечтать о семье… Например… Аня. Ты думаешь, она будет счастлива с бароном? Никогда! Брак, основанный какою бы то ни было стороной на расчете, редко приносит счастье вступившим в брак.

– Ты торопишься выводить заключения. Никто не может заранее сказать, будет их брак счастлив или несчастлив, шансов, по моему мнению, более за, чем против, и потом, почему ты берешь именно Аню, которая еще не выходила замуж, а не берешь людей, которые давно уже поженились? Я не спорю, есть и неудачные браки, но они все-таки очень редки.

– Напротив, очень часты, мамочка.

– Допустим, что ты прав, но из этого еще вовсе не следует, что ты должен остаться навек холостяком; встретится тебе в жизни девушка или женщина, которую ты полюбишь, и сам же ты станешь смеяться над холостыми.

– И не полюблю я никого, мамочка, и не женюсь никогда, напрасно ты стараешься меня убедить в противном.

– И не полюбишь? – с насмешливою улыбкой переспросила сына Олимпиада Сергеевна.

– И не полюблю! – потупился Сергей в стакан.

– И ты справлялся об этом у своего сердца, мой милый?

– Справлялся, – отрывисто проговорил Сергей.

– И оно тебе сказало, что никогда и никого не полюбит?

Студент молчал.

Олимпиада Сергеевна ласково взяла руку сына и нагнулась к нему.

– Полюбит, Сережа, и скоро полюбит, если только уж не любит!

– Мама, ты ошибаешься.

– Я первая буду жалеть об этом… Да! Ты не забыл, конечно, что завтра мы должны ехать к Тюфяковой?

Студент отодвинул нервно стакан и нахмурился.

– Я… я не поеду, мамочка.

– Ты не поедешь? – удивилась Олимпиада Сергеевна. – Почему?

– Так, не хочу, просто не хочу, поезжай одна.

– Но ведь ты дал ей слово, мой милый.

– Я помню, но я не могу ехать, придумай что-нибудь, скажи, что я занят, болен, – что хочешь, мамочка, только избавь меня от этой поездки.

– Сережа, ты не откровенен.

– Не могу, мама, просто не могу.

– Странно, очень странно, я думала, что эта поездка доставит тебе удовольствие.

– Ровно никакого, слышишь, никакого!

Студент встал из-за стола и зашагал по террасе.

– Но почему вдруг такая перемена, Сережа? – подняла изумленно голову Олимпиада Сергеевна. – Мне казалось, ты был так доволен, когда познакомился с ней, что она заинтересовала тебя.

– Пожалуй, и так, но… завтра я все-таки к ней не поеду. Если ты хочешь непременно знать почему, – изволь, я скажу: мне там будет скучно, я лучше проскучаю дома.

– Скучно? С Еленой Аристарховной скучно? – всплеснула руками Олимпиада Сергеевна. – Сережа, твоя отговорка никуда не годится, придумай другую.

– И придумывать, мамочка, не стану. Не поеду и кончено.

– Как мне толковать твое нежелание ехать, мой милый? – подошла к нему мать.

– Как хочешь мама, только, пожалуйста, оставь меня в покое, – раздражительно проговорил Сергей.

– Хорошо! – пожала она плечами. – Поеду одна!

– Ты женщина, мамочка, тебе не скучно будет говорить с ней, а я-то буду при чем, скажи сама? – понизил он тон, целуя руку у матери.

– Неужели ни при чем?

– Ты сомневаешься? Ах, мама, если б ты знала…

– Что? Говори.

– Ничего… положительно… я уважаю Елену Аристарховну… очень рад был познакомиться с ней, но… продолжать это знакомство не считаю нужным.

– Я не спрашиваю тебя, почему ты не хочешь видеть Тюфякову, но раз ты не желаешь продолжать с ней знакомства, я не поеду к ней сама.

– Этого не надо делать, мамочка… ты и я…

– Одно и то же, мой милый.

– Нет… У меня могут быть совсем иные взгляды на жизнь и людей, чем у тебя, и я не вправе лишить тебя удовольствия быть знакомой с людьми.

– Я не ищу знакомств, ты это знаешь, но, если ты хочешь знать правду, Тюфякова – единственный человек, с которым приятно вести знакомство… Это такая симпатичная, такая хорошая женщина!

– Ты уверена в этом, мамочка?

– Уверена! Этого мало, мой милый… Я полюбила ее… ну, как может любить мать свое дитя.

– Да? И ты думаешь, что сердце твое не обманывает тебя?

– На этот вопрос, Сережа, ответить трудно… Я могу и солгать…

– Ну вот, видишь, как иногда легко обмануться! – с горечью проговорил Сергей, обнимая за талию мать.

– Кто ж тебе сказал, что я непременно обманываюсь в Тюфяковой?

– Никто, но у меня есть что-то, что говорит не в ее пользу… Я сам хочу разубедиться в этом, мамочка, и поэтому прошу тебя – поезжай к ней и потом скажи, все скажи, мамочка… Заметь все… женщины, говорят, во сто раз наблюдательнее мужчин… Ведь ты мне скажешь правду, да?

– И ты спрашиваешь еще меня об этом! – говорила Олимпиада Сергеевна, целуя сына.

– Мерси, мамочка! Ты ангел, дорогая моя… и как я люблю тебя… Сегодня даже я люблю тебя больше, чем прежде!..

– Потому, вероятно, – засмеялась она, – что я еду к Тюфяковой одна?

– Не поэтому, мама, совсем не поэтому… До свидания, моя дорогая, я пойду работать!

Сергей с чувством обнял растроганную Олимпиаду Сергеевну и отправился в свою комнату.

– А к вам письмо прислали-с, – доложила ему горничная, едва только тот успел сесть за рабочий стол.

– От кого?

– Не могу знать-с; посланный говорит, что вы знаете, от кого.

Сергей разорвал конверт, написанный совершенно незнакомою ему рукой, и, прочитав подпись, задрожал от злости.

– Негодяй! – сорвалось у него.

Письмо было от Благодарова. Оно было кратко и нахально.

Сергей прочитал его, скомкал и крикнул горничной:

– Скажите посланному, что я пришлю ответ!

Горничная вышла.

– Негодяй! – дрожа от волнения, проговорил он и, расправив письмо, прочитал его снова.

«Милостивый государь, – стояло в нем, – приношу вам повинную за недоразумение, происшедшее вчера между нами, хотя и считаю себя оскорбленным более, чем вы. Все сказанное мною относительно вашей мамаши я беру назад, ибо хорошо понимаю, что имя матери для сына должно быть священно и чисто, как кристалл. Что же касается госпожи Тюфяковой, то я, при всем моем желании сделать угодное вам и вашим кузенам, могу только подтвердить то, что мною уже было сказано. Et voila tout[15], как говорит в оперетке бедный Ионафан. Остаюсь, впрочем, всегда к вашим услугам Аркадий Благодаров».

– Негодяй! – проговорил снова Сергей. – Он сам напрашивается на револьвер!

Студент сунул письмо в карман, надел фуражку и, сказав матери, что у него есть дело в Москве, покатил разыскивать Набегова.

Тюфякова только что возвратилась с предобеденной прогулки из парка и застала у себя на террасе неожиданного гостя – Андрея Афанасьевича Аршинова.

– Не ожидала! Совсем не ожидала! – говорила она, увидав мощную фигуру Андрея Афанасьевича, сходившего к ней навстречу с террасы. – Мерси! Вы давно меня ждете?

– Только сейчас приехал, добрейшая Елена Аристарховна, – расплылся в сладкую улыбку Аршинов, припадая к ее руке. – Как ваше драгоценное здоровьице? Жена вам кланяется, дети.

– Мерси, мерси! – кивнула та головкой, быстро вбегая на террасу. – Садитесь, Андрей Афанасьевич, очень рада вас видеть.

– За ласку и теплое слово – душевное вам спасибо… А у вас тут рай.

– А у вас разве хуже?

– Помилуйте, хорошо и у нас, но… такой богини нет! – вздохнул Аршинов, подсаживаясь к Тюфяковой.

– И вы комплименты говорить научились? – удивилась та.

– Должное воздаю-с, а не комплиментирую-с, хе-хе-хе… Куда уж нам, старикам, за молодыми гнаться!

– Не хотите ли красного вина стакан? – проговорила Тюфякова, схватывая колокольчик.

– Мерси-с, если же вы так хотите, могу, но… право, напрасно беспокоитесь.

– Какое беспокойство… Ну, что ваши? – спросила она, отдав приказание горничной.

– Благодарю вас, все в надлежащем виде обретаются.

– Что Аня? Ах да! Я и не поздравила вас… Слышала и порадовалась за нее: мне кажется, она делает очень хорошую партию.

– Мерси… думаю, что лучшей партии и придумать трудно, а там… все зависит от Бога-с!

– Разумеется… ну, она очень счастлива?

– И говорить нечего… прыгает, как коза, и на своего барона не наглядится.

– Я очень рада за нее, она такая милая, такая хорошая.

– У меня, не в похвалу сказать, Елена Аристарховна, все дети, благодарить Бога, один другого лучше… А я к вам с просьбой приехал, просить на благословение, не откажите.

– С удовольствием, мне так симпатичны все ваши, что я с наслаждением приеду к вам всегда.

– Очень тронут-с, поверьте, что такие же симпатии и мое семейство питает к вам.

– Благодарю вас. Когда же вы надумали благословить Аню?

– В будущий четверг, будут только свои, так сказать, родственники, вас я считаю за родную, и поэтому простите, что я без всяких церемоний вас зову.

– Напротив, мне очень лестно, – проговорила Тюфякова, протягивая руку Андрею Афанасьевичу. – Значит, у вас гостей будет не очень много?

– В весьма ограниченном числе… С нашей стороны кто же? Ну, вы-с, затем, мой кум, две кумы, потом два-три человека близких друзей и больше никого.

– А Олимпиада Сергеевна с сыном? – с удивлением спросила Тюфякова.

Аршинов отвалился на спинку стула и сложил руки на колени.

– Они не будут-с! – спокойно проговорил он и потянулся за бутылкой вина.

Наступило небольшое молчание.

Тюфякова вопросительно смотрела на Аршинова… Аршинов, не торопясь, налил из бутылки вина в стакан, сделал длинный глоток и, почмокав с удовольствием, посмотрел на свет вина.

– Прекрасный лафит… прекрасный-с! – проговорил он, с улыбкой смотря на Елену Аристарховну. – И выдержан хорошо, и аромат чудный… От Леве или собственной выписки, многоуважаемая Елена Аристарховна?

– Вино? Оно из погреба моего покойного мужа… а откуда он взял его – право, не знаю… Так Олимпиада Сергеевна у вас не будет?

– На благословении? Нет-с, не будет…

– Но… она… здорова?

– Кажется…

Аршинов сделал новый глоток и отвалился.

– Почему вы предполагаете, что она нездорова? – спросил он, ласково смотря на Тюфякову. – Разве вы слышали, что она захворала?

– Я ничего не слыхала, Андрей Афанасьевич, но, извините, мне кажется странным, даже очень странным, что такая близкая вам родственница, как Олимпиада Сергеевна, не будет у вас на семейном празднике…

– Конечно, со стороны это странным кажется, я понимаю вас, – поспешил ответить Андрей Афанасьевич, напуская на себя серьезный вид. – Но… бывают такие случаи, когда нельзя пригласить даже и самых ближайших родственников…

Аршинов, не торопясь, достал из портсигара регалию, обрезал ее гильотиной и закурил.

Тюфякова молча смотрела на эволюцию Аршинова и терзалась тревожным любопытством.

– Бывают случаи, многоуважаемая Елена Аристарховна, когда и отца родного нельзя приглашать на известные торжества. Я лично против Олимпиады Сергеевны ничего не имею, потому что я смотрю на все гораздо шире и с человеческой точки зрения, но, для соблюдения известных приличий, я должен свои взгляды положить на время в карман.

– Вы говорите загадками, Андрей Афанасьевич… Я, разумеется, не имела никакого права вмешиваться в ваши родственные отношения…

– Напротив-с! – прервал Аршинов Тюфякову, схватывая ее руку, разглаживавшую морщинки скатерти. – Напротив-с! Вы больше, чем кто-либо другой, имеете право на все-с… потому что я так вас люблю и уважаю, что… ну, просто считаю вас за родную!.. Клянусь вам всем святым, Елена Аристарховна, что ближе вас, после моей семьи, у меня никого нет… – Андрей Афанасьевич прослезился и крепко сжал руку вдовушки. – Вы меня простите, что я так откровенно высказал, и не подумайте, что я из каких-нибудь целей.

– Помилуйте, Андрей Афанасьевич, я очень, очень вам благодарна за ваши симпатии, которых я ничем не заслужила.

– Вы не заслужили? С вашим умом? С вашим сердцем? – воскликнул с пафосом Аршинов, сжимая руку Тюфяковой так, что на ней выступили красные пятна. – Да таких женщин, как вы, на свете днем с огнем не сыщешь, нет их! Нет их, Елена Аристарховна.

Тюфяковой стало неловко от такой неожиданной лести. Она высвободила свою руку из рук Аршинова и подула на нывшие от крепких пожатий пальцы.

– Мерси, Андрей Афанасьевич, за доброе ко мне расположение, но я все-таки не понимаю…

– Почему у меня не будет Олимпиады Сергеевны? – подхватил Аршинов, подвигаясь со стулом к Тюфяковой. – В этом заключается тайна-с, тайна для других, конечно, но не для вас, потому что я вас считаю за родную и уверен, что вы не вынесете этой тайны на улицу.

– Тайна?! – с удивлением спросила Тюфякова.

– То есть не тайна, а… как бы вам сказать… дело в том, что жених Анечки высокого происхождения, незапятнанной репутации и самых нравственных взглядов на жизнь, а между тем, как мне передали сыновья, до него каким-то образом дошли слухи о… о прошлом Олимпиады Сергеевны.

– О прошлом Олимпиады Сергеевны? – широко раскрыв глаза, проговорила Тюфякова.

– Да-с, ну, теперь я на вас сошлюсь, – могу ли я пригласить на семейный праздник женщину, небезукоризненное прошлое которой известно жениху? Я должен щадить его деликатные чувства, не правда ли?

– Я все-таки решительно не понимаю вас, Андрей Афанасьевич! – дрожавшим голосом проговорила Тюфякова. – У Олимпиады Сергеевны прошлое небезукоризненно, говорите вы?

– Увы! – со вздохом ответил Аршинов, складывая руки на желудке.

– Я не верю.

– К сожалению, это правда-с, грустная правда, но действительная. Я лично смотрю на это другими глазами, но люди, свет, что прикажете с ними делать? Людей, многоуважаемая Елена Аристарховна, не переделаешь, люди – всегда люди! – Аршинов качнул головой и потянулся за стаканом. – Вам, достоуважаемая, я расскажу, в чем дело, дабы вы знали, что я никоим образом, при всем моем желании, не могу пригласить Олимпиаду Сергеевну с сыном на свой семейный праздник.

– И Сергей Иванович тоже грешен? – с усмешкой спросила Тюфякова. – Что же они сделали? Убили кого? Ограбили?

– Ни того, ни другого… дело в том-с, что… Олимпиада Сергеевна, будучи женой моего среднего брата Ивана, из-под венца ушла к младшему брату Сергею. Поняли-с?

– Что же в этом преступного? – проговорила вдовушка, с удивлением смотря на серьезное лицо Аршинова.

– Как? Вы… находите, что это… хорошо? – не удержался Андрей Афанасьевич, вспыхивая до корней волос.

– Ни хорошего, ни дурного в этом я не нахожу. Если она сделала так, значит, она должна была сделать так, значит, ее заставили сделать так, а не иначе… я мало знаю Олимпиаду Сергеевну, Андрей Афанасьевич, но знаю настолько, что не могу считать ее дурною женщиной… напротив, я ее очень люблю и уважаю…

– И я ее не осуждаю, добрейшая Елена Аристарховна, – поправился Аршинов. – Я вам говорил, что смотрю на такие дела гораздо шире… но люди, люди… ах, эти люди!

– А какое вам до них дело? Вы же сами-то убеждены, что Олимпиада Сергеевна не сделала ничего противного человеческой совести?

– Я, конечно, но…

– И вы знаете ведь, что заставило ее сделать такой ужасный шаг? Да?

– Обыкновенно, романы-с! – пожал плечами сбитый с толку Аршинов. – Она, изволите видеть, благоволила к младшему брату, а старики женили на ней среднего брата…

– Женили! Другими словами говоря, совершили насилие? И вот за то, что женщина протестовала против такого насилия, вы… Давно это было?

– Да около двадцати пяти лет тому назад…

– Двадцать пять лет тому назад? И вы до сих пор не можете простить ей это! Вы! Христианин!

– Я говорил уже вам, что я лично против ничего не имею, но… барон… согласитесь сами…

– И барон ваш глуп… извините, Андрей Афанасьевич, он ваш будущий зять.

– Ничего-с, помилуйте, – проглотил тот пилюлю. – У всякого свои принципы и взгляды.

– Я не спорю. Я только жалею тех людей, которые чувства справедливости и гуманности приносят в жертву глупейшим предрассудкам.

– Что делать, глубокоуважаемая, мы живем именно среди таких людей и волей-неволей должны подчиняться их желаниям.

– Я первая не стану.

– Вы – другое дело. Вы вольный казак и вольны делать что вам угодно, но я для счастия своей дочери, как любящий отец, должен жертвовать многим.

– Я вас понимаю.

– Я не осуждаю Олимпиаду Сергеевну, избави меня Бог, – она сама вам, если хотите, подтвердит, что в течение этих двадцати пяти лет я ни разу ей не намекнул о событии, которое на нас на всех в то время наложило такую некрасивую тень. На нас показывали пальцами, чуть не в глаза насмешки делали, а мы ни одним словом не позволили оскорбить Олимпиаду Сергеевну.

– Это делает вам честь.

– Но все-таки скажу, что ей этого делать не следовало бы, потому каждая умная женщина должна предвидеть, что грех родителей всем своим грузом на детей ляжет. Ну, вот теперь возьмем Сережу, ее сына: ну что его за жизнь, позвольте вас спросить? Всякая дрянь может ежеминутно его оскорбить, и он защищаться даже не может.

– Чем же его могут оскорбить?

– Да как угодно, так и оскорбят. Да не далее, как вчера, был он в каком-то ресторане с моими сыновьями… К ним присоединился какой-то общий знакомый, и в результате вышло то, что этот общий знакомый публично назвал Сергея «незаконнорожденным».

– Это ужасно!..

– А что вы сделаете с нахалом? Ударите? Ну, ударьте, а потом что? Завтра вас другой назовет, послезавтра – третий… Ну, и деритесь, стреляйте, разбивайте лоб об стену, а все вы «незаконнорожденный», и всякий это знает, и всякий вам при удобном и неудобном случае эту подлость сказать может.

– А разве Сергей Иванович незаконнорожденный?

– Разумеется, добрейшая Елена Аристарховна. Я ведь вам уже докладывал, что Олимпиада Сергеевна из-под венца ушла. Юридически, конечно, он законный, но де-факто, как говорят адвокаты, совсем из другой оперы.

Тюфякова задумалась. Ей стало невыразимо жаль и Олимпиаду Сергеевну, и Сергея. В особенности последнего. Она инстинктивно понимала, что должен был он постоянно чувствовать, зная свою беспомощность против оскорблений, которые первый встречный мог нанесть ему во всякое время.

«Так вот почему он не бывает нигде, – подумала она, истолковывая по-своему его отвращение и не зная, что сам Сергей до вчерашнего дня не подозревал о своем незаконном происхождении. – Бедный мой… милый, хороший! Что ты должен чувствовать, зная, что всегда над тобою висит дамоклов меч».

Аршинов стал прощаться, взяв с Тюфяковой слово приехать на благословение Ани.

Он был очень доволен своим визитом к вдовушке. Ее задумчивость, разумеется, он истолковал в свою пользу.

«Небольшая сласть, голубушка, – выйти замуж за незаконнорожденного! – думал он, подпрыгивая на пружинном сиденье коляски, – как бы он тебе ни нравился, а замуж не пойдешь! Нет-с! Знаем мы вас, умниц! На словах-то вы все благородство девяносто шестой пробы исповедуете, а чуть дойдет дело до решительного момента, и сбрендите. Отличный клин я в голову теперь насчет Сергея забил! Дрянь-мальчишка, вздумал тоже со мной бороться, за тюфяковскими миллионами лезть, не для тебя они приготовлены, голубчик! Миллионы-то нам самим нужны, и на что они ему? – философствовал игриво настроенный Андрей Афанасьевич, раскланиваясь со знакомыми, катившими на прогулку в парк. – Прописывать больным акву дистиляту и без денег можно, а мне дело без них вести нельзя, нельзя-с, Сергей Иванович! Извините, пожалуйста! – Аршинов даже шляпу приподнял, чем немало удивил летевшую ему навстречу какую-то кокотку, вообразившую, что почтенный бородач раскланялся именно с ней. – Но какой ум у моей Мурушки, – продолжал восхищаться Аршинов, зажмуривая глаза. – Так быстро и ловко скомбинировать действия может только несомненно умная женщина. Удары нанесены – будем ждать победы! Но Благодаров с меня за битую рожу сдерет, чувствую, что сдерет. Все-таки благородная рожа, а не какая-нибудь мужицкая! Ах, дети, дети! Сколько из-за вас в жизни неприятностей испытаешь!»

Свалив все на детей, Андрей Афанасьевич вздохнул с облегчением и приказал кучеру завернуть к Яру.

Сергей Набегова не застал дома. Литератор, вопреки привычке литературной богемы селиться в различных «шамбр-гарни» и просто меблированных комнатах, снимал комнату со столом и мебелью в благородном семействе. Благородное семейство состояло из вышедшего на пенсию чиновника Просветова, его жены и двух зрелых девиц-дочерей, занимавшихся изящными искусствами, что-то вроде раскрашивания фарфоровых чашек и вышивания очень больших барашков на очень маленькие диванные подушки.

Дома Набегов бывал очень редко. Его то и дело уносило в провинцию, в самые захолустные городишки, где он останавливался в самой отчаянной гостинице, брал номер со всеми удобствами, то есть с косившими зеркалами, полуразрушенною мебелью и кроватью, начиненною в избытке клопами и прочими друзьями человечества.

Набегавшись по городу, он приходил в свой номер, спрашивал самовар и засаживался за работу на всю ночь. Под утро он засыпал на стуле и летел с первым поездом или в Москву, или в другой какой-нибудь более интересный город.

«Проветривая» себя таким образом, он приезжал в свою квартиру «гостем», гостил в ней день-два и затем, наговорив миллион комплиментов работе девиц, летел снова в какой-нибудь Чертоплесненск, где начиналась та же история с клопами и самоварами.

Девицы очень любезно приняли красивого студента и объяснили ему, что беспокойный литератор уехал утром из Москвы и обещался возвратиться домой дня через два.

Сергей написал ему записку и отправился домой. Сперва он было хотел просить Афоню быть его секундантом, но, раздумав, решил дождаться возвращения Набегова. Дуэль с Благодаровым он считал неизбежной. Вся кровь закипала в нем и бросалась в лицо, когда он вспомнил подробности вечеринки.

О последствиях дуэли он не задумывался: ему было положительно все равно, он ли убьет Благодарова или Благодаров убьет его. Начинавшая улыбаться ему жизнь была испорчена непрошеным вмешательством нахала, для которого не было ничего святого, и он перестал дорожить ею.

Тюфякова, как думал Сергей, больше не существовала для него; он не верил клевете Благодарова, шел стреляться с ним за честь женщины, мелькнувшей пред его восхищенными глазами блестящим метеором, и, тем не менее, был убежден, что Тюфякова, за которую он не нынче завтра подставит свой лоб под пулю, лично для него была совсем чужая.

Впечатление клеветы все-таки осталось, и Сергей решил больше не видаться с вдовушкой, идеальный образ которой в его глазах поблек и потускнел.

Оставалось лишь единственное существо, привязывавшее его к жизни, единственный человек в мире, которого он любил до безумия, – но о матери Сергей старался не думать.

Все утро воскресенья он гулял с матерью и не проронил ни слова о вдовушке. Но когда Олимпиада Сергеевна стала собираться к Тюфяковой, Сергей стал ее торопить.

– Так ты решительно не поедешь со мной, Сережа? – спросила она, сходя с террасы, совсем уже готовая к отъезду.

– Решительно, мама. Но я тебя буду ждать… я никуда не пойду… пожалуйста, только заметь все хорошенько… в особенности ее альбомы… портреты… впрочем, тебя учить нечего… ты все увидишь и все расскажешь? Да?

Олимпиада Сергеевна угадала почти все и, радостно улыбаясь, уехала к Тюфяковой.

Почти до самого обеда он просидел за книгой; книга, впрочем, перелистывалась без всякого смысла: он думал о Тюфяковой и раздражался на себя.

Обедал он рассеянно и на все вопросы Подворотнева отвечал невпопад.

– Что с тобой, Сереженька? – удивился тот. – Неужели тебя убивает то, о чем мы с тобой говорили?

Сергей махнул рукой и убежал в парк.

– И чего она там сидит? – злился он, бегая по аллеям. – Ну, пообедала и уезжай – совсем неделикатно даже сидеть столько времени… а может быть, приехала?..

Он бросился домой, Олимпиады Сергеевны не было.

– Ну, конечно, нет! Сидит и балакает, а я тут сиди и волнуйся… Ах, как это глупо! Ах, как это глупо! И не все ли мне равно, что там… разумеется, все равно… глупое любопытство и больше ничего. Разумеется, любопытство… и… только… и потом лошадь у нас стара стала… тащит-тащит… далеко ли отсюда до парка… полчаса езды… а между тем… мамы до сих пор нет… Фу, черт, как это глупо! – выругался Сергей и, выйдя за калитку, стал смотреть вдоль дороги.

Стало уже смеркаться, когда Олимпиада Сергеевна возвратилась домой.

Выглядывая из-за широкой, наваченной спины кучера, она издали закивала головой Сергею, сидевшему на скамейке у палисадника.

– Наконец-то! – проговорил он и подбежал к остановившемуся экипажу. – Я думал, мама, ты ночевать там останешься, – пошутил он, высаживая Олимпиаду Сергеевну из пролетки.

– Вина не моя, мой милый, – ответила та, взяв под руку сына и идя с ним по садику. – Елена Аристарховна так была рада меня видеть, что ни за что не хотела отпустить раньше… Сядем!

Сергей посмотрел на мать. Олимпиада Сергеевна улыбалась.

– Значит, ты очень довольна своей поездкой? – спросил он.

– Очень. И я жалею, что ты не поехал со мной. Про Елену Аристарховну я уже и не говорю: она была просто огорчена твоим отсутствием.

– Будто? – иронически усмехнулся студент.

– Уверяю тебя, Сережа. Она все время добивалась настоящей причины твоего нежелания приехать к ней.

– А ты что же сказала ей?

– Сказала, что не совсем здоров, хотя этого мне и не следовало бы говорить: я очень суеверна.

– И она не поверила?

– Разумеется, нет. Ты ее очень огорчил, Сережа… Я до сих пор не пойму, что тебя заставило отказаться от поездки.

– Просто не хотел, и больше ничего. Кроме тебя у ней был кто-нибудь?

– Положительно ни души.

– А этот… ее присяжный поверенный?

– Присяжный поверенный? – с изумлением переспросила Олимпиада Сергеевна. – Какой присяжный поверенный?

– Дремалин… Ганн de la maison[16]! – с усмешкой произнес Сергей.

– Дремалин? L'ami de la maison? – продолжала изумляться Олимпиада Сергеевна. – Откуда ты это взял, Сережа?

– Слухом земля полнится, мама.

– И ты веришь этим слухам? Мало этого, ты их повторяешь сам? Я тебя не узнаю, Сережа.

– Мама, не волнуйся, пожалуйста… ужасного в моих словах ничего нет… Друг дома это… далеко еще не друг сердца Елены Аристарховны.

– Ты говоришь с такой иронией, что мне обидно становится за бедную женщину… Тебе почему-то хочется, чтоб эти твои слухи подтвердились… я тебя разочарую: ни образ жизни Елены Аристарховны, ни самая обстановка не дают ни малейшаго повода думать, чтоб у нее был друг дома.

– Тем лучше для нее, а может быть, и хуже.

– Тебя не поймешь, мой милый, чего ты хочешь.

– Ах, мама, я положительно ничего не хочу… и в особенности от Елены Аристарховны.

– Зачем, в таком случае, раздражаться?

– Я раздражаюсь? Напротив, я говорю очень спокойно. Что мне Гекуба и что я Гекубе? – поднялся студент со скамейки, сделал несколько шагов по дорожке и снова сел.

Олимпиада Сергеевна молча следила за движениями сына и, когда он сел, взяла его за руку.

– Сережа, – проговорила она, с тревогой смотря в его глаза, – Сережа, ты должен мне сказать правду!

– Какую, мама?

– Мне кажется странным и твое поведение, и твои разговоры, и все, положительно все…

– Уверяю тебя…

– Не уверяй. Я вижу больше, чем ты предполагаешь.

– Мама, ты не веришь мне?

– На этот раз нет. Сережа, милый мой, неужели я не заслужила твоего доверия? Неужели я такая дурная мать, что ты не должен говорить мне правды?

– Мама, бог с тобой! – с жаром проговорил Сергей, горячо обнимая Олимпиаду Сергеевну. – Как ты могла это думать?..

– В таком случае я не понимаю тебя. Повторяю, Сережа, чем больше узнаю я Елену Аристарховну, тем больше и больше нахожу в ней достоинств и невольно начинаю ее любить. Я знаю, что и ты… что она, я хотела сказать, очень тебе нравится…

– Нравилась, мама, а не нравится.

– Ты говоришь неправду… из всего я вижу, что она тебе больше, чем нравится, только ты не хочешь в этом сознаться.

– Допустим, что и так. Я не стану с тобой спорить.

– Вот поэтому-то меня и удивляют твои странные отношения к ней… Ты восторгался ею после именин Ани, а теперь…

– И теперь я ею восторгаюсь, но…

– Постой, Сережа, перестань играть словами… я не сильна в диалектике и не люблю долго вести споры. Скажи мне откровенно, что ты слышал об Елене Аристарховне?

– Изволь… Я слышал, мама, что Дремалин – любовник Тюфяковой.

– И ты поверил этой мерзости?

– И да, и нет. Я и сам не знаю, верю я или не верю. Бывают минуты, когда я краснею от стыда за нее, но бывают минуты, когда мне бросается кровь в голову от негодования на людей, распустивших эту гнусную сплетню.

– Понимаю, мой милый, ты не уверен в ней, а я, напротив, уверена, как в самой себе. Вчера я еще не могла сказать тебе этого, но сегодня говорю с полным убеждением, я отдам голову на отсечение, если она позволит себе какой-либо поступок, несогласный с достоинством порядочной женщины. От кого ты слышал эту низкую сплетню?

– На вечеринке у Афони.

– Я так и знала. От этих господ я никогда ничего хорошего не ждала. Ты веришь мне?

– Безгранично, мамочка.

– И отлично делаешь, мой милый.

– Мама, ну скажи мне, – придвинулся к матери Сергей, – о чем вы говорили?

– О многом, теперь даже и не вспомню всего, она к нам приедет на будущей неделе. Да ты знаешь: Аню благословляют в четверг?

– Барон торопится, – улыбнулся Сергей.

– И очень. А через неделю после благословения и свадьба.

– Откуда же это все узнала Елена Аристарховна?

– У ней был Андрей Афанасьевич с приглашением.

– Ах да, я и забыл совсем, что Афоня влюблен в нее.

– В Елену Аристарховну?

– Да. Но постой, мама, выходит какая-то нелепица: он влюблен в нее, намерен даже был жениться на ней, по крайней мере, так он говорил мне в день именин Ани, и вместе с тем допустил оскорбить ее какому-то нахалу.

– Да?

– Этого мало. Когда я, возмущенный таким нахальством, влепил сплетнику пощечину…

– Ты, Сережа, дрался? – всплеснула руками Олимпиада Сергеевна.

Сергей покраснел и закашлялся. Ему было досадно, что он проговорился.

– Но, пойми, мама, я не мог иначе поступить.

– Совершенно с тобой согласна, но кто он, этот…

– Приятель Андрюши, какой-то Благодаров.

– И этим все кончилось? – тревожно спросила Олимпиада Сергеевна.

– О, разумеется, мамочка! – ответил Сергей, стараясь не смотреть на мать. – Впрочем, он хотел броситься на меня, но его удержали братья.

– Но кто он? Кто он? Его положение в свете?

– Право, не знаю, мама, – беззаботным тоном ответил Сергей, – дрянь какая-нибудь.

– Смотри, Сережа, не было бы каких последствий от такого столкновения.

– Пустяки, мамочка. Он выпил лишнее и больше ничего. Да. Так вот, когда я после этого стал уходить, меня догнал Афоня и стал упрекать в опрометчивости. Ты понимаешь, стал упрекать в опрометчивости человека, который не позволил забрасывать грязью имя порядочной женщины. Скажи мне, как согласить все это? Он влюблен в нее и вместе с тем недоволен, что я заступился за нее.

– Значит, он вовсе не любит ее, или… тут кроется какая-нибудь цель.

– Но какая, мама?

– Трудно сказать, мой милый, – задумчиво проговорила Олимпиада Сергеевна, – можно только догадываться, но насколько эти догадки будут верны, ручаться не могу.

– Например?

– Может быть, молодые Аршиновы, обиженные тем, что Елена Аристарховна почти весь вечер провела с тобой, и боясь, что ты сам можешь ею увлечься, захотели ее унизить в твоих глазах.

– Да, мама, это похоже на правду…

– А могло быть и другое, – с волнением сказала она, понижая тон, – и гораздо худшее…

– Что ты думаешь?

– Я не знаю их планов и целей, Сережа… я могу догадываться только и… так же легко ошибаться… Догадку эту подсказывает мне чувство матери, которая всегда видит своих детей в опасности, но не логика, поэтому я ужасно боюсь, мой милый, что они устроили тебе ловушку… то есть хотели устроить… ты же мне сказал сейчас, что ссора у вас кончилась ничем… Ведь да, Сережа?

Сергей побледнел.

Он с большим трудом пересилил себя и весело засмеялся.

– Ты мне все не веришь, мамочка? – проговорил он, гладя дрожавшие руки матери. – Разумеется, ничем! И чем могла кончиться такая ссора? Самое большее, если он на пощечину ответил бы пощечиной… передрались бы мы, как петухи, и разошлись в разные стороны поцарапанными.

– Могло кончиться худшим, мой милый, – успокаиваясь, прошептала Олимпиада Сергеевна.

– Чем же, мамочка?

– Чем кончаются обыкновенно такие истории, – дуэлью!

– Дуэль, – рассмеялся натянуто Сергей, – дуэль в конце девятнадцатого века – анахронизм, мамочка!

– Могло и это быть… я чувствую сердцем, что ты стал Аршиновым на дороге, и они так или иначе должны тебя убрать.

– На дороге я им не становлюсь и убирать себя не позволю никому… Успокойся, мама, твоя последняя догадка построена на очень шатком фундаменте.

– Дай бог, мой милый, чтоб она не подтвердилась, но я прошу тебя с ними вести себя как можно осторожнее… Ты даешь мне слово?

– С радостью, мамочка.

И Сергею стало теперь ясно, как божий день, что он попал в ловушку, устроенную его милыми родственниками. Надо было найти серьезную причину ссоры, и Аршиновы этот вопрос разрешили блистательным образом, сыграв на благородстве убеждений студента.

«Я им мешаю, – мелькнуло у него, – им нужна Тюфякова, и они хотят убрать меня посредством дуэли. Прием не новый, но довольно верный, из ста случаев девяносто говорят за успех! Негодяи! Они отлично знают, что я не струшу и буду драться с оскорбителем женской чести, и буду драться, буду во что бы то ни стало!»

– Сережа, о чем ты задумался? – спросила его Олимпиада Сергеевна.

– О подлости и пошлости людей, мамочка! Интересно мне теперь будет встретить Елену Аристарховну у дяди, какими глазами станут на нее смотреть Афоня и Андрей?

– Напрасное желание, мой милый. Нас не пригласят на благословение Ани.

– Вот как! – с недоумением проговорил Сергей. – Что это значит, мамочка?

– Право, не знаю. Мне об этом сказала Елена Аристарховна…

– Понимаю: дядя сердит на нас за то, что мы не дали ему денег.

– Пожалуй, что и так. А может быть, и просто потому, чтоб ты не мешал им.

– Бог с ними совсем. Меня это нисколько не огорчает. Они не желают, чтоб мы поддерживали родственные отношения, и не надо, надеюсь, мамочка, и ты не станешь огорчаться?

– Жаль, разумеется, порвать без всякой серьезной причины хорошие отношения, но что же делать, если они сами хотят этого?

– Значит, дядя сказал Елене Аристарховне, что он нас не позовет?

– Да. Перечисляя всех, кто будет на благословении, он нас не упомянул совсем.

– Странные люди, до обиды странные.

– И жадные, Сереженька. Я уверена, не будь у Тюфяковой миллионов, они не стали бы гнаться за ней.

– Ты права, мама. Ах, деньги, проклятые деньги! Сколько зла, сколько несчастия вносят они в жизнь человека!

– И добра, Сережа. Все зависит от того, в каких руках они находятся. Прощай, мой милый, я так устала от прогулки, что сейчас же лягу спать.

Сергей проводил мать до спальни и пошел бродить в парк.

На душе его было весело. Ароматная, теплая ночь обдавала его своим дыханием и заставляла усиленно биться сердце. О дуэли он не думал. Он весь был поглощен думами о той, которую еще вчера не хотел видеть и которую страстно желал видеть теперь. Один только взгляд, одно пожатие руки. Что она теперь делает? Спит? Мечтает? Или так же, как и он, бродит по аллеям парка?

Очнулся он на Каменке и сел на первую попавшуюся скамейку. Кругом царила тишь. Казалось, все спало, но Сергей чувствовал, что и во сне во всей природе трепетала жизнь. До него доносился шелест столетних деревьев, замиравший ропот ручейка и шепот травы, – он чувствовал, что у него самого в сердце оживает надежда на счастье в будущем…

На другой день утром к Сергею приехал Набегов. Не успел еще он одеться, как услыхал голос литератора, справлявшегося у горничной относительно его особы.

– Встал, встал, – поспешил выйти к нему навстречу Сергей, – пожалуйте сюда.

– Во-первых, здравствуйте, – проговорил Набегов, протягивая студенту руку, затянутую в лайковую перчатку, – а во-вторых, нескромный вопрос: неужели вы только что встали?

– Как видите… Очень рад вас видеть… садитесь, пожалуйста, – заторопился тот, сбрасывая со стула книги и подставляя его гостю.

– Однако, черт знает, как вы себя на дачах нежите! – проговорил литератор и, стащив с рук перчатки, кинулся обозревать книги. – Медицина пополам с беллетристикой… полезное с приятным…

– Нельзя, надо все знать, что делается на свете, – ответил Сергей, причесывая шевелюру перед зеркалом. – Вы извините, что я заставляю присутствовать при моем туалете?

– Пожалуйста, не стесняйтесь, будьте как дома, – засмеялся тот, – а я только что вчера вечером вернулся в Белокаменную, нашел вашу записку и, как видите, прилетел к вам спозаранку.

– Я не знаю, право, как благодарить вас за ваше милое внимание.

– Всегда к вашим услугам.

– Мерси… вы позволите чаю?

– Не позволю. Я, батенька, в Москве чуть не целый самовар успел перелить в себя. Встал рано, засел за самогрей, да и… встал из-за него, когда уж он начал кланяться. А у вас тут недурно… и дача, кажется, на хорошем месте.

– Живем. Ну, вот я и совсем… Еще раз здравствуйте, – пожал он руку гостю, – простите, что беспокоил вас… я и сам бы приехал к вам сегодня…

– Жантильности побоку. Говорите дело. Я вам нужен?

– Если не откажетесь быть моим секундантом.

– Как? Вы все-таки хотите стреляться с этим негодяем?

– Ради бога, тише, может услыхать мама, а она-то и не должна знать ничего.

– Забыл, – понизил тот тон, – у меня манера дурацкая говорить громко… Нет, в самом деле, вы хотите драться с этим нахалом?

– Непременно.

Набегов пожал плечами.

– Таких мизераблей, как господин Благодаров, бьют, но не дерутся с ними, – сказал Набегов.

– Я должен драться, полюбуйтесь на это письмо, – протянул студент Набегову послание Благодарова.

Набегов нахмурил брови и прочитал внимательно поданное письмо.

– Ну, скажите, Набегов, ведь это тот же вызов? Не правда ли?

– Вы думаете? – поднял голову литератор, бросая письмо на стол и вытирая пальцы о полу пальто.

– Как? Вы в этом письме не видите вызова?

– Эх, подите вы с вашими вызовами! – махнул тот рукой. – В этом послании я вижу только нахала, который не умеет держать себя в порядочном обществе. Таких господ развелось в последнее время столько, что ими хоть пруд пруди… Виновато, конечно, само общество, что расплодило таких негодяев, но дело не в обществе, а дело в том, что нам придется считаться с одним из пасынков этого общества.

– И я с ним посчитаюсь.

– Все это прекрасно и благородно с вашей стороны и, извините за откровенность, очень глупо.

– Не стану оспаривать вас, но…

– Без всяких но – глупо.

Набегов сбросил с себя пальто, передвинул стул и сел на него верхом, облокотившись на спинку.

– Глупо, глупо и глупо! Вы не подумайте, что я вас отговариваю от дуэли, – боже меня сохрани. У всякого человека свои понятия о чести, и каждый человек, в силу оных понятий, волен делать, раз он совершеннолетний, все, что ему заблагорассудится… Я протестую только против дуэлей с кем попало.

– Постойте, не все ли для вас равно, кто вас укусит: красивая муха или скверный скорпион?

– Разумеется, все равно.

– Ну, вот видите.

– Да, но я знаю все-таки, с кем я имею дело: с мухой или скорпионом… Послушайте, Сергей Иванович, вы знаете Благодарова?

– Нет.

– И я тоже не имею чести знать его. Согласитесь сами, что подставлять свой лоб, – вы понимаете? – свой лоб всякому проходимцу, которого ни один порядочный человек «не имеет чести знать», не только глупо, но прямо пошло.

– Я вас понимаю, но я поставлен совсем в другие условия.

– Да? В какие?

– Вы – честный хороший человек… я видел вас всего только раз и, скажу вам откровенно, несмотря на это, чувствую к вам какое-то особенное расположение и верю вам, как самому себе.

– Благодарю за доверие, – процедил сквозь зубы Набегов, смущенно передвигаясь на стуле. – К черту комплименты, говорите дело!

– Дело в том, что я, кажется, начинаю верить в то, что Благодаров – орудие других лиц.

– Ага! Я вам говорил это! – с оживлением проговорил Набегов, вскакивая со стула. – Слава богу, пора и поумнеть!

– Я почти убежден, что безобразная выходка Благодарова была финалом фарса, который было угодно разыграть моим двоюродным братьям.

– А я в этом и не сомневался, – тем менее причин искать этой глупой дуэли.

– Тем более, Набегов! Как вы этого не хотите понять?

– Я понимаю только одно: вы не нравитесь братцам. Это я понимаю, и черт меня возьми совсем, если б я когда-нибудь тронул хоть пальцем для того, чтобы иметь честь им понравиться.

– Я и не желаю совсем им нравиться, с чего вы взяли? Не забывайте одного только, Набегов, что и я – Аршинов, не Иванов, не Петров, не Сидоров, а Аршинов.

– Допустим, что я этого не забыл… Далее.

– Не забывайте также и того, что они, мои братья, знают, что я «незаконнорожденный».

– Негодяи! – вспыхнул Набегов.

– Да, Набегов, и они знают, что они законнорожденны.

– Что же из этого? Надеюсь, вы человек без предрассудков?

– Да, но с самолюбием.

– Еще бы! Человек – не тряпка.

– Я уверен, что сегодня же все знакомые и незнакомые узнают по секрету, разумеется, что я… незаконнорожденный.

– И плюйте на это.

– Я и плюю. Я не настолько глуп, чтоб придавать этому какую-то особенную важность. Я с этим примиряюсь и, если б моей матери не было в живых, беспокоился бы об этом столько же, сколько вы беспокоитесь о судьбах каких-нибудь Сандвичевых островов. Но дело в том, что, если я откажусь от дуэли с Благодаровым, те же братцы назовут меня трусом – и будут правы.

– Какой вы, к черту, трус?

– Постойте…

– Нет, вы постойте, я понимаю, куда вы свою речь клоните. Вы все, простите, одного лишь только переварить не можете: если какая-нибудь дрянь назовет вас трусом. Где ваша трусость? В чем она выразилась? Извините, я не понимаю! Вы ж обидчика заушили по всем правилам оплеушного искусства и вы же беспокоитесь о том, что вас назовут трусом?

– Совершенно верно, но оскорбления такого рода не смываются пощечинами.

– Кровью, значит? Ну, конечно, – проговорил с иронией Набегов, – кровь – все-таки жидкость, которою можно что-нибудь смыть, а пощечина только размазывает оскорбление!

– У всякого свои взгляды, Набегов…

– На смывку оскорбления? – перебил студента литератор. – Я и не спорю!

– И я не уверяю вас, чтобы мои взгляды были лучшие… есть другое кое-что, мой милый секундант, что заставляет меня искать дуэли.

Набегов вопросительно посмотрел на Сергея.

– Если б не была замешана в это дело честь женщины, которая… которую… ну, которую я люблю! Понимаете, Набегов, люблю до безумия, до сумасшествия и ненавижу ее и люблю! За что ненавижу, не знаю, за что люблю, тоже не знаю. И видел я ее только один раз, а люблю… и как люблю, если б вы только знали это чувство, Набегов!

– Вы любите Тюфякову?

– Любили ли вы когда-нибудь? – не отвечая на его вопрос, спросил Сергей.

– Любил, – ответил просто Набегов.

– И говорите так спокойно? Не верю, вы не любили!

– Представьте, любил. И не любил, если хотите, а просто в тумане пребывал. Видел всюду свой идеал и готовился на кандидата в желтый дом.

– Вы шутите?

– Совершенно серьезно говорю-с. Затем вышла такая глупая история, которую разыграл мой идеал, что я моментально выздоровел, и вы выздоровеете, если и ваш идеал проделает какой-нибудь пошлый кунсштюк.

– Значит, вы любили женщину, которая не понимала вас?., не стоила вас?..

– Ах, Сергей Иванович, клянусь вам моею душой, нет на свете женщин, которые понимали бы нас и ценили бы по достоинству. Эта истина, положим, избита, но, к сожалению, верна, как дважды два четыре.

– Вы ошиблись в одной женщине и поэтому так судите о всех.

– Может быть, – рассмеялся Набегов. – Говорят, когда обожжешься на молоке, дуешь и на воду. Итак, Сергей Иванович, вы непременно хотите стреляться с Благодаровым?

– Это дело решенное.

– Черт знает, что такое! – хлопнул себя по коленке кулаком Набегов. – И вы думаете, ваш идеал поблагодарит вас за то, что господин Благодаров раскроит ваш череп?

– Я об этом забочусь гораздо менее, чем вы думаете.

Набегов сделал длинную затяжку и сплюнул.

– Как хотите, – наконец проговорил он, сбрасывая мизинцем пепел с папиросы. – Вы не ребенок, которому нужно постоянно твердить, что здесь вот лужица, а тут канавка, – перешагни, душенька! Но я лично этой дуэлью возмущаюсь. Драться черт знает с кем и ради того только, чтоб вашему идеалу не передали, что вы трус, – глупо, сугубо глупо, до отвращения глупо!

– Вы не понимаете меня, Набегов, – мягко проговорил Сергей, взяв за руки литератора.

– Ах, отстаньте, я все понимаю! – с раздражением крикнул тот, выдергивая свои руки из рук студента. – И заранее заказываю панихиду по рабе Божием Сергее.

– Вы уверены, что я буду убит?

– Пари даже могу держать. Таким нахалам, такой дряни, такому отребью, как Благодаров, всегда черт покровительствует… Вы смеетесь? Смейтесь! И я дорого бы дал, чтобы вы смеялись после дуэли… Вы стреляли ли когда-нибудь из револьвера?

– Никогда.

– А лезете драться!.. Черт знает что такое! – вышел из себя Набегов. – Когда быка ведут колоть на бойню, и тот упирается, а вы… вы… нет, я этого негодяя заставлю отказаться от дуэли.

– Господин Набегов, – проговорил Сергей, бледнея, – я вас прошу не делать этого: я оскорблен вдвойне, я оскорблен так, как никого не оскорбляли, а вы хотите, чтоб я сыграл унизительную роль труса.

– Да нет же, кто вам говорит про это?

– Я все понимаю. Вы сами же говорите, что я не ребенок, которому нужно указывать канавку или лужицу… Я иду на дуэль не очертя голову, не ради глупого каприза… Согласитесь сами, что подставлять лоб под пулю никому не легко.

– Но кому подставлять свой лоб, – вот вопрос!

– Я и это знаю. Вы ошибаетесь, думая, что я подставляю его Благодарову… Я подставляю его братьям и дяде… убьют меня – на их стороне сила; останусь я жив – на моей стороне правда… Правда, Набегов, правда… одна только правда.

– Ах уж эта мне правда! – схватился за затылок литератор. – Где-то даже было такое двустишие написано: «Правда! Правда! Что такое? Слово правда, но плохое!» А о матери вашей вы думали?

– Вы не хотите быть моим секундантом? – с раздражением крикнул Сергей. – Не хотите?

– Не хотел бы, а не не хочу… не хотел бы быть свидетелем убийства, потому что дуэль при таких неравных шансах – не дуэль, а отвратительное и никому не нужное убийство…

– Неправда, Набегов. Кому-нибудь оно и будет нужно… но довольно спорить… Останемся каждый при своих убеждениях и кончим дело. Вы не отказываетесь быть моим секундантом?

– Конечно, нет.

– Благодарю вас.

– Не за что, – отрезал Набегов, ломая между пальцев папиросу. – Но я даю вам честное слово, что прежде, чем вы будете стреляться с этою канальей, я ему всю рожу разобью вот этой палкой.

– Это меня не касается…

– Еще бы это вас касалось! Будет с вас и того, что вы прохвосту лоб подставляете. Вы хотите, чтобы я поехал к нему?

– Я буду вас просить об этом, но если вам почему-либо…

– Я поеду… сегодня же поеду и сегодня же, черт меня возьми, всю ему харю испорчу… Ваши условия дуэли?

– Это вы уже устроите сами… я, право, не знаю…

– И прекрасно. Будьте уверены, что я сделаю все, что нужно… Время дуэли для вас безразлично?

– Чем скорее, тем лучше.

– Я вас спрашиваю потому, что едва ли он станет стреляться с вами с испорченною рожей… а что я ему ее испорчу, в этом не может быть никаких сомнений, прежде чем он вас отправит на тот свет, я ему покажу этот свет… – Набегов встал, натянул на себя пальто и надвинул до бровей шляпу. – Прощайте! – отрывисто заговорил он, протягивая руку студенту. – Адрес этой дряни вам известен?

– Нет.

– Я узнаю его от Андрюшки, наверно, они оба будут его секундантами… Ах, да, вам нужен другой секундант, есть у вас на примете кто-нибудь?

– Положительно никого.

– Я вам его достану.

– Вы меня очень обяжете…

– Перелетова Грегуара возьму. Чудный малый. Лицом – тунгус, но душою – агнец. Был кочегаром, артистом, дрался с турками, а теперь пишет стихи и носит папаху, приводя в трепет своим диким видом ребят до шести лет включительно. Я его к вам привезу…

– Очень буду рад с ним познакомиться.

– Ну, не очень будете рады: если протянете ему для пожатия всю руку, он сожмет ее так, что век его рукопожатия не забудете, силища медвежья, посему советую протягивать ему для приветствия палец, много два, но лучше всего палец, ибо сие для одного пальца безопасно.

Набегов пожал руку студенту и, закурив папиросу, направился к двери.

– Вы так и не хотите чаю выпить? – спросил его Сергей.

– В другой раз, в другой раз, Сергей Иванович. Вот когда приеду к вам с ответом, тогда поите, может быть, и будет за что поить, а теперь не за что!..

Набегов торопливо раскланялся с Сергеем и, выбежав за ворота, вскочил в пролетку и крикнул извозчику:

– На Варварку!

Ни Андрея, ни Афони он не застал в лавке: и тот и другой отправились завтракать в «Московский».

Спустя пять минут Набегов входил уже в двухсветный красавец-зал ресторана и, оглушенный шумом голосов посетителей и мощными звуками машины, игравшей мотив из «Цыганского барона», высматривал Аршиновых.

– Набегов! Набегов! – окликнули его с одного из столов.

Он повернулся на зов и увидал братьев, сидевших за чашками кофе и щелкавших зубочистками.

– Вот вы где, – произнес Набегов, подходя к Аршиновым, – а я к вам, милостивые государи, гостинодворские синьоры!

– Садись! – хлопнул фамильярно по плечу литератора Андрюша. – Хочешь есть?

– Хочу.

– Сейчас… Эй, чела-э-эк!

– Ты разве еще не завтракал? – спросил его Набегов.

– Разумеется, позавтракал, видишь, кофе пью. Это я для тебя.

– Напрасный труд, шер Андре! Когда я прихожу в трактир, чтобы есть, терпеть не могу, если моим меню распоряжаются посторонние. Сиди, пей свой кофе и позволь мне распорядиться самому моим завтраком.

– Сделай одолжение, – смешался тот, – я думал…

– Меньше думай, друг мой, – с иронией проговорил Набегов, смотря то на Андрея, то на Афоню, – ибо писано есть, что лишняя дума только обременяет пустую голову. Кстати, о пустых головах. Наверное, вы знаете адрес вашего друга и во всех крюшонных делах соратника Благодарова?

Андрей с Афоней переглянулись.

– Ты хочешь знать адрес Благодарова? – переспросил Афоня. – Зачем он тебе понадобился?

– Это вопрос другой. Я спрашиваю вас: известен вам адрес этого милого вьюноши или нет?

– Как тебе сказать? – начал Андрюша, смотря вопросительно на брата.

Афоня слегка кивнул головой и помешал ложкой кофе.

– У меня записан его адрес, – поторопился Андрюша, – но сказать наверно…

– Прекрасно, – перебил его Набегов, – доставай записную книжку.

Набегов подозвал полового и заказал ему телячьи ножки.

– Вот его адрес, mon ami, – сказал Андрюша, когда удалился половой. – Богородское, дача Перекатова… Возьми карандаш и запиши.

– Упомню и так. Теперь другой вопрос: есть у него семья?

– Вот уж этого я совсем не знаю, – развел руками Андрюша, – я никогда не был у него в квартире.

– Хорош приятель!

– Встречались вообще в обществе, а к нему заезжать не приходилось, и потом, ведь, Набегов, я должен тебе сказать откровенно, что я его не считаю за приятеля.

– Вот как!

– Да. Я знаком с ним, это правда, но чтоб назвать его своим приятелем, я – как бы тебе сказать? – не имею на это никаких данных.

– А Афоня его и совсем не знает?

– Я? – встрепенулся тот. – Раза два-три видел его с Андрюшей, и только.

– Очень мило, – засмеялся Набегов, – один его знает чуть-чуть, другой совсем не знает, а между тем этот господин Икс приходит к вам как хороший знакомый и ведет себя как порядочная свинья и не встречает со стороны хозяев никакого протеста!

– Постой, – остановил Набегова Андрюша, – ты намекаешь на историю с Сержем?

– Разумеется.

– Мы останавливали его, ты не прав, mon ami, – если бы не мы, он убил бы до смерти Сержа.

– Неужели?

– Да. О, ты не знаешь Благодарова, он страшно силен.

– Как? Он уже бил тебя?

– Ты вечно остришь! Я знаю, вообще видел, как-то раз он бил извозчика.

– Извозчика! Дурак извозчик! Неужели с ним кнута не было?

– Не знаю, но Благодаров его ужасно избил. Разумеется, он потом, как благородный человек, дал ему три рубля на чай.

– Удивительное благородство! И еще более удивительные у тебя понятия о благородстве!

– Но извозчик его оскорбил, mon ami…

– Оставим извозчика в покое и обратимся к вашему благородному шевалье Благодарову. Не можешь ли ты мне сказать, по крайней мере, когда я могу застать его дома?

– Не могу, потому что совсем не знаю его образа жизни. На скачках, вероятно, он будет непременно.

– Гм… Будет очень грустно, если проедешься задаром.

– Тебе нужно его видеть?

– Нужно.

– И все по делу… Сергея?

Набегов прищурился на Андрея и усмехнулся.

– Ты догадлив, шер Андре.

– Как? Неужели Сергей хочет…

– Драться? Да!

– Но это глупо, – заметил спокойно Афоня.

– И ужасно глупо, – добавил Андрюша, вытягивая из рукавов тужурки белоснежные манжетки сорочки.

– Вы находите?

– О, конечно! – проговорил Афоня, отодвигая от себя пустую чашку. – Сергей первый завел скандал, обругав Благодарова, и затем вместо извинения полез драться… Благодаров был так благороден, что ради нас извинил ему его дикую выходку, и вот результаты… Его же обидевший вызывает на дуэль, так, кажется, ведь, господин Набегов?

– Так точно-с, господин Аршинов! – ответил тот, бледнея от злости. – Я не стану с вами спорить о благородстве господина Благодарова, может быть, вы и правы с коммерческой точки зрения.

– С коммерческой?

– Да-с. Вам выгодно облагораживать негодяя и оплевывать своего родственника, вы так и поступаете, и должны так поступать; но позвольте вам заметить, что не весь же свет состоит из таких коммерсантов, как вы.

– Вы не помните, что говорите, господин Набегов, – вспыхнул Афоня.

– Mon ami, ты действительно не в тарелке, – схватил за руку Набегова Андрюша.

– Я все помню, господин Аршинов, – ответил Набегов, отталкивая руку Андрея, – и никогда своих слов назад не беру. Если вы порядочный человек, вы не должны говорить таких мерзостей. Я был свидетелем ссоры вашего брата с Благодаровым и никому не позволю говорить неправду. И вам, милостивые государи, я первым заткну рот, чтобы вы не смели забрасывать грязью хороших и честных людей.

– Вы возбуждены, господин Набегов.

– Возмущен-с, а не возбужден, потому что никак не ожидал услыхать нахальную ложь от людей, которых я до сих пор считал порядочными.

– Это уж слишком, наконец! – передернулся Афоня.

– Не правда ли, Афоня? – поднял плечи кверху Андрей.

– Слишком? Неужели? Вот видите, синьоры, как вы нетактично поступаете: там, где нужно показать благородное негодование, – вы молчите, а где не следует – негодуете, то есть абсолютно ни малейшего смысла! И знаете, что я вам скажу-с: всякий посторонний человек, знакомый только отчасти с этой историей, подумает, что автор всей этой каши – вы, и будет прав.

– Господин Набегов! – возвысил голос Афоня.

– Господин Аршинов, потрудитесь не возвышать голоса, – во-первых, я этого терпеть не могу, а во-вторых, кругом публика, падкая до всяких даровых развлечений. Это раз. Затем, если вы считаете себя оскорбленным, всегда к вашим услугам.

– Я не возвышаю голоса, с чего вы взяли? – отодвинулся от Набегова Афоня. – Но ваш тон возмутителен.

– А ваш относительно Сергея Ивановича благороден?

– Несомненно. У всякого свое мнение.

– С чем вас и поздравляю. А вот и телячьи ножки приехали. Налейте рюмку водки!

Набегов выпил рюмку и принялся за ножки.

Аршиновы молчали, поглядывая друг на друга и не зная, как выйти из неудобного положения.

– Ножки превосходны, – заметил Набегов, косясь с усмешкой на братьев. – Кстати, господа, вы мне теперь совсем не нужны, да и я, кажется, вам не нужен.

– Мы сейчас и отправимся, – проговорил Афоня, выбрасывая на стол трехрублевую бумажку. – Если позволите, господин Набегов, сделать вам один маленький вопрос…

– Хоть сотню.

– Сергей непременно хочет стреляться с Благодаровым?

– А вы боялись, вероятно, что он не станет стреляться?

– Мы ничего не боялись и не боимся, – раздраженно проговорил Афоня, презрительно смотря на литератора, – я вас спрашиваю только.

– Я вам давно сказал, что хочет стреляться.

– И он поручил вам… объявить об этом Благодарову?

– Разумеется.

– Едва ли Благодаров согласится на эту дуэль.

– Разве ему плохо заплатили за нее?

– Я вас не понимаю, – побледнел Афоня.

– То есть я хотел сказать, что он будет стреляться.

– Вот как? Вы заранее знаете, что Благодаров даст согласие?

– Знаю.

– Вы слишком самоуверенны, господин Набегов.

– А вы очень недальновидны, господин Аршинов… Целых три гнезда бабок из ножек вышло, не сыграть ли нам, шер Андре, в бабки?

– Ты все шутишь, mon ami, – отозвался Андрюша.

– И не раскаиваюсь в этом: мои шутки не приносят никому вреда. Не бойся их, шер Андре: они, может быть, наивны, но зато совершенно безвредны. Есть другие шутки, которых следует бояться, – это шутки чужою репутацией, чужою жизнью. Если тебе когда-нибудь придет в голову такая шутка, подумай о своей совести прежде, чем пустить шутку в дело.

– До свиданья-с, господин Набегов, – поднялся из-за стола Афоня.

– Вы уже уходите? С одной стороны, очень жаль лишиться такой милой и высоконравственной компании, как ваша…

– Андрюша, пойдем, – прервал Набегова Афоня, – а вам я посоветую не ездить к Благодарову, – напрасная трата времени.

– Почему?

– Потому что он стреляться с Сергеем не будет…

– Будет-с. Я его заставлю.

– Вы?

– Я-с. Что вы на меня так смотрите? Вы не верите?

– А я его заставлю не драться с Сергеем. Вы меня считаете человеком, лишенным всяких благородных побуждений, так я вам докажу, что у меня благородства больше, чем вы предполагаете.

– Громко сказано, со сцены такие реплики выходят эффектными.

– Вы можете иронизировать, сколько вам угодно, но я никогда не позволю, чтобы мой брат из-за глупой ссоры за какую-то смазливую бабенку подставлял свой лоб первому встречному.

– Представьте, я говорил ему то же самое.

– И он все-таки намерен стреляться?

– Весьма даже намерен. Как хотите, в его жилах все-таки течет аршиновская сумасбродная кровь, – ответил Набегов, налегая с особенным ударением на слово «все-таки».

– Этой дуэли не будет.

– Она будет, – вздохнул Набегов, – несмотря на то, что ни вы, ни я не желаем этой дуэли. Вероятно, господа, вы будете секундантами Благодарова?

– С чего вы это взяли? – с негодованием сказал Афоня, опускаясь снова на стул. – Чтобы мы приняли участие в этом позорном поединке – никогда!

– Конечно, mon ami, – подтвердил Андрюша, – мы не бретеры, не сумасшедшие, а наконец, как хочешь, такие вещи кладут известную тень на репутацию, которою мы дорожим, как все порядочные люди.

– Ты болтаешь пустяки, Андрей, – остановил брата Афоня, – во-первых, я приложу все усилия к тому, чтобы расстроить эту дуэль, а во-вторых, если, несмотря на все, дуэль состоится, мое нравственное чувство никогда не позволит мне принять хотя бы даже косвенное участие в этом позорном деле.

– О, конечно, – с жаром воскликнул Набегов, – гораздо умнее и выгоднее умыть руки и отойти к сторонке!.. Вы не сродни ли как-нибудь блаженной памяти Пилату Понтийскому?

Афоня молча встал со стула, взял под руку Андрея и, бросив на Набегова уничтожающий взгляд, удалился из ресторана.

– С Богом, синьоры, – напутствовад их Набегов, вытирая салфеткой губы, – по крайней мере, вы теперь знаете, что я вас раскусил… ну-с, а теперь полетим на всех парусах к не менее благородному синьору Благодарову…

Набегов расплатился за ножки и, наняв извозчика, покатил в Богородское.

Дачу, на которой жил Благодаров, он нашел скоро, но прежде чем идти на поиски Благодарова, он решил «позондировать почву», то есть узнать некоторые подробности о жизни Благодарова.

На его счастье, из ворот дачи вышел дворник, бородастый мужик, с открытою, несколько простоватой, физиономией.

Целковый, который Набегов подарил на память бородачу, открыл ему многое.

Он знал теперь, с кем будет иметь дело, и смело вошел в палисадник, опушенный неизбежною акацией.

Первый, кто попался ему, был Благодаров, шедший ему навстречу с сигарой в зубах.

Увидав Набегова, он вздрогнул от неожиданности и остановился.

– Не узнали-с? – спросил его Набегов, приподнимая с усмешкой шляпу.

– Ах, это вы! – засуетился тот, протягивая ему руку. – Очень рад… Как ваше здоровье?

– Благодарю вас, отлично! – ответил Набегов, пряча руку в карман панталон. – Надеюсь, и ваше драгоценное здоровье удовлетворительно?

– Да… ничего, – пробормотал тот, закидывая протянутую руку за спину.

– Вижу-с, вижу-с… даже на щечках никакого знака не осталось… прекрасною, выдержанною физиономией обладаете, господин Благодаров!

– Надеюсь, вы не затем пришли ко мне, господин Набегов, чтобы любоваться моею физиономией, – нахмурил брови Благодаров.

– Ну, конечно, нет! Я ведь не содержанка, которая любит разрумяненные щечки практичных юнцов.

– Милостивый государь… я терпеть не могу нахалов!

– Я тоже. Странно: ничего, кажется, у нас нет общего, а вкусы одинаковы…

– Что вам угодно от меня? – едва сдерживая себя, проговорил Благодаров.

– Вы не догадываетесь?

– Я не люблю тратить время на бесплодные догадки.

– Совершенно с вами согласен, – в тысячу раз полезнее употреблять его на обделывание выгодных делишек… Я приехал к вам объясниться по делу.

– У меня с вами никаких дел нет и быть не может.

– Ну, вот в этом-то вы и ошибаетесь. Видал я вас, положим, очень редко, знаю вас еще меньше, но, тем не менее, всегда чувствовал к вам какое-то особенное влечение, – продолжал Набегов, ласково улыбаясь.

– Вы кончите свои глупые шутки или нет?

– Странное вы имеете понятие о шутках! Я говорю с вами серьезно, а вы принимаете мои слова за шутку.

– Хорошо-с. Не угодно ли объяснить, что вам угодно от меня?

– Извольте-с. Я приехал к вам по поручению Сергея Ивановича Аршинова, господин Благодаров!

– А! Я вас слушаю…

– Здесь, мне кажется, нам неудобно будет объясняться: люди мы с вами сангвинические, заговорим, пожалуй, громко и потревожим покой хозяйки этого бесподобного палаццо… Дамы вообще нервны и в пылу раздражения любят своими туфельками подрумянивать нарушителей их покоя.

– Хорошо-с… пойдемте в лес…

– Очень обязали, милостивый государь… не знаю, как и благодарить вас…

– Пожалуйста, без шутовства… идемте-с…

– Наденьте сперва шляпу.

Благодаров схватился за голову и бросился на террасу.

Набегов вышел на улицу и стал насвистывать какой-то марш.

Не прошло и пяти минут, как Благодаров выскочил из калитки и крикнул Набегову, зазевавшемуся на ребятишек:

– Идем!

Они молча прошли два-три переулка и повернули в лес.

Навстречу им попадались дачники и дачницы, возвращавшиеся с прогулки и с любопытством оглядывавшие Набегова.

Благодаров щурился на дам, напевая ариетки и фатовски играя хлыстиком, а Набегов, идя сзади Благодарова, упорно смотрел в его гладко подстриженный затылок и с наслаждением вдыхал в себя смолистый запах сосны.

Пройдя несколько влево, Благодаров подошел к лежавшему дереву, давным-давно сваленному бурей, и повернулся к Набегову.

– Теперь мы можем объясниться! – проговорил он, садясь на дерево.

На другой день после свидания с Благодаровым Набегов поехал к Сергею и застал его за завтраком.

Сергей представил литератора матери и Подворотневу как хорошего человека и приятеля.

Набегов с чувством пожал руку Олимпиаде Сергеевне и, не заставив себя долго упрашивать, засел за стол и основательно занялся ростбифом.

– А вы постоянно в Москве живете? – спросила у него Олимпиада Сергеевна.

– Постоянно я нигде не живу, – ответил Набегов, запивая жаркое стаканом вина. – Всю жизнь провожу в разъездах. Сегодня я здесь, завтра – в Рязани, послезавтра – в Киеве.

– Это хорошо, во всех отношениях, – заметил Подворотнев. – Новые места, другие люди, закиснуть себе не даете.

– Характер у меня непоседливый, не люблю долго на одном месте засиживаться. Вот и сейчас меня уже тянет с вашей террасы в парк, – засмеялся Набегов, прикладываясь к ручке хозяйки.

– После завтрака хорошо прогуляться. Сережа, вероятно, тоже с удовольствием пройдется.

– Конечно, мамочка… Пойдемте, Набегов… Тебя я не приглашаю с собой, не умею тихо ходить.

– Я тоже, – добавил Набегов.

– Идите, идите. Я пройдусь немного с Аркадием Зиновьичем и затем вернусь домой. Вы к чаю придете?

– Не знаю, во всяком случае, нас не дожидайся. Может быть, загуляемся и придем позже.

Набегов закурил сигару, предложенную ему Сергеем, и, раскланявшись с Олимпиадой Сергеевной, отправился вслед за Сергеем.

Несколько минут они шли молча. Сергей все ожидал, что Набегов заговорит первый о дуэли, но Набегов так увлекся красотой парка, что совсем забыл о цели своего приезда.

– Удивительно красивый парк! – заговорил наконец Набегов, опускаясь на первую попавшуюся скамью. – Вы ничего не имеете против станции?

– Ровно ничего. Здесь очень недурное место для отдыха.

– И какая тишина здесь. Вы стихи не пишете?

– Я? – удивился Сергей. – Нет.

– Напрасно. Местоположение весьма располагающее к стихосложению. Посмотрите на этот дуб, освещенный солнцем, как он красив и поэтичен!

– А вы пишете стихи?

– Пробовал когда-то, да ничего из этого не вышло, – комически развел руками Набегов, – как сейчас помню, как я одной прелестной барышне альбом испортил. Ухаживал я за ней месяца три и совсем не подозревал, что у милой девицы заведен альбом, куда всякий, званый и незваный, заносил шалости своей музы.

– Большая глупость.

– Альбомные стихи или самые альбомы?

– И то и другое вместе.

– Совершенно с вами согласен. Поднесла барышня проклятый альбом и мне. «Милый, – говорит, – Набегов, я так вас люблю и уважаю, что непременно хочу иметь от вас что-нибудь на память, вот вам альбом, напишите какие-нибудь стишки!» – «С удовольствием, – отвечаю, – несравненная, напишу сегодня вечером, а завтра и принесу». – «Ах нет, вы должны сейчас написать что-нибудь экспромтом!..» И перо, понимаете, в руки сует. Что вы прикажете делать? С одной стороны – никогда я стихов не писал, а с другой – умоляюще-ласкающий взгляд прехорошенькой девицы. Э, думаю, была не была, чем черт не шутит, может быть, и выйдет экспромт! Схватил перо да и пустил по всей странице:

Тебе, о дивная Annette,

Пишу в альбом я сей сонет…

И стоп! Дальше ни с места. Можете себе представить, вспотел весь от поэтических потуг, а толку никакого! Вижу и чувствую сам, что вместо экспромта у меня черт знает, что выходит. Хотел вырвать испорченную страницу да впопыхах и выдрал страницы три с разными «мадригалами» и «ноктюрнами»… Меня чуть удар не хватил от такого казуса! Да на мое счастье приехали к ним гости, и я, схватив свой неудачный сонет, удрал от «дивной Аннеты» черным ходом. Не надо, кажется, говорить, что с той поры я и стихов не пишу, и к «дивной Annette» не хожу!

Сергей расхохотался, рассмеялся и Набегов, вспоминая добродушно случившееся с ним неприятное происшествие.

– Не хотите ли пройти дальше? – спросил Сергей.

– Пойдем.

Они поднялись и пошли вглубь парка.

– Скажите, вы… видели Благодарова? – остановился на секунду Сергей.

– Ах да! – ударил себя по лбу Набегов. – Простите, совсем забыл об этой твари. Был-с, как же-с, и имел неудовольствие с ним беседовать…

– Вчера?

– Да. Он положительно отказался от дуэли.

– Негодяй! – вспыхнул Сергей.

– Но все-таки драться будет.

– Вы его заставили принять вызов?

– Разумеется. Но если б вы только знали, каких усилий мне стоило заставить его принять этот вызов!

– Очень вами благодарен.

– Не стоит. Не знаю, будет ли он меня благодарить, но, скажу по чистой совести, я сделал все, что мог… бил его, по крайней мере, с полчаса.

– Били? – с удивлением посмотрел Сергей на Набегова.

– Бил-с. Другими словами говоря, воодушевлял его на дуэль… Что вы на меня так смотрите?

– Я удивляюсь.

– Положительно, нечему. Что мне было с ним делать, скажите, пожалуйста? Человек наделал мерзостей, и, когда ему предлагают рассчитаться за эти мерзости честным образом, он начинает вилять хвостом и грозить полицией. Я его и стал бить, и бил до тех пор, пока он путем вбитой в его глупую башку логики не пришел к тому выводу, что дуэль необходима. Ясно?

– Очень, – улыбнулся Сергей. – Когда же мы стреляемся?

– Это будет зависеть… от… от…

– От меня?

– Нет, от его испорченной физиономии. С синяками он, как истый джентльмен, стреляться не станет, а когда они заживут – ведает Аллах. Будьте покойны: драться он станет, а когда, не все ли вам равно? Сегодня, завтра, через неделю, через месяц.

– Мне хотелось бы поскорее покончить с ним счеты.

– Для того, чтобы получить свинцовый гостинец, торопиться, право, не стоит. Да я бы на вашем месте и совсем не стал стреляться с этой гадиной, в особенности после того, что я узнал о нем. Вы знаете, что такое господин Благодаров?

– Совсем не знаю.

– Ну, так узнайте: он ни больше ни меньше как верный слуга возлюбленной вашего милейшего дядюшки Андрея Афанасьевича.

– Что вы говорите? – с изумлением проговорил Сергей.

– Говорю то, что есть на самом деле,

– Дядя… возлюбленная… взрослые дети… дочь-невеста… Не может быть, вам солгали, Набегов!

– Мне сказали только правду. То-то вот и есть, Сергей Иванович, что вы жизни не знаете. Сидите вы в своей келье за книгой и не ведаете, что на белом свете делается.

– Вы меня поражаете, откровенно вам скажу.

– Ничего, привыкнете. И не то еще увидите, как в настоящую-то «жисть» окунетесь.

– Жалкая жизнь!

– А ею, между тем, не менее все люди и человеки живут. И ни мы, ни наши дети, ни наши внуки не дождутся другой жизни. Когда на земле будет царить правда, чистота и разум, от нас с вами не останется и пылинки.

– Вы правы. И семья дяди не знает об этом?

– Не знаю. Да и какое нам до этого дело?

– Мне жаль тетку.

– Молодые Аршиновы, наверное, знают об этом, иначе я не понимаю их дружбы с Благодаровым. Теперь вы, надеюсь, верите тому, что вся эта гнусная история затеяна вашим любезнейшим онклем?

– О, конечно!

– Ну и слава богу. Отличный сюжет для философских размышлений на свободе… Сядем здесь, посмотрите, как хороша эта даль.

Они сели на траву и залюбовались развернувшимся перед ними пейзажем.

Обручение Ани с бароном фон Штрезе праздновали скромно и даже скучно. Музыки не было, а нанятый тапер с музыкальными вихрами, за отсутствием танцующих, бродил по саду и зевал в кулак.

Обед, следовавший вслед за обручением, прошел вяло, несмотря на бесконечные тосты, которые то и дело говорили Андрюша с Афоней.

Только одна Аня была весела и почти не отрывала от жениха своих глаз, блиставших счастием и верой в будущее. Ее оживленное личико пылало румянцем, а голос звенел, как хрусталь.

Жених улыбался всем и каждому и, потягивая лениво шампанское, нежно смотрел на свою счастливую невесту.

Андрей Афанасьевич хотел казаться веселым и не мог: все его улыбки выходили кислыми и ненатуральными.

Афанасий Иванович, сидевший рядом с женихом, отлично видел беспокойное состояние сына и терялся в догадках.

Тюфяковой не было. Она обещала приехать позже. Афоня, впрочем, предложил тост за здоровье «отсутствующей дорогой Елены Аристарховны»; Аршиновы с шумом приняли тост и даже крикнули «ура».

Афанасию Ивановичу все это казалось в высшей степени странным. Он задумчиво покачивал головой и устремлял на сына испытующий взгляд.

После обеда все разбрелись по саду.

Старик Аршинов тоже спустился в сад и подсел к невесте, сидевшей под развесистою липой.

– А где же твой жених, Анюта? – спросил он, смотря с грустью на внучку.

– Пошел курить с Андрюшей. Садись, дедушка.

Старик сел и посмотрел сбоку на Аню.

– Счастлива, а?

– Счастлива, дедушка, очень счастлива, – ответила Аня, целуя деда, – мой Аркадий – чудный человек.

– Вот как! – усмехнулся Афанасий Иванович. – Да давно ли ты его знаешь?

– Это все равно, дедушка, мне сердце говорит, что он хороший человек.

– Да ну, уж если сердце заговорило, спорить нечего… Дай бог, чтоб ты целый век, Анюта, говорила то же, что и сейчас.

– Дай бог, дедушка, – задумчиво проговорила Аня, – ты, кажется, не веришь в мое счастье?

– Не верю, Анюта.

– Да? Странно, бывают минуты, когда я и сама в него не верю.

– Вот видишь.

– Но ведь это бывает минутами, дедушка, а затем, когда я поразмыслю хорошенько, я успокаиваюсь.

– Дай бог, дай бог, а все-таки мой совет тебе – глядеть в оба.

– За Аркадием? Ах, дедушка, дедушка, неужели ты думаешь, что если б я ему не верила, пошла бы за него замуж?

– Верить – верь, а недоверие в запасе держи. Много я людей на свете видел, Анюта, и пришел же вот к тому, что верить в них перестал. Горько это, обидно, а ничего не поделаешь, а пуще всего деньгой его не балуй.

– Дедушка, ты до смешного стал недоверчив, – засмеялась Аня, – успокойся, у Аркадия есть свои деньги и мои ему совсем не нужны.

Во всех отношениях (фр.).

Доброго вечера, господин (ит.).

И это все (фр.).

Друг дома (фр.).