Стоял жаркий июнь.

По одному из просеков в Сокольниках летела пара взмыленных рысаков, запряженных в изящную коляску.

В коляске, откинувшись на шелковую подушку, полусидел-полулежал плотный господин лет за пятьдесят, с коротко подстриженной бородкой с сильною проседью и густыми, свисшими бровями, из-под которых лениво выглядывали большие темно-серые глаза.

На его длинных, сивых кудрях белела настоящая панама с трепетавшими от толчков и легкого ветерка широкими полями, а на плечи был накинут чесунчовый макинтош. Господин нетерпеливо постукивал по дну коляски палкой, которую он держал в правой руке, затянутой в светло-серую перчатку, и безучастно смотрел на встречных проезжающих и проходящих дачников.

С некоторыми он раскланивался, едва прикасаясь двумя пальцами до шляпы, другим свободной рукой посылал нечто среднее между приветом и воздушным поцелуем.

Пролетевши почти весь просек, рысаки уменьшили бег перед дачей, на резной калитке которой красовалась надпись «Дача Аршинова», круто завернули в решетчатые ворота, отворенные настежь, и подкатили к крыльцу большой красивой дачи с вычурною резьбой.

С крыльца кубарем слетел высокий прыщеватый лакей во фраке и, почтительно поддерживая под руку господина в панаме, высадил его из коляски.

– Никого еще нет, Федор? – справился он у вытянувшегося в струнку лакея, с наслаждением охотника осматривая громко фыркавших рысаков.

– Никак нет-с, Андрей Афанасьич! – ответил тот, хватая на лету брошенную хозяином палку. – Рано еще-с, три часа только что пробило.

– Семен, проезжай хорошенько лошадей и отпрягай! – приказал хозяин кучеру и, круто повернувшись, быстро вышел в переднюю, сбросил на ходу макинтош со шляпой и вошел в обширную залу, во всю длину которой был сервирован стол, заставленный массою разноцветного хрусталя и засыпанный цветами. – Хорошо! – проговорил он следовавшему по его пятам лакею. – Кажется, все в порядке, повара давно приехали?

– С утра-с, Андрей Афанасьич.

– Отлично, а служащие?

– Переодеваются к обеду-с.

– Гут.

Андрей Афанасьич стащил зубами перчатки с рук и взял со стола меню, отпечатанное на бристольской бумаге и орнаментированное яркими цветами и летающими купидонами.

– Э-эх, народ! – проговорил он, качая головой и вертя в руках меню. – Говорил ведь, чтоб на двух наречиях меню сделали – на русском и французском, а они на одном французском накатали.

– Я уж об этом говорил метрдотелю ихнему…

– Ну?

– Извиняется за ошибку.

– Еще бы он ругаться стал!.. Ну, как у меня гость, не понимающий языков, по этому меню есть станет?

– У соседа спросит, Андрей Афанасьич.

– Хорошо, сосед французистый попадется, а если нет? Впрочем, что ж это я беспокоюсь очень, что подадут, то и будут есть… метрдотель где?

– В кухне-с…

– Позови его ко мне.

Андрей Афанасьевич обошел кругом стола, понюхал цветы, окинул быстрым взглядом стены, убранные венками и гирляндами из цветов и зелени, и прошел прямо в сад, откуда доносился громкий смех и молодые голоса. На минуту он остановился на веранде, убранной экзотическими растениями, и затем, спустившись в сад, сплошь залитый цветами, увидал на одной из дорожек двух девушек, игравших в серсо. Одной из них было лет двадцать, а другой – не более десяти.

Старшая, высокая и стройная блондинка, с золотистыми косами и громадными темно-серыми глазами, громко смеялась, ловя кольцо и забрасывая его сильною рукой высоко в воздух. Белое платье, отделанное бледно-палевыми кружевами и стянутое в талии золотым поясом, очень шло к ее румяному лицу, дышавшему и силою, и свежестью только что распустившегося цветка.

– А вот, наконец, и папа! – увидала Андрея Афанасьевича младшая девушка, ловя на бегу обруч.

Блондинка повернулась и бросилась к отцу, шедшему к ней навстречу с улыбкой.

– Здравствуй, папа! – схватила она его за шею и громко чмокнула в губы.

– Здравствуй, Аня… с ангелом поздравляю тебя.

– Мерси, папочка, и прости, что в день своего ангела так заспалась бессовестно. Проснулась, когда уж ты уехал в город…

– Ничего, это здорово. Мать где?

– Мама сидит в беседке… пойдем к ней…

– Не до нее теперь. Здравствуй, Зина, – нагнулся он к младшей дочери, худенькой девочке с острыми чертами лица. – Сейчас начнут съезжаться гости… Оркестр еще не приезжал?

– Нет, папа… Разве ты взял оркестр?

– Рябовский даже.

– Папа, ты меня ужасно балуешь! – обняла снова блондинка отца.

– Что же делать, разоряй отца! – расхохотался Андрей Афанасьевич. – Да из ума вон… а подарок-то твой я и прикарманил!.. – полез он в боковой карман сюртука. – Думал-думал, что купить? И решил браслетку взять… понравилась мне очень, и цена подходящая… Возьми и носи.

Блондинка раскрыла коробку и ахнула. На солнце засверкали крупные бриллианты.

– Ах, какая прелесть! Папа, ты меня вконец избалуешь! – говорила она, надевая торопливо браслет на руку и любуясь игрой каменьев.

– Недолго мне тебя побаловать придется.

– Это почему же, папа? – изумленно раскрыла глаза блондинка.

– Да так, – загадочно улыбнулся тот, – чувствую, что скоро улетит моя пташка из клетки.

Девушка вспыхнула и пристально посмотрела на отца.

– Ах да, – поспешил тот, – видел утром барона фон Штре-зе… он у нас обедает сегодня.

– Я знаю.

– Он, значит, был уже здесь?

– С поздравлением.

– Хороший человек, и будущность ему предстоит блестящая.

– Мне положительно все равно, предстоит ему будущность или не предстоит.

– Будто?

– Разумеется, папа; я им очень мало интересуюсь.

Андрей Афанасьевич посмотрел, улыбаясь, на дочь и зашагал к бежавшему легкою трусцой метрдотелю с длинными, густыми усами.

Блондинка посмотрела вслед отцу и тряхнула головкой.

– Аня, будем продолжать играть в серсо или нет? – спросила у ней сестра, подкидывая кольца кверху.

– Нет, Зина… и жарко, и устала я.

За садовой решеткой раздался стук копыт.

– Аня, угадай, кто едет? – крикнула Зина.

Блондинка вспыхнула.

– Барон?

– Брат Сережа! – засмеялась та и побежала внутрь сада за брошенным кольцом.

Андрей Афанасьевич переговорил с метрдотелем и прошел в свой кабинет переменить платье.

Спустя пять минут он явился в зал в светлой паре горохового цвета и ярко-пестром галстуке, повязанном бантом. На ходу он осмотрел себя в зеркало, смахнул с плеча ниточку и, пригладив ладонью кудри, побежал в кухню.

На пути его «перенял» Федор.

– Андрей Афанасьевич, – доложил он хозяину, – гости приехали-с.

– Кто?

– Олимпиада Сергеевна с сыном-с.

– А! Где они? – повернул назад Аршинов.

– А вот-с… – указал Федор на даму в темно-сером платье, которая, держась за руку молодого человека в студенческой форме, вышла из залы на веранду.

– Сестрица! Олимпиада Сергеевна! – крикнул, размахивая руками, Аршинов. – Я – здесь!

Дама остановилась. Молодой человек, ласково улыбнувшись даме, отнял ее руку и пошел навстречу Аршинову.

Это был высокий и стройный брюнет, с темно-синими глазами и бородкой, подстриженной a la Henri IV. Темно-русые не очень длинные волосы на голове его вились в кольца и красивыми прядями ползли по высокому лбу и вискам, почти закрывая верхнюю часть ушей. Кто видел Сергея Афанасьевича Аршинова двадцать с лишком лет тому назад, мог бы тотчас же узнать в молодом человеке верную и точную с него копию.

– Здравствуй, дядя! – проговорил он, подходя к Андрею Афанасьевичу. – Поздравляю с дорогою именинницей…

– Спасибо, Сереженька! – ответил тот, пожимая руку молодому человеку и бросаясь с распростертыми объятиями к даме: – Сестрица! Наконец-то вы о нас вспомнили… и не грех это? – говорил он, целуясь с ней троекратно.

– Трудно собраться с дачи, Андрей Афанасьевич, – ответила она, улыбаясь, – мы с Сережей – медведи. Засели в свою берлогу и никуда ни ногой… Поздравляю с именинницей… Где же она?

– В саду, кажется… милости просим, милости просим… извините, что я оставлю вас… должен хлопотать по хозяйству.

– Пожалуйста… мы свои люди! – ответила та и, взяв сына под руку, отправилась в сад, а Андрей Афанасьевич, подпрыгивая и размахивая руками, полетел в кухню. Олимпиада Сергеевна, несмотря на то что ей пошел пятый десяток, выглядела гораздо моложе своих лет… Не осталось былого блеска в глазах, поредели чудные волосы и подернулись серебром, но свежесть лица и стройность походки заставляли многих принимать ее за старшую сестру Сергея.

Они сошли с веранды и пошли на голоса, раздававшиеся в саду.

– Мама, посмотри, какая у них прелестная дача и сколько цветов! – заметил студент, любуясь клумбами.

– А у нас, мой милый, разве плоха дача… и разве мало цветов? – ответила та. – Если хочешь, я велю еще посадить…

– У нас хорошо, но здесь все гораздо богаче… Говорю я это, мама, просто, без всякой зависти…

– Большому кораблю большое и плаванье. А вот и именинница… Аня! Аня!

Блондинка полетела стрелой к Олимпиаде Сергеевне и повисла у ней на шее.

– Тетя! Милая! А мы все ждали, ждали… Здравствуй, Сережа…

– Поздравляю тебя, дружок, с ангелом.

– И я тоже, – поспешил студент, целуя блондинку, – что тебе пожелать только, не знаю… Здоровья?.. Его хватит у тебя на троих. Богатства? Богата и так…

– Пожелай мне счастья, – кокетливо улыбнулась та и снова поцеловала тетку.

– С удовольствием. Вопрос только в том, как ты разумеешь счастье.

– Уж, разумеется, не так, как ты…

– Ну, начались споры! – рассмеялась Олимпиада Сергеевна. – Спорьте, дети, а я пойду к матери, где она, Аня?

– В беседке, тетя… иди все прямо, прямо и потом поверни налево.

Олимпиада Сергеевна кивнула головой и пошла по дорожке.

Молодые люди сели на скамейку под раскидистую липу и посмотрели друг на друга.

– Ну-с, кузина, – начал студент.

– Ну-с, кузен! Знаешь, Сергей, что я тебе скажу, ты постарел за эти последние два месяца…

– Неужели?

– Да.

– А ты цветешь, как розан…

– Ты думаешь, мне это один говоришь? – покосилась та сбоку на студента.

– Я ничего не думаю.

– Ну, ты знай, что это мне говорят… многие…

– Барон фон Штрезе, например…

Девушка вспыхнула и ударила по руке студента.

– Ты откуда это знаешь?

– Слухом земля полнится, кузиночка! – засмеялся тот.

– Ну да… и он говорит… понимаешь, и…

– Понимаю… ну, а нравится тебе кто? Просто он или тоже и он?

– Сергей, я рассержусь…

– Сердись… К тебе это очень идет…

– Да? Не поэтому ли ты меня и злишь постоянно? Голубчик, скажи мне откровенно, кто тебе и что говорил про барона? – придвинулась девушка к Сергею.

– Прежде всего, Аня, – заговорил тот, делаясь серьезным, – ответь на один вопрос: ты любишь барона?

– Постой, я погадаю! – вскочила та с шеста и, сорвавши какой-то цветок, стала быстро обрывать его лепестки, приговаривая: – Люблю, не люблю, люблю, не люблю.

– Тебе угодно шутить? Что же, будем шутить.

– Постой… люблю, не люблю, люблю, не люблю… Видишь, вышло: не люблю…

Девушка бросила через голову стебель и, подсев к Сергею, схватила его за руку.

– Сережа! Скажи откровенно. Нравится тебе барон или нет?

– Да я его и не видал никогда…

– Разве? Откуда же ты слышал про него?

– Не помню, где и от кого, но слышал очень мало лестного для его остзейской персоны.

– Что же говорят про него? Что он мот? Картежник?

– Говорят, что он ухаживает за тобой и что ваша свадьба – дело почти решенное, – уклончиво ответил Сергей.

– Совсем не решенное. Отцу, разумеется, судя по его словам, он очень нравится… Бывают дни, когда барон фон Штрезе не сходит у него с языка. Из этого я вывела заключение, что, если тот сделает предложение, отец не прочь с ним породниться.

– А ты?

– Я? Я покорная дочь, кузен.

– Значит, ты любишь его?

– Нет.

– Ну, нравится он тебе?

– Как и все.

– Странно. И ты пойдешь за него, если он сделает предложение?

– Пойду.

Студент отодвинулся с негодованием и замолчал.

– Кузен! Ты сердишься на меня?

– Сердиться? Нет, мне обидно за тебя и только.

– А что же делать, Сергей? Надо же за кого-нибудь выходить замуж. В монастырь я не собираюсь и к разряду разборчивых невест не принадлежу. У барона есть имя, положение.

– И долги, долги без конца.

– Ты забываешь, что у меня есть деньги.

– Не забываю. Но, извини меня, выходить за первого встречного прохвоста – и безнравственно, и пошло.

– Ты предубежден против него.

– Нисколько. Мне не нравится его нравственная физиономия и больше ничего.

– Ты составил эту физиономию по скверной фотографии.

– Может быть, и я первый буду радоваться, если фотография была скверная. Но без дыма огня не бывает, если только самая малая частица из того, что мне про твоего барона рассказывали, окажется справедливой – я тебя не поздравляю.

– Тише, Сергей, сюда идет барон! – проговорила девушка и побежала к даче.

Студент поднялся со скамейки и с любопытством посмотрел на высокого худощавого блондина лет тридцати пяти, скачущей походкой шедшего навстречу девушке. Он издали еще снял шляпу и, выкрикивая поздравления, улыбался во весь рот, прикрытый длинными жидковатыми усиками с рыжеватым оттенком.

– Насилу-то я вас нашел, дорогая именинница! – выкрикивал барон, подпрыгивая к Аршиновой. – Спрашиваю у вашего папа, где божественная Анна Андреевна, и получаю в ответ: ищите и обрящете! Ха-ха-ха! Ваш папа очень остроумен, parole d’honneur[1]… Ах, вы не одни, – покосился он на Сергея, шедшего к ним навстречу.

– Это мой кузен, – ответила Аня. – Позвольте вас познакомить, господа: барон Аркадий Львович фон Штрезе, Сергей Иванович Аршинов.

– Очень, очень приятно, – проговорил барон, щуря подслеповатые глаза и потрясая лениво протянутую руку студента. – Слышал много лестного для вас.

– Вот как! – улыбнулся Сергей. – Откуда же сие?

– А, право, не помню, вообще слышал… вы юрист, кажется?

– Медик, барон.

– Ах, медик, будущий доктор, врач наших недугов телесных и…

– И только.

– Ах да, это верно, душевные недуги – это другое дело. Ваш кузен, милая Анна Андреевна, мне очень нравится, – кивнул он головой девушке. – Вы на каком курсе?

– На последнем.

– Да, так вы уже почти врач.

– Почти врач, – иронически улыбнулся Сергей и, поклонившись барону, взявшему довольно бесцеремонно руку Ани под свой локоть, торопливо направился к даче.

У самых ворот он встретил Андрея Афанасьевича, рысцой спускавшегося со ступеней и отиравшего вспотевший лоб платком.

– Барон здесь, кажется, Сережа? – кинул он студенту на лету.

– Он с Аней, дядя.

– С Аней? Прекрасно, не будем им мешать, а ты куда?

– Я? Хотел пройти к дедушке Афанасию.

– Пройди, пройди. Он будет очень рад тебя видеть. Где твоя мамаша?

– Она с тетей, вероятно.

– Великолепно, а моих шалопаев не видел?

– Нет. Они дома?

– Кажется, сейчас приехали… Ах, черт! – хлопнул Андрей Афанасьевич себя по бедрам. – Фонарики-то до сих пор не повесили. Федор! Федор!

Андрей Афанасьевич бросился в дачу. Следом за ним отправился и Сергей, нюхая по дороге левкои и резеду, посаженные в вазах, стоявших на уступах веранды.

– Сережа! Где ты? – раздалось на веранде, и секунду спустя на верхней ступени террасы появился молодой человек лет двадцати пяти с облысевшей головой и мешками под сонными глазами, в коротеньком пиджаке и лаковых ботфортах.

– Здравствуй, Афоня! – поднял голову Сергей и одним скачком очутился возле обладателя лаковых ботфортов.

– Хорош! Хорош! – качнул тот головой, раскачивая руку студента. – Уехал на дачу в Останкино и пропал…

– И нашелся! – улыбнулся студент.

– Ну, конечно… Ты видел мою Миледи?

– Какую Миледи?

– Кобылу. Ах, лошадь! Я ее в воскресенье пускаю на скачку… замечательная лошадь… Пойдем, посмотрим, я на ней сейчас только что приехал…

– Извини, голубчик, я, право, не охотник до лошадей…

– Нет, ты посмотри… я уверен, что возьму первый приз… мне это все говорят: и охотники, и наездники. Амброз на ней едет… сам Амброз!

– Амброз? Кто такой Амброз?

– Ты Амброза не знаешь? – с ужасом воскликнул молодой Аршинов. – Амброза? Ах да, я и забыл, что ты совсем не в курсе скакового спорта…

– Совершенно верно.

– Ах, как ты отстал, Сергей! – качнул головой тот. – Все книги, книги, книги… а жизни и не видишь.

– А у тебя, Афоня, все лошади, лошади, лошади, а книги ты и не видишь! – в тон ему ответил студент.

– Вот чудак! Да ты спроси, есть ли у меня время читать? Тебе, конечно, делать нечего, ну, ты и читаешь, а у меня весь день занят… с утра до обеда я в лавке, после – на скачке; затем ужин у «Яра» и… начинай сначала, как у попа в саду висела мочала… Кстати, ты знаешь Мурку?

– Мурку?.. Что это: кошка? собачонка? лошадь?

– Ха-ха-ха-ха! Ах, Сергей… Ты меня уморишь… Положительно ты не в курсе нашей жизни… Мурка – кошка! Ха-ха-ха. Невежда! Мурка – это певичка-венгерка… красива, как черт, сложена, как Венера… а как поет… как поет, Сергей… возмутительно поет… Понимаешь, все у тебя вверх дном.

– Вот как? – усмехнулся тот.

– Да. Нет, ты непременно должен поехать со мной послушать ее и вообще посмотреть… Если бы ты видел Мурку, ты весь бы этот свой пуританизм хватил побоку… Ах, как она поет.

Молодой Аршинов отставил левую ногу и, подняв правую руку кверху, запел фальшиво:

Trink Tokayer

Es gibt Feuer!

– Восторг! Entre nous soit dis[2], я ей плачу пятьсот рублей в месяц – недорого? А?

Сергей посмотрел во все глаза на Афоню и пожал плечами.

– Пуританин, пуританин! Не осуждай, да не осужден будеши!

– Я и не осуждаю, – спокойно ответил тот, – я удивляюсь только твоей глупости.

– По твоему мнению, я глуп?

– И распущен.

– Надо же как-нибудь убивать время! – словно извиняясь, проговорил Афоня, закуривая сигарету. – Я работаю целый день, отдаю и душу, и тело делу, могу же я вечером дать отдых этому телу и этой душе?.. Разумеется, с твоей пуританской точки зрения, такой отдых…

– Постой! Прежде всего, я далеко не пуританин… Во-вторых, такой отдых и противен, и пошл, на том простом основании, что он и неразумен, и вреден как душе, так и телу.

– Друг! Все так живут… и все так…

– Отдыхают? Не завидую я такому отдыху.

– Постой, постой, пуританин, ты совсем другое запоешь, когда увидишь мою Мурку.

– Если даже и увижу ее, буду петь то же самое.

– Будто? Держу пари… ах, Сергей! Ты прилип к юбке мамаши и третируешь весь свет, en canaille[3]… я ничего не имею против тебя и твоих занятий, но нужно же когда-нибудь дать отдых, задать встряску нервам…

– И отдых, и встряска – не одно и то же. И встряхивать таким образом свои нервы, как встряхиваешь ты и сотни тебе подобных, едва ли рационально.

– Но зато головокрушительно. Разумеется, ты не в курсе этого дела, но если бы ты провел с нами хоть один вечер, запел совсем бы другое… С одной стороны – шипучее Аи, а с другой – Trink Токауеу… весь свет забываешь и плюешь в свою собственную рожу, как в плевательницу. Все забудешь, Сергей, и неприятности, и горе…

– У тебя горе? – насмешливо отнесся студент. – Мурка, что ли, изменяет? Так это ее профессия.

– К черту Мурку… Мурка, Сергей, дело каприза: есть деньги, есть свободное время – есть и Мурки, нет денег, нет времени – нет и Мурок… Эта аксиома, надеюсь, даже и тебе, крайнему пуританину, не безызвестная.

– Неизвестная, положим, но понятная.

– Все равно. Скажи мне, Сергей, только одно: считаешь ты меня за порядочного человека? Без финтифлюшек только говори, прямо, ex abrupto[4].

– Что ты испорчен, изломан до крайности, как старший сынок миллионера Аршинова, – это я знаю…

– И только? Мерси!

– Я не кончил. Знаю также, что ты из чужих карманов платков не таскаешь, ибо у тебя свои есть, а затем… Бог тебя знает, какими ты достоинствами наделен, сказать трудно.

– И это говорит мой двоюродный брат! – воскликнул молодой Аршинов, ероша остатки волос на лысине. – Мерси!

– Афоня, не сердись на меня, я так мало знаю свет, я сижу дома и знать не хочу, что делается в этом прекрасном свете. Газет я не читаю, потому что в газетах изо дня в день повторяется то, что повторялось десятки, сотни, тысячи лет тому назад: бросился в воду, отравился, повесился, застрелился; что люди стреляются, отравляются, вешаются – это я знаю, а отчего они это делают, от голода, от любви или от страха наказания – мне совсем неинтересно знать. Статистику застрелившихся и повесившихся не веду, следовательно, мне нет никакого интереса читать ежедневно мартирологию. Журналы я тоже не читаю, потому что в них отражается жизнь, которую я ненавижу, презираю… В них нет описания здоровой жизни, потому что нет здоровых людей, а психопаты и сумасшедшие мне надоедят, когда я буду врачом.

– Я тебя понимаю, Сергей, но я не психопат.

– Я не говорю этого.

– Я не психопат, Сергей, но тем не менее я, как бы тебе сказать, ненормален, что ли… имею на содержании певичку и вместе с тем влюблен.

– В певичку?

– Какая там к бесу певичка! – с жаром воскликнул молодой Аршинов. – Совсем в другую женщину влюблен.

– Вот этого я уже совсем не понимаю! – удивился студент. – Иметь любовницу и любить другую.

– Ты ужасно наивен, Сергей! – заволновался молодой Аршинов. – А все потому, что ты сидишь около юбки своей прелестной мамаши вообще не в курсе нашей жизни… Любовницу я имею потому, что я богат, а люблю другую потому, что люблю ее. Как ты этого не поймешь!

– И эта другая… тоже певичка?

– О, если б была певичка… К сожалению, мой друг, она совсем из другой оперы… Моя певичка из «Травиаты», а эта… эта из «Трубадура»…

– Элеонора?

– Елена… Прекрасная Елена…

– Дочь герцога или ландграфа? – насмешливо спросил студент.

– Дочь… ах, черт возьми! Я совсем не знаю, чья она дочь…

– Ну, разумеется, герцога, иначе быть не может.

– Бог ее знает. В данный момент она вдова московского первой гильдии купца Аристарха Фадеевича Тюфякова… Ах, какая женщина! Сергей, я уверен, что, если ты увидишь ее, непременно в нее влюбишься.

– Ты уверен даже?

– Уверяю тебя. Да ты ее встретишь сегодня, она у нас обедает… Ах, какая чудная женщина! Представь себе: блондинка… ты против блондинок ничего не имеешь?

– Ровно ничего.

– Глаза голубые, собственно говоря, и не голубые, а шут их знает какие… то синевой подернутся, то зеленью… хамелеон-глаза.

– Затем?

– Затем чудные пепельные волосы, роскошный бюст, чудный рост и божественная походка.

– Что-то очень знакомое.

– Наверное, встречал ее в театрах и на балах.

– На балах я никогда не бываю.

– Ах да, я и забыл, что ты отчаянный пуританин… Вообще, наверное, где-нибудь встречал.

– И ты влюблен в нее?

– Как кошка в мышонка… Конечно, ты не в курсе этого дела.

– Постой, Афоня, а она?

– Она? Кто разберет этих женщин, мой друг… Мне кажется, что чем больше знаешь женщин, тем меньше их понимаешь.

– К сожалению, это простая, но великая истина.

– Да. Но я не теряю надежды. Отец желает, чтобы я женился на ней – и я женюсь, во что бы то ни стало.

– А если она не пойдет за тебя?

– Она? За меня? – комически всплеснул руками молодой Аршинов. – За кого же она может пойти, если я ей сделаю предложение? Я! Аршинов! Афанасий Аршинов, который является одним из участников фирмы «Афанасия Аршинова сын и компания»? Сережа, милый, я тебя жалею: ты положительно не в курсе коммерческого дела.

– Я не сомневаюсь в этом, но тем не менее я очень рад за тебя, – проговорил с усмешкой студент, – по крайней мере, я убежден, что «Компания Афанасия Аршинова сына» способна не только на коммерческие, но и на сердечные дела.

– Вот увидишь.

– Она очень богата?

– После мужа, как говорит мой папахен, ей осталось около пяти миллионов. А папахен, знаешь сам, на ветер не говорит.

– Завидная невеста! – усмехнулся снова студент.

– Еще бы! Пять миллионов! Ты только просмакуй эту цифру, друг… Фюнф! Да я на эти деньги все скачки оберу! Папахен, положим, сказал, что она – кремень-баба, ну да это мы посмотрим… Я ей каждый день буду напоминать: «Жена да боится своего мужа»!

Молодой Аршинов щелкнул пальцем и, подтянув свои съехавшие ботфорты, бросился навстречу вошедшему Рябову.

Входили приезжие гости, которых встречал сам Андрей Афанасьевич Аршинов. Сергей, пробираясь к дедушке, который жил в мезонине, столкнулся с входившими гостями и невольно отодвинулся назад.

– Елена Аристарховна, – воскликнул Андрей Афанасьевич, бросаясь к вошедшей молодой блондинке, сбросившей со своих мраморных круглых плеч кружевную накидку. – Вот спасибо… тысячу раз мерси… позвольте ручку поцеловать… Осчастливили! – говорил, захлебываясь, Аршинов, целуя пухлую ручку блондинки, улыбавшейся во весь рот и показывавшей два ряда чудных жемчужных зубов.

– Полноте, что вы! – улыбалась та, оправляя кружева на вороте платья. – Я так рада всегда… ах!..

Перед гостьей стоял Сергей, прижавшись к стенке и ожидая ее прохода.

– Мой племянник, Сергей Иванович Аршинов, – проговорил Андрей Афанасьевич, увидав Сергея. – Елена Аристарховна Тюфякова.

– Очень рад, – протянул руку вдове студент, склоняя голову.

– Наконец-то я узнала, кто вы! – воскликнула она, крепко сжимая руку студента. – Боже мой! Целых полгода вы меня мучили…

Сергей смутился.

– Ах, вы уже знакомы? – удивился Андрей Афанасьевич.

– Отчасти, – ответила Тюфякова, довольная смущением студента. – Здравствуйте, Афанасий Андреевич, – протянула она руку склонившему как-то на бочок голову молодому Аршинову. – А где ваша маман и милая именинница?

– В саду. Позвольте вам предложить услуги, – поторопился тот, подставляя вдове руку, согнутую кренделем.

– Мерси, – кивнула вдова и бросила через плечо любопытный взгляд на студента, раскланивавшегося с вновь приехавшими гостями.

– Вы очень добры, Елена Аристарховна, – заговорил Афанасий, ведя Тюфякову в сад.

– К кому?

– Вообще, и к нам в особенности.

– Полноте! Я очень уважаю вашего отца… Кстати, этого молодого студента зовут, кажется, Сергеем…

– Ивановичем. Он сын моего покойного дяди Ивана Афанасьевича.

– Значит, он вам очень близкий родственник? Он медик?

– Вы угадали, Елена Аристарховна. Прекрасный молодой человек. Хотя мне, как близкому родственнику, и не следовало бы хвалить его, но справедливость требует отдать ему должное… Вы, кажется, встречали его где-то?

– Где? – рассмеялась вдовушка. – Да у себя.

– У вас? – с недоумением переспросил тот. – Сергей ничего не говорил об этом.

– Его визит ко мне был случайный. Прошлою зимой с моею старушкой-няней сделался припадок. Я перепугалась и послала горничную за первым попавшимся доктором. Не прошло и пяти минут, как она привела вашего брата.

– Сергея? Где ж она его взяла?

– У ворот его поймала! – смеялась вдовушка, обмахиваясь веером. – Ваш брат проходил мимо. Моя горничная остановила его вопросом: не медик ли он? Он отвечал утвердительно, явился в квартиру и провозился с моею няней часа два. В суматохе я позабыла спросить его фамилию и очень обрадовалась, увидав его чрез полгода в вашем доме. Он на последнем курсе, кажется?

– Кончалый. Надеюсь, Сергей помог все-таки вашей няне?

– И очень. Странно только, что я его нигде не встречала.

– Ничего нет мудреного, Елена Аристарховна. Он не от мира сего.

– То есть?

– То есть не признает мира и его удовольствий. Сидит, обложившись книгами, дома и не желает знать, что совершается на белом свете.

– Серьезный человек.

– Не по его летам даже. А вот и моя маман, – кивнул головой Аршинов на полную даму, которая шла им навстречу, разговаривая с Олимпиадой Сергеевной.

– А эта дама, что с ней?

– Belle-mere[5] моего кузена Сергея. Олимпиада Сергеевна, урожденная Алеева.

– Алеева? Я много про нее слышала.

– Хорошего, разумеется? – поторопился спросить Аршинов.

– О, конечно! – ответила вдовушка и с улыбкой поспешила навстречу идущим дамам.

Сергей между тем поднялся по витой чугунной лестнице в мезонин дачи и вошел в первую комнату направо.

В широких удобных креслах, обитых штофом и стоявших у открытого окна, сидел дедушка Афанасий Иванович Аршинов. Отразились годы и на его когда-то мощной, богатырской фигуре. Стан его сгорбился, голова тряслась, руки дрожали. Пожелтевшее лицо и высокий лоб были изборождены глубокими морщинами, а белоснежная борода с проглядывавшею желтизной по бокам спускалась волнами до пояса. И только одни глаза, выглядывая из глубоких впадин, горели жизнью и составляли резкий контраст с разрушавшеюся оболочкой могикана.

Облокотившись на подоконник, он смотрел в сад и прислушивался к грохоту экипажей, подъезжавших к аршиновской даче.

Услыхав скрип двери, он оторвался от подоконника и, увидав входившего внука, радостно закивал ему головой.

– Здравствуй, дед! – подбежал к нему студент и, схватив его голову руками, крепко поцеловал в губы сиявшего улыбкой старика.

– Здравствуй, школьник, здравствуй! – шутливо проговорил тот, подвигая к себе свободное кресло. – Садись, гость будешь.

– Да ты не беспокойся, я сяду. Вот так. Ну-ка, дай сюда руку… ничего, пульс прекрасный. Как себя чувствуешь, дед?

– Как тебе сказать, школьник? Ноги вот плохи стали… не слушаются, а то я хоть куда… Не потереть ли мне их спиртом каким, а?

– Что ж, – улыбнулся Сергей, – можно и спиртом.

– Да каким, посоветуй ты мне… ревматизм, я думаю, у меня это гуляет, а?

– А ты бы, дед, с доктором посоветовался.

– Ну вот, с доктором… стану я у чужих лечиться, когда свой есть! – засмеялся Афанасий Иванович. – Кончаешь ведь?

– Кончаю.

– Ну, а ты, брат, кончай скорей… а то я вот возьму да и помру… и залечить тебе меня не придется. Хе-хе-хе… Ты один приехал али с матерью?

– Конечно, с мамой, дед.

– Ну, ну… как сейчас помню, тебе лет пять было… привез я тебе азбуку с картинками и говорю: ну, Сергей, давай, брат, учиться, а ты в рев.

– Ты мне это не раз уже рассказывал, дед.

– Рассказывал? Память у меня плоха стала, школьник. Пора, пора и на покой.

– Поживешь еще, дед…

– Ну? Нет, плох стал, брат, и спина болит, и ноги, и одышка, вот женю тебя только, да и прощай!

– Я жениться еще и не собираюсь, дед.

– Так вот я и буду ждать, пока ты соберешься! – ухмылялся тот, поглаживая бороду. – Пора, школьник, и бабой обзавестись, пора, ишь у тебя борода-то какая, а ты жениться не хочешь, – невесты, что ль, на примете нету?

– И то нету, дед.

– Найдем. Мы с матерью, школьник, отыщем, что тебе нужно, добрую девку сыщем, с душой настоящей. Ну-ка, нагнись ко мне, словно ты похудел, школьник, а?

– Не думаю.

– Похудел. Работаешь много. Ох, ученье, ученье, большое от него вашему брату мученье! А помнишь, – да нет, где тебе помнить, в ту пору тебе лет восемь было, ты урок не выучил из арифметики. Ну, мать принесла розгу. «Ложись, – говорит, – лентяй!» И выдрала бы, если б я у ней розги не отнял. Бросился ты ко мне за спину, обхватил ручонками ноги и орешь во все горло: «Дедушка, не буду, мамочка, не стану»… Хе-хе-хе, попробовал бы березовой каши, если б не я… Помнишь аль нет? – любовно заглядывая в лицо внука, усмехался дед.

– Не помню. Но я это уже слышал от тебя.

– Рассказывал? Совсем ослабла память, школьник! Поработала она у меня на свой пай достаточно, пора и ослабнуть, да! Я и то намедни… когда это было… да на Пасхе, матери твоей говорю: «Женим мы, Аринушка, Сережу на дворянке, потому у дворян воспитание совсем другое»… Против дворян ты не в предубеждении, школьник?

– Погоди, дед, ты сперва вот жени Афоню с Андрюшей, тогда и за меня принимайся, – отшучивался студент.

– Ну, те, брат, и без меня женятся, – нахмурился старик. – Пустой народ, школьник, а?

– Они добрые ребята, дед, распущенны только.

– А почему распущенны? Мать – дура, а отец – в современность полез. Чем глупее дети себя ведут, тем, по его мнению, современнее. Вот тоже и девок теперь за князей да за баронов желает выдать, а? В аристократы лезет, да кто лезет-то? Прадед его в лаптях в Москву пришел, а он в родство к графам да князьям протирается. Дело это, школьник, али нет?

– Отчего же, дед, если попадутся хорошие люди.

– Хорошие-то в аршиновскую семью не полезут, им у нас взять нечего, а за дрянь выдавать – себе на шею только сажать. Прокутят, промотают приданое да отцу жен и пришлют. Помяни ты мое слово, школьник, так будет, и за дело: не в свои сани не садись… Вот теперь словно волчок вертится барон какой-то.

– Фон Штрезе.

– Ну вот. Ничего хорошего из этого не будет. Я хоть и в мезонине живу, а все знаю и вижу.

– И по моему мнению, тоже, дед. Не очень красивы слухи ходят про барона. Я предупреждал Анюту.

– Анюта глупа, а глупым девкам только блеск да треск нравится. Нет, я на Андрея своего удивляюсь: парень умный, а такую глупость дозволяет…

– Ты бы, дед, поговорил дяде.

– Говорил! – махнул старик рукой. – Да разве он меня теперь послушает? – горько усмехнулся он. – Было время, каждое мое слово обеими ушами ловил, а сейчас что я ни скажу – мимо ушей пропускает, как будто я и не говорил ничего. Весь в меня он, самолюбец… И так же за свою гордыню поплатится, как и я поплатился… Дела сейчас как расширил – ума одного не хватит, а помощников нет…

– А Афоня с Андреем, дед?

– Ну, какие это помощники? У одного на уме скачки да арфянки, а у другого – любительские театры. Нарядится шутом гороховым и ломает комедию. И отец с матерью с большого ума ездят его глядеть и в ладоши хлопают… Тьфу! Современность поощряют!

– Дед, да, может быть, у Андрюши действительно талант есть?

– Талант? Да что он, выродок, что ли? Али ума какого особенного? Трех слов кряду сказать не может, грамоте как следует не доучился, – из третьего класса ведь его выгнали, – а в актеры полез… Талант! Неученый я человек, школьник, с «буки-аз-ба» да «веди-аз-ва» век свой прожил, а понимаю, что и таланту учиться да трудиться надо. А он что? Учился где? И бриллиант гранят, чтобы игра от него была, а талант и того наипаче гранить да шлифовать надо… Нет, школьник, ни из того, ни из другого пути не будет. А могли бы купцами быть, и хорошими купцами, если бы у Андрея Бог разум не отнял… И ни себе, ни им пользы не сделал: и их в шалопаи, в гороховые шуты вырядил, и себя помощников лишил. А колесо завертел большое; одному и справиться невозможно…

– Дед, значит, дело у дяди не из блестящих?

– Как тебе сказать, школьник? Показывают они мне балансы бухгалтерские, да плохо я что-то этим балансам верю. Прежде, когда я сам дело вел, у меня бухгалтерии настоящей не было, а сочтешь, сколько товару налицо, приложишь к этому должников с имуществом и видишь, есть у тебя прирост аль нет. Колесо вертел не ахти какое, ежели по нынешним делам судить, зато никому ни копейки должен не был. И спал спокойно, без всякой думы о сроках. А нонче, вон, бухгалтерию завели… Активы да пассивы такие в балансах пошли, что сам леший ногу переломит: что ни строка, то миллионы, а разбери ты эти миллионы, разочти их по своему разуму, и выйдет кукиш с маслом. Ты учился бухгалтерии-то?

– Нет, дед.

– И отлично сделал. Положим, ты не купец, а для купца – заманчивая она, дьявол. То же, по моему мнению, что коромысло. Положил его на плечи и надевай на оба конца по ведру; одно активом называется, а другое – пассивом.

Студент расхохотался.

– Верное определение делу, и чем тяжелее ведра, тем больше трут плечи.

– Не купец ты, а понимаешь эту механику! – удивился дед, хлопая по коленам внука. – А какое бы ты ведро взял, ежели бы на тебя коромысло надели, а? – подшутил старик.

– Я? Разумеется бы, актив, дед! – смеялся тот.

– Шельма ты, школьник, и сейчас видно, что ты не купец! Купцу равновесие нужно. Ежели у него актив перетягивает, он сейчас должечку в пассив подсыпет… а иной раз и пересыпет, и не увидит даже, как пересыпет. Актив-то назади, его не видать, а пассив впереди – можно и рукой придержать… так, школьник, что ль?

– Не знаю, дед, тебе лучше знать. Я ведь не купец, – засмеялся студент.

– Купец не купец, а соображение купеческое в тебе осталось… врожденное это, школьник… Да! Откровенно тебе сказать, не нравится мне колесо, заведенное Андреем. Если сломается, боже упаси, в прах рассыплется. Велико уже очень: плотников не хватит на починку.

На лестнице раздались шаги, и в комнату старика влетел Андрюша Аршинов, среднего роста брюнет, с завитым хохлом и гладко выбритым подбородком. На нем был надет безукоризненно сшитый фрак с бутоньеркой из роз, а на груди болтался монокль, который звенел, беспрестанно задевая за бриллиантовые запонки.

Андрюша широко раскрыл объятия и, обдав студента запахом самых модных духов, заключил его в объятия.

– Серж! Друг! Наконец-то ты, свинья, приехал! Это, братец, черт знает что такое! Целых два месяца не видались… Дедушка, не правда ли? Свинья, братец, превосходная свинья!

– Ах, Андрюша, Андрюша! – улыбнулся студент. – Ты неисправим.

– Нет, ты, друг, неисправим! Ты потерял, вероятно, наш адрес? – иронически спросил он студента.

– Адреса вашего я не терял, но приехать к вам не мог потому, что был очень занят. А наш адрес тебе известен?

– Не мог, друг… понимаешь, буквально не мог… при всем желании, черт возьми… a propos[6], твоя маман все хорошеет, а ты, кажется, начинаешь полнеть… И знаешь, почему не мог? Разорвали меня на части… честное слово! Один просит: сыграй, другой просит, играешь – то в Богородске, то в Филях, то в Кускове… Кстати, завтра я играю в Богородском… Друг! Серж! Приезжай и посмотри мою игру.

– Завтра? Не могу.

– Вздор! Ах, какая ты свинья, братец! Ты должен приехать, черт возьми, обязан, наконец!

– Даже обязан?

– Разумеется, тем более что ты не видал, как я играю. Дедушка, скажи ему, что он должен приехать смотреть меня.

– Да что ты за невидаль такая? Весь ты тут, гляди его, школьник!

– Дед, ты отстал от века! Представь, он не признает искусства! Да искусство – это жизнь, это… это… Нет, Серж, если ты не приедешь завтра в Богородское, я рассержусь на тебя… Ты пойми, я играю лучшую роль в моем репертуаре, Агишина в «Женитьбе Белугина».

– Видишь ли, Андрюша, если завтра ко мне не приедут товарищи…

– Ну что такое товарищи, когда играет твой брат? Нет, ты ужасная свинья, Сергей… Кстати, вот и два билета в первом ряду… Аплодировать и вызывать я не запрещаю, хотя, должен сказать тебе откровенно, очень утомляюсь от этих вызовов, но… не надо спорить с публикой. Серж, бери же билеты…

– Право, я не знаю, Андрюша… и зачем, к чему два билета?

– А для твоей маман?

– Моя маман не ездит в театры и в особенности в такие…

– Но ведь я играю, ты пойми… Я буду сам ее просить… ах, черт возьми, совсем забыл; я пришел ведь за вами… пожалуйте обедать… Серж! Дедушка! Же ву при!..

Андрюша вильнул хвостами фрака и скатился с лестницы. Следом за ним спустился и Сергей с дедом.

Обширная зала аршиновской дачи была полна самых разнокалиберных гостей. Были тут и представители именитого купечества с бородами и без бород, но обязательно с брюшками внушительных размеров, были и простые купцы, без всякой именитости, биржевые маклера и люди совсем неизвестных профессий. Как светлые точки на темном фоне картины, мелькали юные офицерики, приглашенные специально для танцев, и два-три штатских генерала с петличками во фраках.

Мужчины, громко разговаривая и раскатываясь дробным смехом, обложили стол с закусками, тянувшийся вдоль поперечной стены залы, и, толкая и извиняясь друг перед другом, замаривали проснувшегося перед обедом червячка. Хозяин не успевал повертываться, чтобы чокнуться с лезшими к нему гостями, и, обливаясь потом, от тесноты и выпитых рюмок, бормотал стереотипные фразы:

– Прошу без церемоний! Пожалуйста! Прошу!

И гости действовали без церемоний. Гремели тарелки, звенели ножи с вилками и поминутно раздавались возгласы:

– Петр Иванович, вам какой прикажете? Полынки? Вам, Андрей Федорыч, что: чищеной или очищенной? Рекомендую семгу, господа… удивительная рыба!

Один из штатских генералов, со сферическим брюшком и застывшей улыбкой на прищуренных глазах, с таким остервенением накинулся на зернистую икру, что стоявший возле него с разинутым ртом приземистый купец не удержался и толкнул в бок соседа.

– Обрати внимание, как жрет! – прошептал он, кивая левым глазом на убиравшего за обе щеки с приятною улыбкой икру обладателя петлички. – Барин по видимости, а лопает на манер ломового извозчика. Надо полагать, чемодан свой до той степени наколотит, что и крышкой не захлопнет.

– По купцу редко ходит, оттого и остервенился, – ответил тот, отправляя в рот громадный кусок семги.

Многие из закусывавших бросились к старику Аршинову; пожав ему руку и справившись с набитым ртом о здоровье, утекали снова к закуске.

Студент, ведя под руку деда, прошел в гостиную, где сидели дамы. Некоторые из них встали и пошли поздороваться со стариком. Сергей выпустил руку деда, окинул быстрым взглядом сидевших дам и вспыхнул. В углу, на кушетке, сидела его мать и молодая вдовушка Тюфякова. Они обе с улыбкой смотрели на него и звали к себе короткими кивками головы.

Сергей подошел к ним и сел на место матери, которая пошла поздороваться с дедушкой Афанасием.

– Что за чудная женщина ваша мать, Сергей Иванович, – заговорила Тюфякова, любуясь из-за веера студентом. – В какие-нибудь полчаса я успела уже влюбиться в нее по уши.

– Вот как! – улыбнулся Сергей.

– Да. И я завидую вам… о, если б у меня была такая мать!

– Ваша матушка умерла? – с участием спросил Сергей.

– Этого мало. Я совсем ее не знала… Она умерла, когда мне было всего лишь несколько месяцев от рождения…

– Теперь я понимаю все…

– Я не видала матери, не знаю до сих пор, что такое материнская ласка, материнский поцелуй, – с грустью ответила Тюфякова, следя за движениями Олимпиады Сергеевны, остановившейся посреди гостиной с какою-то полною дамой.

– Да, это ужасно, и я от души жалею вас…

– Скажите, пожалуйста, – перебила его Тюфякова, – кто эта полная дама, что разговаривает с вашею матерью?

– Право, не знаю…

– А эта, что подошла к ним?

– В голубом платье? Тоже не знаю, – развел руками студент.

– Да вы никого, кажется, не знаете, – засмеялась та.

– Почти никого.

– Я слышала, что вы нигде не бываете, но не знать гостей родного дяди – это даже и для такого домоседа, как вы, чересчур уже…

– У дяди, Елена Аристарховна, я тоже редко бываю и избегаю посещать его званые обеды и вечера.

– Понимаю, вы – мизантроп.

– Напротив. Я очень люблю людей.

– Но любите их издали?

– Вы угадали, – засмеялся студент, – издали они кажутся гораздо лучше, чем вблизи…

– Представьте, я одних с вами убеждений… но до них я дошла путем опыта, а вы…

– А я… путем чужих опытов.

– Это удобнее. По крайней мере, у вас на душе не осталось ни горечи, ни разочарований… знаете, ужасно трудно любить то, в чем разочаровался.

– Трудно, но нужно; следует помнить, что человек – прежде всего человек, и что к массе недостатков и недочетов его мелкой натуришки теплится, как лампада, искра божия… и ради этой-то искры, точно такой же, какая теплится и в наших сердцах, мы должны любить человечество, как самого себя, и душу положить за него…

– Вы толстовец?

– Нет, я только христианин.

– Я сама христианка, Сергей Иванович, но положить душу за ближнего, как предписывает Евангелие, не могу…

– Должны, иначе вы не христианка…

– Я могу отдать ближнему все, что имею, но отдать самое себя на служение ближнему не могу…

– Разумеется, гораздо приятнее, когда тебе служат люди, а не ты им, – улыбнулся студент.

– Дело не в приятности, а просто в невозможности.

– Например?

– Например, возьмем физический труд. Что мы можем сделать, если нас не приучили к этому труду? Ровно ничего. Представьте вы меня с топором в руках, колющей дрова, вы первый будете смеяться надо мной.

– Зачем же непременно колоть дрова? Вы берете крайность. Есть другие сферы деятельности, где ваш труд принесет несомненную пользу человечеству. Вы имеете понятие о том, что такое сестра милосердия?

– Имею, но быть сестрою милосердия не могу. Ходить за больными, не спать целые ночи, терзаться, глядя на их страдания и муки, не могу. Просто физически не могу.

– А протанцевать целую ночь напролет можете?

– Это дело другого рода.

– Я в этом и не сомневаюсь.

– Ваша ирония преждевременна. Во-первых, танцуют не каждый день, а во-вторых, вы уверены в том, что я могу танцевать целую ночь?

– Отчего же нет? Вы не исключение из общего правила.

– Представьте, исключение. Я совсем не люблю танцевать.

– Вы?

– Я.

– Странно! Такая молодая, такая хорошенькая женщина, как вы…

– И не танцует? Неужели все молодые и хорошенькие женщины непременно должны любить танцы? Я от этой привилегии отказываюсь.

– С одной стороны, это очень приятно слышать, а с другой – очень жаль, что вы не любите танцевать.

– Почему?

– Я только что хотел пригласить вас на первую кадриль. Я тоже небольшой охотник до танцев, но надо же что-нибудь делать в гостях.

– Совершенно с вами согласна, Сергей Иванович, первая кадриль ваша. Хотите вторую?

– Как! Но вы сейчас сами сказали…

– Что не люблю танцевать – да. Но «не люблю» не значит еще «не могу»… и затем, Сергей Иванович, – передразнила Тюфякова студента, – надо же в гостях что-нибудь делать!

Они оба расхохотались и, поднявшись со своих мест, пошли в столовую, куда хозяйка любезно пригласила дам «откушать хлеба-соли».

Мужчины, подогретые закуской, смеясь и шутя, отыскивали опущенные в бокалы билетики с своими фамилиями, а дам с предупредительными улыбками усаживали на места молодые Аршиновы.

Андрей Афанасьевич быстрым взглядом окинул стол и гостей, рассевшихся по ранжиру, и кивнул головой метрдотелю, стоявшему в дверях залы. Метрдотель, не спускавший глаз с хозяина, молча поклонился и отодвинулся грациозно в сторону, пропустив целую фалангу официантов, несших в руках тарелки с дымившимся супом.

Сергею пришлось сидеть между барышнею, дочерью известного фабриканта Ахметова, которую он встречал раза два в доме дяди, и каким-то толстым бритым субъектом, пыхтевшим, как паровоз. Барышня громко смеялась от каждого сказанного слова и, сверкая бриллиантами, в изобилии рассыпанными по ее белокурой головке и роскошному бюсту, положительно не давала бедному студенту покоя, поминутно задавая ему вопросы, один другого глупее, а толстый господин то и дело толкал его то локтем, то ногой и извинялся скрипучим, как немазаная телега, голосом.

Отодвигаясь от толстяка и отвечая невпопад барышне, Сергей стал искать глазами Тюфякову.

Она сидела между молодыми Аршиновыми, как раз напротив именинницы, возле которой с одной стороны был помещен барон фон Штрезе, а с другой – Олимпиада Сергеевна.

Афоня Аршинов, наверное, рассказывал вдовушке что-нибудь ужасно смешное, потому что у ней от смеха тряслась голова, вздрагивали плечи, а лицо от напряжения краснело, как кумач.

Какое-то неприятное чувство овладело Сергеем.

«Пустая бабенка! – подумал он. – А мне-то какое до этого дело? – осадил он тут же сам себя. – Положительно никакого дела нет. Видел я ее раз и, вероятно, никогда больше не увижу… И что интересного может рассказать ей Афоня? Смеется, и как еще смеется… Женщины, видно, все одинаковы: вот и эта Ахметова… черт знает чему смеется… скажет слово и взвизгнет, точно ее кто за ногу укусит».

– Сергей Иванович, – приставала к нему барышня Ахметова, – вы много мертвецов изрезали?

– Не помню, – ответил Сергей, отодвигая от себя непочатую тарелку с супом.

«И как глупо смеется, – продолжал он смотреть на Тюфякову, – и неприлично, и…»

– Купчиха! – презрительно произнес он вслух и бросил ложку в тарелку.

– Вам суп не нравится, я вижу, – не унималась Ахметова, пережевывая пирожок и давясь от смеха.

– Напротив, очень нравится… с чего вы это взяли? – с неудовольствием ответил Сергей, отпихивая ногу соседа, бесцеремонно навалившуюся на его ногу. – Суп превосходный!

– Ха-ха-ха! – закатилась та, и куски недожеванного пирожка полетели у ней изо рта в тарелку. – Да вы его и не пробовали совсем…

Сергей вспыхнул, покосился на хохотавшую барышню и придвинул к себе тарелку.

– Эк ее разбирает! – проскрипел сосед Сергея, толкая его локтем в плечо. – Веселая у вас соседка, господин студиоз… И врете же вы ей, надо полагать, черта в стуле…

Студент посмотрел с ненавистью на толстяка и проглотил ложку супа.

– Ну, конечно, врете! – скрипел сосед, опрокидывая в широкую пасть рюмку мадеры. – По всем швам лопается барышня…

Толстяк почмокал губами и с наслаждением уставился на Ахметову.

– Недурна, очень недурна! – нагнулся он к уху Сергея. – Советую приударить; за ней, батенька, триста тысяч чистоганом дает тятенька…

– Вы даже и это знаете? – скривил губы в улыбку Сергей.

– Я все и вся, господин студиоз, знаю, – ответил тот, фамильярно подталкивая локтем Сергея. – Советую не пренебрегать… Девиз fin de siecle вам известен?

– Я знаю один девиз, – с яростью ответил Сергей, в упор смотря на толстяка. – Делай свое дело и не суй свой нос туда, где тебя не спрашивают…

– Ну, какой это девиз! – отмахнулся толстяк, с сожалением посматривая на студента. – Это заблуждение, господин студиоз… по нынешнему времени только те и выигрывают, которые суют нос туда, где их не спрашивают… юны вы, сосед, и зелены, посему и судить правильно о сути не можете… да-с! Девиз fin de siecle, мой милейший, весьма несложен, но по последствиям весьма пользителен… «лови момент за хвост»… Поняли-с? Барышня Ахметова – это золотая рыбка, а вы, судя по внешности, счастливый рыбачок… стоит вам только закинуть удочку – и рыбешка у ваших ног…

– Вы ошиблись, сосед, – сдерживая себя, проговорил Сергей. – Я ловить рыбу в мутной воде не привык и предоставляю это людям… менее меня щепетильным…

– Напрасно… весьма напрасно! – опрокинул тот в открытую пасть новую рюмку мадеры. – Мадера недурна… не хотите ли, шер студиоз?

– Мерси, я не пью…

– Совсем ничего не пьете?..

– Совсем ничего не пью.

Толстяк сложил крестообразно руки на брюшке и прищурился на Сергея.

Сергей невольно рассмеялся, до того была комична фигура толстяка.

– Студиоз молоденький, зовут его Володенькой, не курит и не пьет! – продекламировал толстяк. – Pardon! У вас есть миллион?

– Нет.

– Так какое же вы имеете право так рассуждать?

– Почему же так?

Сергея начинала занимать логика толстяка.

– А потому-с, красивый мальчик, чтобы сметь такое суждение иметь, нужно миллионами владеть.

– Деньги, значит, для вас все?

– Деньги! Какие деньги! Миллион – это деньги.

– Постойте! – ехидно улыбнулся студент. – За моей соседкой всего триста тысяч.

– Триста теперь, а после – все! Все-с! – перегнулся толстяк. – Одна дочь, а у отца не менее трех миллионов.

Сергею стало смешно.

– После! – проговорил он в тон толстяку. – Жди, когда это будет «после».

– Скоро, мой красавец, скоро-с! – с ажитацией прохрипел толстяк. – У Ахметова рак в печени, не пройдет и года, как эта хохотушка окажется обладательницей трех миллионов!

– Вы даже и это знаете?

– Знаю-с. Я, шер студиоз, все знаю. Не ради чего иного прочего, как говорил какой-то мудрец, а ради продолжения рода человеческого знать должен. Скольких я законным браком сочетал и скольким счастие предоставил – сосчитать не могу.

– Вы что же, специально сватовством занимаетесь? – покосился Сергей на толстяка.

– Не специально, а иногда, из любви к человечеству, матримониальными наклонностями страдающему. Жаждет человек продолжать, так сказать, свою фамилию и не знает, чрез посредство какой фамилии сей акт совершить, ну и являешься к этому человеку, как Deus ex machina[7], и решаешь судьбу его потомства; процентов за сие я не беру, почестями же пользуюсь, а доверием и того наипаче; несчастных браков у меня нет, да и быть не может, ибо действую осмотрительно и сообразно обстоятельствам желающих сочетаться браком.

Толстяк отправил в рот громадный кусок разварного судака и запил его глотком рейнвейна.

– Благодарное купеческое потомство должно мне памятник воздвигнуть за союзы, благодаря коим оно свет увидело, так-то-с! – самодовольно похлонал себя по брюшку толстяк. – Знают меня все, и в бескорыстии моем убеждены основательно, а если вы меня спросите, почему я к брачным союзам такую слабость питаю, могу отвечать откровенно: дел у меня никаких нет, а при безделье и брачный союз дело. И к тому же был сам женат трижды, следовательно, могу о браке судить безошибочно.

– Вы три раза были женаты? – с удивлением воскликнул Сергей.

– Я-с. Женился бы и в четвертый, да законом сие воспрещено. Могу о сем сожалеть, но против рожна прати не могу. По собственному опыту, значит, и по глубокому убеждению желаю каждому человеку браком сочетаться… Советую, шер студиоз, соседку не упускать из виду: проваляетесь всю жизнь, как сыр в масле, и ежели умрете преждевременно, так только от несварения желудка… от другой какой-нибудь иной пакости и умереть не можете!.. Вы смеетесь, студиоз? Идеалы еще вовсю гуляют? Пустяки-с! Идеалы так и останутся идеалами… а жизнь – жизнью… Знаете пословицу: гусь свинье не товарищ… а жизнь ведь свинья, и какая еще прожорливая свинья… все слопает, только подкладывай… и разбирать не станет: идеалы это или желуди… тварь-с! поверьте опыту, что это так!.. Сейчас у меня отличное дельце наклевывается…

– Сергей Иванович, вы очень невнимательны к своей даме! – дернула бесцеремонно за рукав Сергея барышня. – Все говорите с этим мастодонтом, а со мною ни слова.

– Виноват, но… у меня есть серьезное к нему дело, – деловито отвильнул Сергей.

– За обедом? Ха-ха-ха, это интересно.

– У мужчин всегда может быть дело: и до, и во, и после обеда, – ответил он. – Pardon! Ну-с, господин сосед… Вы говорите, у вас дельце какое-то?

– Да. А соседка в вас влюблена, – нагнулся толстяк к уху Сергея, – лови момент за хвост! Советую! Отечески советую! С вашею рожицей, шер студиоз, отличную можно аферу сделать, только лови момент… лови и пользуйся плодами ловли… Лафиту выпьем?

– Это можно.

– Наконец-то!.. Мужчина без рюмки вина все равно что красивая женщина без улыбки, никакого вида нет, votre sante[8]! А я вас женю, студиоз, – откинулся толстяк на спинку стула так, что тот затрещал, – черт знает, что за стулья стали делать, прислониться нельзя! – посетовал он, залпом выпивая стакан лафита. – Лафит недурен, мало подогрет, но недурен… Чего метрдотель смотрит, скажите, пожалуйста? – с комическим ужасом воскликнул толстяк, наливая себе новый стакан.

Сергей рассмеялся.

– Терпеть не могу этих торжественных обедов, – брюзжал толстяк, проглатывая лафит, – везде и во всем упущение и недосмотр: одно недогрето, другое перегрето, для такого гурмана, как я, это смерть. Прекрасный лафит, – чмокал он оттопыренными губами, – а недогрет… вандалы!..

– Лафит как лафит! – заметил Сергей, делая длинный глоток. Толстяк презрительно оттопырил губы и отодвинул стакан.

– Вот когда у вас, студиоз, будет миллион в кармане, вы не станете, во-первых, говорить таких глупостей, а во-вторых – пить скверно подогретое вино… Я здесь, здесь! – закивал он головой кому-то. – Votre sante, madame! – поднял он высоко стакан с лафитом и залпом опорожнил его. – Мадам Тюфякова… знакомы с ней? Моя, так сказать, пациентка! – прохрипел толстяк.

Сергей вздрогнул.

– Лакомый кусочек, батенька! – облизнулся толстяк, с восхищением посматривая на вдовушку.

– Вы ее тоже кому-нибудь сватаете? – спросил Сергей равнодушно деланым тоном.

– Не без того-с, шер студиоз, – подмигнул лукаво тот и долил стакан Сергея лафитом, – склеиваю дельце, не знаю только, как склеится: желательно мне ее осоюзить с единым из фисов достоуважаемаго хозяина.

– С каким же именно?

– Для меня безразлично. Который завоюет золотое сердечко вдовушки, тот и пусть кладет ее миллиончики в карман.

– Значит, она очень богата?

– Сугубо-с. Пять миллионов и самых настоящих в недрах ее кассы полеживают, завидная невеста, шер студиоз!

– Действительно завидная, пять миллионов денег – немало! – в тон толстяку проговорил Сергей.

– Ага, и у вас, батенька, аппетитец разыгрался, не зевайте, ловите соседку, – рассмеялся тот.

– Мне вдовушка больше нравится, чем соседка, милейший сосед.

– У вас губа не дура, и таблицу умножения, как видится, знаете прекрасно, a votre sante! – снова поднял толстяк стакан с вином, кивая головой пожилому гладко выбритому купцу. – Корневиков, Михаил Платоныч, – объяснил он студенту, – слыхали, может быть?

– Корневиков? Нет, не знаю…

– Эх, молодежь! – с сожалением вздохнул толстяк. – Смотрите вы в книгу и видите одну фигу! Как Корневикова не знать, помилуйте, да его имя по всей России известно, мануфактурист-миллионер, и в голове мозга настоящая, двадцать пять лет тому назад приказчиком был, а теперь поди достань его, а рядом с ним Раструбин, тоже миллионер. Этот, впрочем, миллионы контрабандой нажил; было, шер студиоз, такое времечко, да прошло оно, золотое, и вспять не вернется!

– Надо радоваться, что прошло, а вы, кажется, жалеете.

– С какой точки зрения смотреть.

– Со всякой. Неужели нравственное чувство не подсказывает вам, что наживать деньги путем грабежа казны – и омерзительно, и преступно?

– Это с вашей точки зрения-с, с идеальной, так сказать.

– А с вашей?

– Мой взгляд при мне и останется. А вот с раструбинской точки зрения – контрабандой деньги нажить пользительно-с.

– И это вы говорите совершенно спокойно?

– Совершенно-с.

– И пожимаете руку контрабандисту?

– Пожимаю-с, – усмехнулся толстяк.

Студент окинул презрительным взглядом соседа и пожал плечами.

– Мне остается только сожалеть вас, – проговорил он.

– Напрасно-с. Юны вы еще, шер студиоз, в суть жизни не вникли, в волнах житейских не купались, а негодование изливаете. А я вам на сие вот что скажу-с: сколько приблизительно, по вашему счету, за этим столом почтенных коммерсантов сидит?

– Человек… сорок… сорок пять…

– Допустим, пятьдесят. А как вы думаете, сколько из этих пятидесяти человек своим умом да честным путем и капиталы, и славу приобрели?

– Не знаю.

– Не знаете, а меня сожалеете, шер студиоз, – насмешливо покосился толстяк на студента, – вы узнайте сперва, а потом уж и негодуйте. Рубль – везде рубль, где он бы ни покоился: в кармане богача или в кармане бедняка, а каким образом он в карман тому или другому попал, – путем ли контрабанды, путем ли спекуляции или путем упорного труда, – добираться до этого у меня и охоты, и времени нет. Я вижу рубль, рублю и кланяюсь…

– Хорошенькие вы принципы исповедуете.

– А по-вашему, батенька, как же поступать следует? Если человек мне протягивает руку, я должен, прежде чем пожать ее, справиться у него: не таскал ли он этою рукой носовых платков? Не скупал ли фальшивых ассигнаций? Так, что ли? Хе-хе-хе… да меня, шер студиоз, после такой глупости и за дурака сочтут, и ни в один дом не пустят.

– Это так. Но ведь вы жмете руку заведомо бесчестным людям?

– Заведомо! В том-то и штука, батенька, что не заведомо. Говорят, что один деньги контрабандой нажил, другой – фальшивыми ассигнациями, и только говорят, а подите вы, найдите очевидца такой наживы – ни одного не найдете-с! Говорить все можно… Да вот, про меня сейчас говорят, что я своих жен на тот свет отправил, вы этому поверите?

Сергей посмотрел на добродушную фигуру толстяка и засмеялся.

– Не верите? Ну, а вот, подите, заткните рот сплетникам, уверьте их, что Епифан Федорович Суматохин на такие дела не способен… ни за что не уверите-с, шер студиоз… Ага! Наконец-то шампанское приехало! – с удовольствием проговорил толстяк, подмигивая на официантов, разливавших шампанское в бокалы. – Уважаете сей напиток?

– Не особенно… да и вообще я ни до каких вин охотником себя не считаю.

– Шампанское – не вино, младой вьюноша, а в некотором роде нектар, насыщенный веселящими газами… весьма ободряющий напиток-с… А пить его советую по моей методе…

– Разве и на питье есть метода?

– Сам своим умом до нее дошел… Сделайте длинный хлебок и понюхайте кусочек черного хлебца… удивительный пикан получается… Знал я одного коммерсанта, – покойный он теперь, – так тот шампанское солеными огурцами закусывал…

– Черт знает что за мерзость!

– Ну, не скажите, а все-таки моя метода лучше, ибо дает оттенок напитку, а вкуса его не портит… Ну-с, теперь начнутся тосты, им же не будет конца! – махнул рукой толстяк, заметив поднявшегося со своего места хозяина.

– Дорогие гости! – провозгласил Андрей Афанасьич, высоко поднимая бокал. – Предлагаю тост за здоровье моей дорогой именинницы!

Оркестр заиграл туш. «Дорогие гости» отчаянно грянули «ура» и, с шумом отодвинув стулья, толкаясь и проливая вино, двинулись к имениннице, которая со счастливою улыбкой чокалась со всеми и едва успевала отвечать на все поздравления и пожелания.

Сергей едва продрался сквозь толпу и, чокаясь с именинницей, невольно посмотрел на сидевшую напротив Тюфякову и встретил ее взгляд.

Вдовушка казалась оживленной: щечки ее пылали, как вечерняя заря, глаза блестели весело вспыхивавшим огоньком, а с губ почти не сходила шаловливо-задорная улыбка.

«Много ль женщине нужно! – подумал Сергей. – Бокал вина и дюжина плоских анекдотов какого-нибудь ресторанного шалопая… и довольна она, и счастлива…»

– А со мной, Сергей Иванович, вы разве не хотите чокнуться? – крикнула Тюфякова, ставя руку на стол и играя бокалом.

Сергей остановился и протянул через стол пустой бокал.

– Ах, какой вы медвежонок! – засмеялась вдовушка, обдавая студента взглядом, полным и тепла, и ласки. – Ну кто же чокается пустым бокалом?.. Подите сюда.

Сергей обошел кругом и подошел к вдовушке, следившей за его круговым путешествием.

– Где вы пропали? Где вы сидели? Я искала, искала вас глазами… возьмите стул.

– Да садись на мое место пока! – предложил ему Афоня. – Мне надо бежать к осветителю… pardon, Елена Аристарховна.

– Пожалуйста, – кивнула Афоне головой вдовушка.

Сергей подсел к Тюфяковой и протянул бокал.

– Постойте, надо сперва налить, – проговорила она, наклоняя стоявшую перед ней бутылку над бокалом Сергея. – Вот так, теперь давайте выпьем, я пью за ваше здоровье, Сергей Иванович…

– А я за ваше, Елена Аристарховна… Кажется, мы теперь не должны ничего друг другу?

– Положительно ничего. Где вы сидели, скажите, пожалуйста? Мы так и решили с вашей милой маман, что вы спрятались от нас…

– И не ошиблись. Разница только в том, что не я спрятался, а меня спрятали. Вы не станете удивляться, если я скажу вам, что сидел за вашим хорошим знакомым, неким господином Суматохиным.

– Ну, теперь я понимаю, почему мы не видали вас: вы сидели за китайской стеной, – рассмеялась Тюфякова, – и, наверное, вам было очень весело с ними…

– Гораздо скучнее, чем вам.

– Вы думаете?

– Думаю! Уверен, Елена Аристарховна!

– Даже уверены! – всплеснула та руками.

– О, конечно! Я смотрел на вас из-под локтя вашей китайской стены и видел…

– Что вы видели?

– Как вам было весело.

– Вы близоруки, Сергей Иванович; напротив, мне было скучно.

– Да? Странно! Когда люди скучают, они не смеются.

– Можно смеяться на глупости и все-таки скучать.

– Pardon! О чем вы спорите, Елена Аристарховна, с Сергеем? Надеюсь, это не секрет? – вмешался в разговор Андрюша Аршинов, сидевший с правой стороны Тюфяковой.

– О, нисколько, Андрей Афанасьич, – лукаво улыбнулась та, – мы говорим о глупости.

– О чьей глупости?

– Вообще о людской глупости.

– Ах, а мне показалось, что вы спорили об искусстве, pardon!

– Как видите, искусство в нашем споре ни при чем. Ну-с, Сергей Иванович, не угодно ли вам допить бокал, не забывайте, что вы мой кавалер, а всякий порядочный кавалер должен беспрекословно исполнять все прихоти своей дамы.

– Вы забыли одно обстоятельство, Елена Аристарховна, я ваш кавалер только на первую кадриль.

– И на вторую…

– Разве?

– Ах, какая у вас ужасная память, – рассмеялась Тюфякова, – вы забыли, может быть, что и лансье со мной танцуете?

– Я? Лансье?

– Вы, лансье, – с убеждением произнесла вдовушка и, нагнувшись под столом, дотронулась веером до руки Олимпиады Сергеевны. – Олимпиада Сергеевна! Скажите, пожалуйста, ваш сын всегда так рассеян, как сегодня?

– Сережа? – улыбнулась та, с любовью смотря на сына. – Я за ним этого не замечала.

– Представьте, ужасно рассеян сегодня. Вы с кем сидели, Сергей Иванович?

– Я вам уже говорил, что с вашей китайской стеной.

– А затем?

– А затем с этой, с Ахметовой!

– Ну, вот и причина вашей рассеянности, – сдвинула брови Тюфякова, – не правда ли?

– Вы ошибаетесь!

– Нет!

– Да. Я также скучал с ней, как и вы.

– То есть так же смеялись, как и я?

– Нет, я скучал, как скучают обыкновенно все люди. Видите, какая между нами разница?

– В способах скучать? Не спорю. Всякий скучает по-своему.

– Ваш способ скучать – веселый способ.

– А ваш чересчур скучный. Что лучше – дело вкуса, а о вкусах, как известно, не спорят. А знаете, что я вам скажу, Сергей Иванович! – понизила голос вдовушка, отбрасывая от себя пустой бокал, который покатился по столу, ударяясь о соседние бокалы. – Ахметова – прекрасная девушка.

– Это я знаю.

– Знаете уже? Вы давно знакомы с ней? – живо спросила она.

– Года два-три, то есть, вернее сказать, встречал я ее раза два-три.

– Говорят, она прекрасно образована, отличная музыкантша и весела всегда, как птичка.

– Может быть. Но…

– Но?

– Но она меня очень мало интересует, Елена Аристарховна.

– Неужели? А я думала…

– Напрасно думали… постойте, кто-то говорит речь!

Тюфякова повернула голову и увидала стоявшего с бокалом в руках высокого господина в очках, говорившего что-то глухим надтреснутым голосом.

– Что это такое? – спросила она у студента.

– Обыкновенный спич. Разве вы не знаете, что торжественные обеды не обходятся без спичей?

«Спикера», впрочем, мало кто слушал, большинство гостей уничтожало пирожное, запивая его шампанским, и, не обращая внимания на спич, вело беседу с соседями. Только когда спикер собрал все силы своего растрепанного голоса и крикнул «ура», все гости охотно поддержали его и с замечательным единодушием схватились за бокалы.

– О чем он говорил? – спрашивал какой-то красный, как кумач, купец у своего соседа.

– А черт его знает! – равнодушно махнул тот рукой. – Выпил лишнее человек, ну и… пошел имнастику производить… из брехунцов, должно быть.

А «брехунец» между тем, кончив спич, прослезился и, подойдя к хозяину, чокнулся с ним и с чувством повис на его широкой груди.

Сергею стало и неловко, и противно.

– И все это ложь, – проговорил он, с омерзением смотря на спикера. – Пьяный язык, пьяные фразы и пьяные излияния чувств… А вот и другой начинает… послушайте, Елена Аристарховна, именинницу он сравнивает с розой, благоухающей чудными ароматами, а дядю с теткой – с библейскими Иаковом и Ревеккою… лакейство, доведенное до пес plus ultra[9].

– Я к нему уже привыкла.

– А меня всегда он возмущает. Я понимаю еще убежденного лакея, но пьяный лакей, который завтра же, проспавшись как следует, будет ругать всячески и благоухающую розу, и Иакова с Ревеккой, – меня возмущает до глубины души, и что всего гаже и мерзее, это именно то, что и дядя, лобызая этого прохвоста, ни на минуту не сомневается в том, что он, этот прохвост, тут же, за его спиной, начнет его ругать и алтынником, и аршинником, и неучем, и мужиком; теряешься просто в догадках, кому и для чего эта ложь нужна?

– Для света, Сергей Иванович. Мы все живем напоказ, живем не для себя, как жили наши отцы и деды, живем для других. Мы тянемся за светом и, сознавая себя денежными аристократами, сознаем вместе с тем, что, тратя на никому не нужный блеск громадные деньги, теряем вместе с тем и здравый смысл.

– Это печально и возмутительно.

– Но это так. И, что всего обиднее для вас, – с усмешкой произнесла вдовушка, – вы обязаны всех этих прохвостов и лакеев любить, как самого себя.

– И стану любить. Буду возмущаться и все-таки буду любить… Не вина людей, если они не ведают, что творят.

– Напротив, ведают и творят.

– Неправда. Если б люди знали истину, они не творили бы того, что возмущает и совесть, и нравственное человеческое чувство… Впрочем, разговор этот, Елена Аристарховна, за обедом, где купеческие дочки сравниваются с розами, а купцы первой гильдии – с патриархами, едва ли уместен.

– Совершенно согласна с вами… Будем говорить о другом, например, об Ахметовой.

– Она вас, кажется, очень интересует?

– Вас нет, я это знаю, позвольте, однако, еще спич! Когда же будет конец этому словоизвержению.

– Спикеры, очевидно, не читали Кузьму Пруткова, у которого есть прекрасное изречение: «Заткни фонтан, дай и фонтану отдохнуть!»… Уйдемте от фонтанов, которых не хотят заткнуть…

– Уйдемте. Подают кофе, следовательно, мы можем благодарить любезного хозяина за хлеб и соль.

Тюфякова, взяв под руку студента, двинулась к Андрею Афанасьевичу, который в это время целовал Олимпиаду Сергеевну и, благодаря ее за посещение, крепко пожимал ее руки.

– А я к вам все собираюсь, сестрица, – говорил он, ласково заглядывая ей в глаза.

– Всегда буду рада вас видеть, Андрей Афанасьич, – ответила та, следя за сыном.

– Да все недосуг, сестрица; давно бы собрался, да дела на части разрывают, а у меня, кстати, и дельце до вас есть, серьезное дельце… поговорить надо.

– Милости просим, я всегда дома.

– На этой же неделе к вам приеду, в четверг либо в пятницу, можно? Отлично! – потер руки Андрей Афанасьич и повернулся к подходившей к нему парочке.

Гости разбрелись по саду, где по всем направлениям на протянутой проволоке качались разноцветные китайские фонарики.

Картежники забрались в кабинет хозяина, а дамы-винтерки – в угловую беседку, утонувшую в зелени дикого винограда.

Оркестр музыки, перебравшись с террасы в сад, играл какую-то очень длинную и очень скучную увертюру.

Солнце садилось и, золотя своими догоравшими лучами стволы столетних сосен, разноцветными брызгами рассыпалось по куртинам цветов; в ароматном воздухе начинала чувствоваться вечерняя свежесть.

Сергей, проводив наверх дедушку, о котором в сутолке положительно все забыли, и усадив его в кресло к окну, поцеловал старика в голову.

– Уходишь, школьник? – справился Афанасий Иванович у студента.

– Да, дед…

– Ну-ну, иди и поскачи, плясать-то будешь, чай?

– Буду.

– Повеселись, школьник, повеселись, и мы веселились когда-то, – вздохнул Афанасий Иванович, – по-другому, конечно, а куда весело было. Бывало, соберемся компанией в саду и хоровую запоем, голосище у меня высокий был, всех, бывало, покрывал. Как затянешь: «Не шуми ты, мать-дубравушка» или «Лучинушку», так самому плакать хочется… А ты, школьник, поешь али некогда?

– Пою, дед.

– Хороший у тебя голос-то?

– Говорят, хороший, да я редко пою.

– В отца, значит. У отца тоже приятный голос был, силы большой не было, а приятный. Мать, бывало, покойница, любила его песни слушать. Затянет тот в саду песни, а она так к подоконнику и прилипнет, не оттащишь. Иди, школьник, слышишь, музыка играет, без тебя танцы начнут.

– Танцевать еще не скоро будут, дед.

– Ну? Что ж это музыка-то развоевалась? Для услаждения, знать, гостей играет? И гости, я тебе скажу, половину бы я к себе на порог не пустил, а у Андрея они самые почетные. Изменились времена, школьник, сильно изменились. Бывало, и товар продаешь по выбору, а ноне – всякому встречному-поперечному пихают – только возьми, сделай милость… Да что ты, как будто не в тарелке, а?

– Я? Напротив, дед.

– Не уверяй, вижу, и тебе не нравятся гости… так, что ль?

– Мне до них никакого дела нет… гости не мои.

– Много дряни, много, школьник… А я к тебе вот собираюсь в гости.

– Приезжай, дед, очень рад буду.

– Приеду, погляжу, как вы живете, и Подворотнева повидаю, ну, как он «во всех отношениях»?

– Сильно стареет, дед, собирался с нами сюда ехать да отказался, одышка у него сильная, ходить не может.

– Стары мы с ним стали, пора и под холстинку, пора!.. Все от жизни взяли, что можно, надо и честь знать… Не знаю, когда к вам только приехать-то.

– Когда хочешь или, вернее сказать, когда можешь, дядя вот к нам собирается, приезжай вместе с ним.

– Андрей? Что это ему вздумалось?

– Не знаю. Я сам удивился, когда услыхал об этом от мамы. Он у нас года три не был.

– Это, школьник, неспроста, – покачал головой старик, – держи ухо востро.

– У тебя вечные подозрения, дед, – засмеялся Сергей, – просто расчувствовался человек и назвался в гости. Кстати, дед, ты знаешь Суматохина?

– Знаю.

– Что это за человек?

– Ну, какой он человек, ростовщик, школьник, а что?

– Сидел я с ним за обедом рядом.

– Собеседник он приятный, за словом в карман не полезет, а если ты в лапы к нему попадешь, обдерет, как Сидорову козу, и сам не заметишь, как облупит.

– Да? Странно.

– Что, школьник?

– Какие у него могут быть отношения к Тюфяковой?

– Переучитывает, должно, у ней векселя, деньжищ у бабенки пропасть, надо же их в оборот пускать, а бабенка умная.

– Ты ее знаешь хорошо, дед?

– Слыхал кое-что. Баба настоящая, школьник, не то что наши все купчихи: тараторят по-французскому да по-немецкому, бренчат с утра до ночи на фортупьянах, как Рубинштейны, а счесть, сколько за говядину заплатить надо, не могут. А почему? Потому что, когда они таблицу умножения учили, на столе, заместо розги, конфетка да орешки лежали, а потом попадут в жизни в критические обстоятельства и начнут выть, да ныть, да в петлю лезть. Тюфякова не полезет, всегда себе дело найдет.

– Энергичная женщина, я сам это заметил.

– И практичная, школьник, а почему такой вышла? В нужде да в нищете выросла.

– Да?

– Пока за Тюфякова-то замуж попала, много горя видела. Я и отца ее знал. Пьяница горчайший был и по рядам у нас ходил, играл шута горохового и получал от купцов гривенники да двугривенные, все пропивал, конечно, а дома четверо ребят мал мала меньше, холод, голод, нужда. Елена-то младшая была, так можешь понять, сколько она с самого рождения горя перенесла.

– Вот этого-то я уж никак не мог предположить: вылезть из нужды и нищеты и стать такой, какая она теперь, нужно иметь громадную силу воли.

– Да, школьник, не всякая это может сделать. Круглой сиротой она осталась, когда ей десятый год пошел, погибнуть должна была на улице, а она вон какой вышла: все ей в пояс кланяются да ее богатству завидуют.

Сергей задумался.

– Со старшею сестрой иголкой хлеб добывали и братишек кормили, а теперь посмотри-ка на ее руки: ни за что не узнаешь, что они иголками исколоты были.

– Откуда, дед, ты знаешь подробности ее жизни?

– Слыхал, – уклончиво ответил старик. – А потом нанес Бог на ихнюю нищету доброго человека, который помог ей свою судьбу устроить по-человечески: девчонок он отдал в пансион, а мальчишек в гимназии рассовал. Только все они перемерли, не выдержали, значит, не перенесла натура долголетней холодовки да голодовки, одна Елена осталась: крепыш-девчонка была.

Сергей пристально посмотрел на деда.

– А она, дед, знает своего благодетеля?

– Ну вот, почем же она знает? Добро, школьник, надо творить так, чтоб его никто не знал, откуда оно идет. Сказано ведь: «Творите добро тайно».

– Ну а ты, дед, – засмеялся Сергей, – знаешь этого благодетеля?

– Нет, не знаю, слыхал только, что какой-то добрый человек над их сиротской нуждой сжалился.

– А я, дед, его знаю! – перебил его студент, с любовью глядя на деда.

– Ты? – испуганно проговорил Афанасий Иванович. – Врешь, школьник, или тебе соврали. Ты не верь, никто его не знает, а она и подавно.

– А я тем не менее знаю. И представь, дед, ты его тоже отлично знаешь… Он такой добрый и хороший, такой милый и славный человек, что нельзя его не любить, и я его люблю всей душой, всем сердцем. Дед, успокойся, – остановил он старика, беспокойно задвигавшегося в кресле, – я не назову его имени, но…

Афанасий Иванович смущенно взглянул на внука и замигал глазами.

– Но расцеловать его я все-таки расцелую. Можно, дорогой дед? – тихо проговорил Сергей, взяв руки старика в свои.

На глазах старика сверкнули слезы. Он освободил свои руки и, положив их на плечи внука, быстро притянул его к себе.

– Ступай, ну тебя! – проговорил он, крепко целуя внука. – Только ей ни слова, слышишь, школьник, не желаю я, чтобы она знала. Слышишь, свет?

– Слышу, дед.

Студент обнял старика и спустился вниз.

В зале столов уже не было. Вдоль стен стояли стулья и поджидали танцоров. Из сада неслись звуки штраусовского вальса, а на террасе, расположившись за столиками, сидели дамы и, треща и хохоча, уничтожали мороженое.

За одной из латаний он заметил Суматохина, который, несмотря на громкий смех дам и музыку, раздававшуюся чуть не над самым его ухом, безмятежно спал в широких креслах, сложив на своем гигантском животе пухлые, мясистые руки, Сергей сошел с террасы в сад, над которым уже спустились сумерки, и пошел по дорожке.

Где-то его окликнули.

Он остановился и, увидав сквозь кусты светлое пятно, направился туда.

На скамейке сидела Тюфякова с Афоней.

– Свежеть стало, – передернула она нервно плечами. – Афанасий Андреич, будьте любезны, принесите мне накидку.

Афоня поклонился вдовушке и стремглав бросился в дачу.

– Сергей Иванович, я здесь, – окликнула Тюфякова студента, обходившего кусты жасмина, – а вы опять пропали.

– Я был у деда, Елена Аристарховна, – ответил тот, садясь на скамейку.

– У Афанасия Ивановича? Я познакомилась с ним только сегодня.

– И раньше вы не видали его нигде?

– Кажется, нет. Прекрасный, симпатичный старик.

– Чудный человек, – восторженно проговорил Сергей.

– Вы его очень, я вижу, любите.

– О да. И нельзя не любить такого человека. Он для меня сделал больше, чем мог сделать родной отец, а этого забыть никогда нельзя…

– Вы правы. У меня тоже был такой же человек, как и ваш дед, сделавший для меня гораздо больше родного отца…

– Он умер?

– Не знаю. Знаю только, что его звали Прокофьичем, а где он жил, кто он был – я так и не могла узнать… Когда-нибудь я расскажу вам некоторые эпизоды из моей жизни, если только они покажутся вам интересными, а теперь – не хотите ли пройтись по саду?

– С удовольствием, но вам, кажется, нужна накидка?

– Ничего мне не нужно, – засмеялась вдовушка, – между нами, мне ужасно надоел Афанасий Андреич, и я под благовидным предлогом удалила его за накидкой. Пусть побегает теперь и поищет нас…

Тюфякова крепко прижала к себе руку Сергея и свернула на заднюю аллею.

Несколько минут они шли молча.

Сергей чувствовал, как билось сердце Елены Аристарховны, и невольно взглянул на ее раскрасневшееся лицо.

– Я никак не могу привыкнуть к шампанскому, – проговорила она, обдавая студента горячим дыханием, – оно ужасно туманит голову.

– Не хотите ли сесть?

– Нет, зачем же?.. Ах, какой чудесный вечер!.. Смотрите, какою розоватою пеленой ложатся сумерки на эти гигантские сосны. Я не люблю Сокольников, эти столетние сосны слишком мрачны и навевают тоску.

– Мне они тоже не нравятся. Вы, кажется, живете в Петровском парке?

– Да. Моя дача недурна… да вы сами увидите ее в воскресенье.

– В воскресенье? – с недоумением проговорил тот.

– Ну да, в воскресенье. В воскресенье вы и ваша мамаша у меня обедаете.

– Значит, мама дала слово?

– Ах, вы формалист, Сергей Иванович! – хохотала вдовушка. – Ну, конечно, дала слово… Впрочем, – добавила она, лукаво посматривая на студента, – если вы захотите огорчить меня, можете остаться и дома.

– Напротив, я с удовольствием воспользуюсь вашим любезным приглашением, тем более…

– Тем более?

– Что в воскресенье я положительно никуда не собираюсь…

– Мерси, вы очень любезны, – закусила та нижнюю губку и тотчас же расхохоталась, показывая Сергею на мелькавшую по саду фигуру Афони с накидкой в руках. – Бедный, он от беготни растает, как мороженое… Знаете, о чем мы толковали с ним?

– Угадать нетрудно. О скаковых лошадях.

– Ошибаетесь. О скаковых лошадях он говорит с мужчинами.

– Это он вам сказал? А с женщинами?

– С женщинами о лошадях он не говорит…

– Это не ответ, Елена Аристарховна. С вами, например, он говорил… о чем?

– Я и не подозревала, что вы так любопытны, – вскинула на Сергея глаза Тюфякова.

– Представьте, я совсем не любопытен… и мне положительно все равно, о чем бы он с вами ни говорил…

– Будто?

– Могу уверить вас.

– Я очень рада за вас. Любопытство – женская слабость, а мужчина должен быть выше всех слабостей… не правда ли? А ваш кузен – очень неглупый человек… он скучен, это правда, но взгляды его положительны…

– На что, например?

– Например, на брак.

– Темой вашего разговора с ним, значит, был брак?

– Да. И знаете, я должна вам сказать откровенно: его взгляд на этот предмет так широк и так человечен, что, право, ни одна девушка ни на минуту не задумается отдать ему руку и сердце…

– И вы уверены, что он эту широту и человечность взгляда внесет и в свою семейную жизнь?

– О, конечно! Юность тем хороша, что она не умеет лгать и говорит всегда только то, что чувствует и чем живет ее внутреннее я…

– А вы сами, Елена Аристарховна, – с невольной тревогой в голосе спросил Сергей, – вы… пошли бы за него, если б он сделал вам предложение? Простите мой вопрос, не совсем скромный, но… не настолько, чтобы вы не могли на него отвечать.

Тюфякова медленно подняла глаза на Сергея и быстро их опустила.

Тонкая, едва уловимая улыбка скользнула по ее губам и скрылась в ямочке правой щечки.

– Вальс, вальс! Слышите, Сергей Иванович? Начинается бал, а мы с вами болтаем о пустяках, – заговорила она, порывисто увлекая студента к террасе, – посмотрите, с каким отчаянием барон вертит вашу кузину.

– Я не вальсирую.

– Разве? Один тур только!

– А вы мне сказали, Елена Аристарховна, что не вальсируете, – словно вырос из земли Андрюша Аршинов, держа в руках громадный букет, – pardon, я ловлю вас на слове, – поклонился он вдовушке, подставляя ей локоть.

– Вы поймали меня врасплох, в другой раз я буду осторожнее, – улыбнулась та и, бросив взгляд на Сергея, поднялась на террасу.

Сергей повернул назад и наткнулся на Афоню, летевшего с накидкой Тюфяковой.

– Две гончие по одному следу, – насмешливо проговорил он в упор Афоне.

– Сережа, где Елена Аристарховна? – спросил тот, делая вид, что не слыхал сказанного Сергеем.

– Опоздал, брат, она уж вальсирует с Андреем.

– Ах, уже!.. А я все ее искал в саду. Чудная женщина, не правда ли?

– Еще бы! Пять миллионов, Афоня, какую хочешь женщину сделают восьмым чудом в свете, – раздражительно проговорил Сергей, с ненавистью смотря на болтавшуюся на руке брата накидку.

– Нет, она и помимо миллионов очень мила, а какой у ней профиль, ты заметил? Восторг, удивительное благородство линий, а бюст? Впрочем, ты не в курсе этого дела, она с тобой, кажется, была?

– Со мной. И говорила о тебе.

– Неужели? Это интересно.

– Для кого?

– Ну, разумеется, для меня. Что же она говорила обо мне?

– Сравнивала тебя с Бисмарком.

– С Бисмарком? – озадачился тот, смотря во все глаза на Сергея. – Ах, понимаю, – ударил он себя по лбу, – это потому, вероятно, что я вел с ней тонкий политический разговор…

– И вовсе не поэтому, мой бедный друг, – язвительно улыбался Сергей.

– Почему же?

– Просто потому, что у тебя столько же волос на голове, сколько и у Бисмарка.

– Ха-ха-ха! – расхохотался Афоня. – А мне, братец, и невдомек, что ты все остришь. Нет, серьезно, Сергей, скажи, что она обо мне думает?

– Думает, вероятно, о том, сколько ты завтра у «Яра» шам-панскаго выпьешь.

– С тобой не сговоришь, – махнул тот рукой и бросился в залу.

«И чего я злюсь, зачем? И кому это знать нужно? – подумал Сергей, шагая по аллее, на которой начали зажигать фонарики. – Глупо, ужасно глупо. А удивительно она хороша, какие у ней чудные глаза, просто с ума свести могут. Интересно знать, с кем она танцует, не любит танцевать и все-таки пошла вальсировать с этим дураком! Вот они, женщины, – говорят одно, а делают другое, а впрочем, какое мне до этого дело, не влюбился же я в нее, в самом деле, это было бы глупее глупого, и потом, она, наверное, выйдет за Афоню. Если б она не думала этого, ответила бы на мой вопрос. И как долго танцует, ужасно долго, минут двадцать, по крайней мере. Взгляну и уйду, кстати, отыщу маму и упрошу ее уехать домой. Впрочем, нет, не пойду, – она еще подумает, что я пришел любоваться ею».

Сергей повернул налево и увидел на скамейке Аню, сидевшую с бароном.

Барон целовал у Ани ручки, Аня хохотала.

«Этот тоже не зевает, – подумал Сергей, свертывая в сторону, – бедная Аня!»

Он сел на скамейку и закурил папиросу.

Перед ним на ветке молодой липы качались два фонарика и млели своими зеленоватыми огоньками. Из угла сада несся смех и спор дам-винтерок, а с террасы – громкий хохот мужчин, перемешанный со звуками оркестра. Сумерки быстро спускались на землю и, сгущаясь, окутывали темной пеленой деревья.

«Елена Аристарховна – Елена Прекрасная. Афоня, конечно, будет ее Менелаем!» – подумал он и тут же обругал себя за такие пошлые мысли.

– Не хочу больше о ней думать! – проговорил он, закрывая глаза. – Как будто лучше ее нет никого на свете, да Ахметова первая несравненно и моложе, и красивее ее. Положим, у Ахметовой нет таких чудных, бархатных глаз, такой стройной талии, но зато… Что зато? Ровно ничего, а этот глупый бесцельный смех, это постоянное кривлянье и ломанье перед мужчинами, это… – Сергей снова обругал себя. – Начал за здравие, а свел за упокой, – проговорил он с раздражением, – а все-таки она лучше всех, назло мне и всем этим кисейным барышням, лучше и умнее, и жизненным опытом богаче.

Он снова закрыл глаза, и перед ним в тот же миг выросла стройная, красивая фигура Тюфяковой с ласкающим взглядом и обворожительной улыбкой на губах.

– Милая, хорошая! – прошептал он, невольно поддаваясь обаянию вызванного воображением образа.

– Вот вы куда забрались, шер студиоз, одобряю! – раздалось у него над ухом.

Сергей вскочил и испуганно посмотрел на сидевшего на скамейке толстяка Суматохина.

– Пардон, я, кажется, вас разбудил? Вздремнули, как и я, после жирного обеда?

– Нет, я не спал.

– А я заснул чуточку. Проспал бы и больше, да музыка проклятая надоела. Сплю и слышу, как гудит, еще скрипка туда-сюда, но барабан в патетических местах просто не знает границ приличия… не одобряю сей глупый инструмент. – Толстяк зевнул и принялся раскуривать сигару. – Вы что же это, шер ами, не танцуете? – справился он благодушно у Сергея. – Ноги бережете?

– Вы угадали: берегу для кадрили.

– А-а-а! – с каким-то изумлением протянул толстяк. – С Ахметовой, разумеется, будете танцевать?

– Теперь не угадали – с Тюфяковой танцую.

– С Еленой Аристарховной? – поднял голову тот. – Однако, вы шустрый, шер студиоз.

– Вашим мудрым советам следую, – насмешливо ответил Сергей, поднявшись со скамейки.

– Лови момент за хвост? Ха-ха-ха! Да только, батенька, вы тут опоздали.

– Неужели?

– Отложите всякое попечение и обратите настоящие взоры на Ахметову: Тюфякова, шер студиоз, как я уже имел честь докладывать вам за обедом, писана не для вас.

– Посмотрим! – поддразнил тот толстяка.

– Да уж будьте покойны, – смеялся Суматохин, втягивая в рот чуть не всю сигару, – с Аршиновыми тягаться трудно-с; у них и имя есть, и состояние, а у вас одни мундирчики да рожица, а этими онерами, батенька, такую практическую женщину, как Тюфякова, не поймаешь…

– Будто? – продолжал дразнить студент забавного толстяка. – Несмотря даже на то, что я танцую с ней первую кадриль?

– Первая кадриль – пустяки.

– А вторая?

– Вторая? И вторую она с вами танцует? – подозрительно посмотрел на студента толстяк.

– Танцует.

– Гм… а давно вы с ней познакомились?

– Только сегодня.

– Гм! – промычал тот, окидывая пристальным взглядом студента. – Странно, весьма странно… Да вы смеетесь, шер студиоз?

– Нисколько, – улыбался Сергей, забавляясь недоумением толстяка, – лансье я тоже с ней танцую.

– И лансье? Черт возьми, что же останется Аршиновым? – повернулся толстяк к Сергею.

– Вальс и полька, милейший сосед.

– Понимаю, – на тебе небоже, что нам негоже!.. Однако, шер студиоз, вы чертовски быстро шагаете… Позвольте запечатлеть в памяти ваше драгоценное имя, отчество и фамилию.

– Сергей Иванович Аршинов к вашим услугам, добрейший сосед!

Толстяк вскочил со скамейки и растерянно захлопал глазами.

Сергей, едва сдерживая смех, поклонился толстяку и одним скачком очутился в боковой аллее, где раздавался голос вдовушки, звавшей его.

– Я здесь, Елена Аристарховна! – подбежал он к Тюфяковой, шедшей по аллее торопливыми шагами.

– Я вас искала в зале; сейчас начнется кадриль.

– Я в зале не был.

– Даже не были? – посмотрела она на Сергея сбоку, обмахиваясь веером. – Ах, как я устала!

– Вас завертели?

– Совсем. Дайте мне вашу руку. Что же вы делали в саду?

– Бродил по дорожкам, ждал терпеливо конца вальса… и…

– И скучали?

– Напротив, мне было очень весело.

Вдовушка бросила на Сергея короткий взгляд и вздохнула.

– Вы вздохнули, кажется?

– От усталости. Можно узнать причину вашей веселости?

– Причина очень простая: я мог слушать музыку, не утомляя себя верченьем.

– Вы счастливей меня.

– Сережа, у тебя есть визави? – крикнул студенту мчавшийся по саду Андрюша.

– Нет. Я и забыл совсем про визави.

– Хочешь меня с Ахметовой?

– Очень обяжешь.

Андрюша помчался далее, а Сергей вошел вместе со вдовушкой в залу, по которой парочками разгуливала танцующая молодежь.

– Сережа, на пару слов! – окликнул студента Андрей Афанасьич, разговаривавший с каким-то почтенным купцом. – Виноват, Елена Аристарховна, я его похищу на несколько минут, – поклонился он Тюфяковой с заискивающей улыбочкой.

– Пожалуйста, не стесняйтесь! – ответила та, освобождая свою руку и направляясь в гостиную.

– Пойдем сюда, – проговорил Андрей Афанасьич, ведя студента под руку.

Они повернули налево и очутились в маленькой комнатке с кожаным диваном.

– Садись! – указал он студенту на диван и отправился затворять двери. – Ну, вот теперь нам никто не помешает, – подсел он к студенту и ласково потрепал его по коленке.

Сергей с удивлением посмотрел на дядю и отодвинулся.

– Видишь, Сереженька, в чем дело, – начал Андрей Афанасьич, – надеюсь, ты в моих родственных чувствах не сомневаешься?

Сергей молчал.

– Ну, конечно, не сомневаешься, – ответил за него сам Андрей Афанасьич и, потянувшись вперед, снова хлопнул по коленке племянника. – Я тебя люблю, а кого я люблю, всегда тому человеку добра желаю.

– Я не понимаю, дядя.

– Постой, не перебивай. Нынче, друг мой, такое время, что каждый должен стараться себе карьеру сделать.

«Лови момент за хвост!» – вспомнилось Сергею.

– Без настояшей карьеры человек ничто, просто нуль.

– Дядя, у меня карьера впереди.

– Это ты насчет своей медицины, что ль?

– Хотя бы и насчет медицины.

– Неопытный только может в медицине карьеру видеть. Захарьины да Остроумовы, друг мой, десятками не родятся, а быть простым, заурядным врачом где-нибудь в провинции – карьера плохая.

– Дядя, мне кажется, такой разговор и не у места, и не вовремя.

– Как раз вовремя… Ты танцуешь?

– Да.

– С кем?

– С Тюфяковой.

– Совсем напрасно. Я тебе дружески, как любящий дядя, советую ухаживать за Ахметовой.

Сергей вспыхнул.

– Дядя…

– Постой, дай мне досказать… Настоящая твоя карьера – Ахметова. Положим, у тебя с матерью своих есть двести тысяч, которые вам папаша выделил из дела, но что значат эти двести тысяч в сравнении с состоянием Ахметова? Грош! Постой, постой… Она, во-первых, единственная дочь у отца, который в ней души не чает, во-вторых, он сам…

– Скоро умрет?

– Ты это уже знаешь? Тем лучше для тебя. А в-третьих, эта девочка влюблена в тебя по уши. Значит, все шансы на полный успех, и все зависит от тебя самого, стоит только немножко приналечь на комплименты и тому подобную дрянь, до которой все девчонки большие охотницы, – и дело в шляпе.

– Спасибо за совет, дядя, – начал студент.

– Не стоит, Сереженька… верь одному только, что я даю его от души.

– Я не кончил, дядя. За совет спасибо, но воспользоваться им я не могу.

– Вот-те на! – искренно удивился тот, подпрыгивая на диване. – А, понимаю! – ударил он себя по лбу. – Увлекся, вероятно, какою-нибудь девицей, у которой много ума в голове и очень мало гельдов в кармане. Но это, друг мой, такие пустяки, из-за которых и голову ломать не стоит. Я все это устрою в лучшем виде: и девицу награжу, и тебя освобожу.

– Ты ошибаешься, дядя, – холодно проговорил Сергей. – У меня никаких увлечений не было и нет.

– В таком случае я не понимаю тебя.

– И очень просто почему: ты совсем меня не знаешь.

– Тебя-то? Вдоль и поперек.

– Совсем не знаешь. Если б ты знал меня, как ты говоришь, вдоль и поперек, ты бы никогда не стал давать мне подобных советов. Мои взгляды на карьеру совсем иные, чем у тебя.

– То есть как же это? – недоумевающе посмотрел тот на племянника. – Объясни, пожалуйста.

– Объясняться слишком долго. Я скажу тебе короче на твоем диалекте. Я буду ухаживать только за теми, кто мне нравится, и говорить комплименты, как ты выразился, только тому, кому я хочу, а не тому, кто тебе нравится.

– Так тебе Ахметова не нравится? Такая богатая девушка?

– Такая богатая и не нравится. Извини, дядя, меня ждет кадриль.

– На одну минуту. Кто ж тебе нравится? Уж не Тюфякова ли? Так она совсем тебе не пара, мой друг, – горячо заговорил Андрей Афанасьич. – Во-первых, она старше тебя на год или на два, а во-вторых…

– Кто мне нравится – касается только меня, дядя, и никому до этого нет дела, – с досадой проговорил Сергей. – Я не мешаюсь в чужие дела и очень буду счастлив, если и в мои никто не будет совать носа.

– Да, ты вот каким тоном заговорил! – поднялся с дивана Андрей Афанасьевич. – Благодарю, не ожидал! Я ему желаю добра, а он…

– Я и говорю тебе спасибо. Чего ж ты от меня больше хочешь? Чтобы я сделал себе карьеру по твоему рецепту? Я не могу и не хочу. Всякий делает, что может, – подчеркнул Сергей, – да и, наконец, если уж тебе лично так нравится состояние Ахметовой, отчего ты не посватаешь ее кому-либо из своих сыновей?

– Теперь, конечно, буду сватать, – оскорбленным тоном проговорил Андрей Афанасьевич. – Мне сказали, что Ахметова чувствует к тебе особенную симпатию, поэтому я, как близкий родственник, поспешил к тебе с добрым советом, но ежели мои советы тебе не нравятся, извини, пожалуйста.

– К чему, дядя, эти извинения?.. Я тебе очень, очень признателен за твои обо мне попечения, но, как видишь, они – не в коня корм.

– Вижу и жалею тебя! – произнес Аршинов и, отворив дверь, вышел в залу с самой счастливой улыбкой. – Впрочем, мы еще поговорим с тобой об этом предмете, подумай хорошенько, – шепнул он Сергею и, извиняясь перед становившимися парами танцующих, шмыгнул в кабинет.

«Дядя, очевидно, меня за дурака считает, – злился Сергей, отыскивая глазами свою даму, – он боится за Тюфякову и поэтому избрал громоотвод в виде Ахметовой, и рядом с ней посадил за обедом, и этого слона Суматохина ко мне подсадил, и сам в излияниях чувств расплылся… Черт знает на какую только пошлость люди не пускаются, лишь бы добыть миллионы… И куда ему они? У него самого их, говорят, несколько».

Но тут же ему пришел на память разговор с дедушкой о делах дяди.

«А вдруг эти миллионы на бумаге только? – озадачился он поразившею его мыслью. – Если это так, тогда, конечно, понятно, почему ему так нужна Тюфякова. У ней миллионы в руках, а у Ахметовой – только триста тысяч, жди, когда еще умрет старик, да, может быть, он и не так плох, как об этом говорят. Расчет у дяди верный… И как это мне прежде в голову не пришло, все здесь и танцуют, и говорят, и смеются, и обнимаются, и целуются с одним только расчетом добыть как можно больше денег?»

Сергей с ужасом посмотрел на разношерстную толпу кавалеров, любезничавших со своими дамами; он совсем забыл о Тюфяковой и с отчаянным любопытством всматривался в лица золотой молодежи.

– Сергей Иванович, вы очень любезны, – тихо проговорила Тюфякова, дотрагиваясь до руки Сергея, – совсем забыли о моем существовании.

– Простите, ради бога, Елена Аристарховна! – очнулся студент, торопливо подхватывая под руку вдовушку. – Вы не знаете, где наше визави?

– Это мне нравится! – засмеялась та. – Посмотрите хорошенько, наше визави стоит визави.

Сергей покраснел, как школьник, и, поклонившись Ахметовой, хохотавшей от анекдотов Андрюши, подставил Тюфяковой стул.

– Что с вами, Сергей Иванович? – серьезно спросила она наклонившегося к ее головке Сергея.

– Со мной, Елена Аристарховна? Ровно ничего.

– Не может быть. Ваше лицо выдает вас.

– Уверяю вас, ничего особенного, возмутила меня только пошлость людская и больше ничего.

– Какая же именно?

– Вообще пошлость. Я возмущаюсь людьми и жалею их, но впечатление тем не менее проходит не скоро… Не обращайте, пожалуйста, на это внимания. Все пройдет, как сказал какой-то мудрец, и мозоль пройдет, и жизнь пройдет, и малое, и большое, и пошлое, и великое.

– Вы очень долго говорили с вашим дядей.

– Вы и это заметили?

– Ах, боже мой! Я сидела как раз против дверей комнаты, куда вы отправились с ним.

– Благодарю вас за внимание.

– Я видела, как вы вошли в эту комнату, и видела, как вы вышли из этой комнаты. Вышли оттуда вы совсем не таким, каким вошли… Мне так вас жаль стало… Я уверена, что там, в этой комнате, вам наговорили много неприятного.

– Даже уверены?

– Да, уверена. Разумеется, я не заслужила еще вашей откровенности.

– Как и я вашей.

– Кто это вам сказал?

– Вы же сами… в саду…

– В саду? Ах да, только вы ошибаетесь, Сергей Иванович: я всегда расплачиваюсь как честный коммерсант.

– Рублем за рубль? – пошутил Сергей.

– И откровенностью за откровенность. Теперь скажите, что вам говорил дядя?

– Он мне советовал жениться на Ахметовой.

– Вот как! – быстро взглянула вдовушка на визави и тотчас же подняла свои глаза на Сергея. – И знаете, что я вам скажу, Сергей Иванович? Это прекрасная партия.

Сергей посмотрел на Тюфякову. Она так спокойно глядела на борт его сюртука, что у него невольно сжалось сердце.

– Дядя говорил то же самое, – дрогнувшим голосом продолжал Сергей.

– И знаете, что я вам еще скажу? Она к вам неравнодушна; я это замечаю по взглядам, которые она постоянно бросает на вас.

– Мне и это дядя говорил.

– Да? – быстро повернулась Тюфякова к Сергею, и краска волнения едва заметным слоем легла на ее щеки. – Ну, вот видите, как это хорошо, никаких хлопот нет: подошел, предложил и победил! Впрочем, победили вы еще раньше, а руку и сердце можете получить когда угодно. Я радуюсь за вас, Сергей Иванович!

– Напрасно радуетесь, – волновался Сергей, нервно хватаясь за спинку стула, на котором сидела Тюфякова.

– Значит, вы сказали дяде…

– Что мне нравится совсем другая женщина и что он может Ахметову сватать кому-нибудь другому, только не мне.

Ваша радость, Елена Аристарховна, оказалась, как видите, преждевременной.

– Не думаю! – вспыхнула Тюфякова и встала со стула. – И все-таки я рада за вас: вы дольше будете свободным, а свобода для мужчины – это все.

– А для женщины, Елена Аристарховна?

– Мы совсем другое дело: на свободе мы тоскуем о цепях, а в цепях тоскуем о свободе.

– Perpetuum mobile[10]… Вы, конечно, предпочитаете свободу?

– Какая свобода!.. Становитесь, сейчас начнется кадриль.

– Я жду ответа, Елена Аристарховна.

– На вопрос о свободе?

– Нет, на вопрос, сделанный мною в саду.

Тюфякова улыбнулась Сергею и взяла его за руку.

– Я вам скажу его за ужином!..

Танцы кончились поздно, почти на рассвете. На небольших столиках, разбросанных по боковым комнатам и саду, официанты торопливо сервировали холодный ужин а-ля фуршет. Почти все гости остались ужинать, за исключением трехчетырех человек, которых любезный хозяин отпустил домой только потому, что они, за чрезмерным возлиянием, положительно не могли ни пить, ни есть, ни ходить, ни стоять.

Один из них, Волкодавов, прощаясь с хозяином, плакал горькими слезами и ругал его алтынником. Другой, тщедушный купец с козлиной бородкой, не мог уже ни плакать, ни ругаться: он только мычал и лез к хозяину целоваться; третий, напротив, опираясь на руки Андрея Афанасьевича и Андрюши, трещал, как кофейная мельница, о какой-то генеральше, которую он перестал уважать с того самого времени, как стал у ней встречать горного инженера в очках, и поминутно плевался.

Проводив таких беспокойных гостей и обругав их грязными свиньями, Андрей Афанасьевич, усталый и измученный беготней и мыканьем из угла в угол, присел в передней перевести дух.

– Устали, папаша? – справился у него Андрюша, вертясь и оправляясь перед зеркалом.

– И не говори. Ног под собой не слышу, ну, что барон… ничего не слыхал от сестры?

– Кажется, уж он ей сделал предложение.

– То есть как это: кажется? Что-нибудь одно: или сделал, или нет…

– Я слышал мельком… впрочем, я теперь вспоминаю: сделал. Она проходила мимо меня, когда мы становились в пары…

– Кто она?

– Аня, папа…

– Ну?

– Ну, и когда я бросил на нее вопросительный взгляд, она нагнулась ко мне грациозно… и… ах, какая бы из нее чудная grande coquette[11] вышла, если бы она только захотела поступить на сцену!..

– Оставь свою сцену в покое… что она сказала-то?

– Не сказала, папа, а шепнула, потому что я в это время стоял с mademoiselle Пряновой… pardon, – поспешил Андрюша, заметив нетерпеливый жест отца, она шепнула: «Андре, барон кончился!»…

– Кончился? Напился, что ль?

– Фи! Разве может человек из высшего общества напиться в семейном доме, папа?.. Для этого есть рестораны, кафешантаны et caetera… кончился – это значит барону дальше идти некуда, он у ног Ани…

– Сам шут не разберет вашу диалектику… ну, если кончился, тем лучше… я очень рад, надеюсь, и Аня тоже рада…

– Еще бы! – с жаром воскликнул Андрюша, взбивая свой хохол. – Такая блестящая партия, как наш милейший барон, встречается не каждый день… Аня, насколько я мог судить по ее довольному лицу, чувствует себя на десятом небе от такого счастья… a propos, папа: ты сколько даешь за Аней приданого?

– Тебе интересно это знать?

– Интересного, положим, для меня в этом ничего нет, но я… мы, то есть… я и Афоня… сколько раз… вскользь, разумеется, и к случаю, говорили барону, что у Анечки лежат в банке триста тысяч.

Андрей Афанасьевич поднял голову и посмотрел на сына.

– Кто же это вас, дураков, просил говорить об этом, а?

– Как, папа! – изумленно передернул плечами Андрюша. – Мы хотели сделать приятное и тебе, и Ане, а ты сердишься. Согласись сам, что такому аристократу, как барон, меньшего приданого и дать нельзя; у него такие связи, такие обширные знакомства, что, право, триста тысяч – не бог знает какие большие деньги.

– Ах ты, барабан, триста тысяч – не большие деньги?

– Для того, у кого ничего нет, разумеется, и сто тысяч – громадный капитал, но для тебя, папа…

– И для меня триста тысяч – громадный капитал, – с сердцем проговорил Андрей Афанасьевич, – а если ты с братцем не знаешь настоящей цены деньгам, так лучше занимайся своею шутовской игрой и не смей раздавать отцовские капиталы без моего позволения.

– Но, папочка, – озадачился Андрюша, сбрасывая с глаза движением бровей монокль, – по последнему нашему балансу…

– Что по последнему балансу? Что?

– Наш капитал выразился в очень почтенной цифре.

– Ваш капитал? Ваш капитал – вихры одни, за которые драть вас следовало бы, чтобы вы не делали глупостей. Вот ваш капитал. Баланс! Дурак! Ничего не смыслишь в цифрах, а лезешь в баланс.

– Папа, но зачем же так волноваться? Я скажу барону… вероятно, он завтра же утром приедет к тебе просить руки и сердца Ани. Я скажу ему, что я ошибся… что у Ани в банке только сто тысяч.

– Что? Да ты за кого же меня считаешь, а? Чтобы барон меня за кулака, за алтынника стал считать?

– В таком случае, папа…

– В таком случае молчи лучше, и, если я только узнаю, что ты компрометировать меня стал, я, брат, не посмотрю ни на какую цивилизацию и научу тебя уму-разуму, слышишь?

– Слышу, папочка, но все-таки… я так огорчен, что сделал тебе неприятность.

– Будет. Больше об этом ни слова, – поднялся со стула Андрей Афанасьич, – поди и посмотри, готово ли ужинать?

– Сию минуту.

– Погоди. А как у вас дела с Тюфяковой?

– О, очень хороши! Она так мила, так любезна с нами, в особенности со мной.

– С тобой? Ну, не думаю, сомнительно, – покачал головою Андрей Афанасьич. – Мне кажется, что она любезнее с Сергеем, с которым она почти весь вечер провела.

– Сергей, папа, нам не страшен: студентик! Ну, что такое студент? Человек, у которого нет ни положения в свете, ни верного взгляда на жизнь… ему еще учиться надо. Конечно, она болтает с ним больше, чем с другими, но болтает из простой вежливости: он все-таки Аршинов, а не какой-нибудь Тяпкин-Ляпкин.

– Все эти ваши там этикеты не для меня писаны… я в них ровно ничего не понимаю, но все-таки, по моему мнению, лучше было бы, если б они не сближались очень…

– Сергей с Тюфяковой? – рассмеялся Андрюша. – Помилуй, папа, ты не знаешь Сергея… это медведь, которого из берлоги надо ружьями выгонять… он нигде не бывает и никого и ничего не знает… Держу пари, что Тюфякова его увидит не раньше, как чрез полгода, и то случайно где-нибудь: или у нас, или… я уж, право, и не знаю где… он сидит вечно дома и долбит, как дятел, книгу…

– Тебе лучше знать, – проговорил успокоенным тоном Андрей Афанасьич и отправился в кабинет просить картежников ужинать.

Гости так же шумно, как и во время обеда, обступали столики и усаживались своими компаниями.

Оркестр лениво дотягивал последние номера программы.

На террасе было шумно. Тут поместились офицеры с дамами, именинница с бароном и несколько человек штатской молодежи. Все это громко хохотало и отчаянно звенело рюмками.

С террасы сходила Тюфякова под руку с Олимпиадой Сергеевной и искала глазами Сергея.

– Елена Аристарховна, пожалуйте к нам! – кричала молодежь, подставляя ей стулья.

– Мерси, господа, воздух так хорош и так тепел, что я решила поужинать в саду, – ответила она и кивнула головой студенту, сидевшему за одним из столиков.

– Садитесь, Елена Аристарховна, – подвинул он стулья Тюфяковой и матери. – Мамочка, ты устала? – заботливо поправил он на ней накидку.

– Откровенно сказать, Сережа, очень! – улыбнулась Олимпиада Сергеевна сыну. – Или я стара стала, или отвыкла от балов…

– Я моложе вас, и то чувствую усталость, – проговорила Тюфякова, подвигая к себе майонез и раскладывая его на тарелки. – А вы, Сергей Иванович?

– Представьте, ни малейшей усталости не чувствую… Я замечал, что мы устаем только тогда, когда начинаем чувствовать скуку, – ответил он.

– Значит, тебе было весело, Сережа? Я очень рада.

– О, очень, мамочка… с Еленой Аристарховной соскучиться невозможно, а я с ней провел добрых три четверти вечера…

– Вы ужасный льстец, Сергей Иванович…

– Я говорю, напротив, правду. Мамочка, скажи сама: можно ли соскучиться с Еленой Аристарховной?

Олимпиада Сергеевна посмотрела на сына, затем перевела взгляд на вдовушку и улыбнулась.

– Думаю, что нет, – ответила она. – Но если тебе было весело, Сережа, зато Елена Аристарховна скучала отчаянно…

– Я? Вы ошибаетесь.

– Со мной, по крайней мере. Когда вы оставались со мной, вы так аппетитно зевали, что мне спать хотелось.

– Зевала, но не скучала, – покраснела Тюфякова и торопливо налила в стакан красного вина.

– Елена Аристарховна! Вот где вы! – подбежал запыхавшийся Андрюша. – Помилуйте, что это вы уселись здесь? Тут и темно, и сыро…

– Напротив, и светло, и сухо.

– Но там все: и папа, и мама, и… папа просит пожаловать вас и вас, Олимпиада Сергеевна.

– Поблагодарите папа, Андрей Андреевич, нам и тут прекрасно, не правда ли?

– Великолепно, – согласился Сергей, – пусть дядя не беспокоится.

– Шут возьми, а я там приготовил столик, pardon, я пришлю папочку.

– Пожалуйста, не беспокойтесь, я люблю чистый воздух, и затем, мы уж почти кончили ужин.

– Так скоро? А мы так захлопотались. Знаете, наша маман в хозяйстве совершенно посторонний человек, поэтому… Очень жаль. Позвольте, по крайней мере, принести шампанского?

– Пришли с официантом, это будет гораздо короче! – крикнул Сергей вслед улетевшему Андрею. – Мамочка, ты не чувствуешь свежести? Не принести ли тебе плед?

– Нет, мой милый, я чувствую себя отлично.

– А вы, Елена Аристарховна?

– Вы уж меня совсем в старухи записать хотите.

– И не думал, Елена Аристарховна. Утро так свежо.

– Что вам пришла фантазия непременно меня закутать? Что ж, если вам так хочется…

– Мне ничего не хочется, я только берегу вас.

– Ах да, я и забыла совсем, что вы врач! – засмеялась Тюфякова. – Ну-с, милый доктор, давайте выпьем вина, оно согреет нас скорее и лучше всяких пледов и накидок. Ах, какое чудное утро! Смотрите, как начинает розоветь восток и как быстро бегут ночные тени на запад.

– Прекрасное утро. А как красивы стволы сосен, озаренные багрянцем восходящего солнца, и какая тишина в природе, странно только, не слыхать пения птичек.

– Мы их испугали и музыкой, и стуком тарелок.

– Пожалуй. Бедные птички! Оне забились в чащу и со страхом прислушиваются к непривычному для их слуха грому и шуму. Какие, однако же, пустяки могут иногда и нарушить покой, и отравить лучшие минуты жизни и птице, и человеку.

– Не надо обращать внимание на пустяки, Сергей Иванович.

– Это так, но дело в том, что трудно определить, что «пустое» и что «серьезное». Сплошь и рядом мы видим что-то, что для одного человека кажется пустяками, для другого является чуть не вопросом целой жизни. Например, возьмем хоть…

– Любовь?

– Возьмем любовь… Кстати, вы признаете это чувство?

– Я знаю о нем только понаслышке, – ответила она, смотря на Сергея блестящими глазами, – а вы, Сергей Иваныч?

– Я признаю. Так вот-с, для одного любовь – это святое чувство, которому он весь, охваченный им, отдается без дум и размышлений; для него это чувство – блаженство, отрада, чудная поэма, целая жизнь; он ревниво оберегает это чувство и, благоговея перед идолом своего сердца, молится только на него и только в нем одном видит и цель, и счастье своей жизни, и чудное утро, и ясный день… Для другого любовь – простая блажь, удовлетворить которую человек волен где ему угодно и как угодно; он и любит женщину не потому, что она вдохнула в него это высокое и чистое чувство, а потому, что она может сыграть роль игрушки его минутных страстей. И тот, и другой правы со своей точки зрения, потому что один в чувстве видит «серьезное», а другой – «пустяки».

Тюфякова задумалась.

Перед ней в несколько мгновений промелькнула ее четырехлетняя замужняя жизнь… Что она видела в ней? Ни радости, ни света, ни ласки, ни привета… пьяные ласки, пьяные объятия и больше ничего… Она вздрогнула от омерзения и отодвинулась от стола.

– Что с вами, Елена Аристарховна? – испуганно спросил Сергей.

– Со мной? Мне кажется, вино слишком крепко, у меня слегка закружилась голова.

На террасе грянуло «ура», и гости снова потянулись к имениннице с бокалами. Ужин кончился беспорядочно. Кавалеры пожимали руки своим дамам, дамы, раскрасневшиеся не хуже утренней зари, хохотали без всякой видимой причины и били кавалеров по рукам веерами.

Андрюша, огорченный невниманием Тюфяковой, к концу ужина наклюкался до того, что надоел даже непритязательной Ахметовой.

Афоня бегал от стола к столу и без всякого милосердия подливал в бокалы шампанское.

Тучный генерал с брюшком пытался произнести какую-то речь, но его никто не слушал. Покачиваясь среди террасы с бокалом в руках и щуря подслеповатые глазки, он распихивал бегавших официантов и взывал гласом вопиющего в пустыне:

– Mesdames! Messieurs! Permettez![12]

Увы, его никто не слушал, и обиженный Цицерон кончил тем, что выпил залпом бокал, сунул его, вместо официанта, какому-то бритому гостю, который долго и с недоумением вертел бокал в руках, не зная, что с ним делать, и затем, вздохнувши от души о купеческом невежестве, подсел к свежей бутылке редерера. Олимпиада Сергеевна с сыном собиралась домой. Собиралась и Тюфякова.

– Так я вас жду в воскресенье, милая Олимпиада Сергеевна, – говорила вдовушка, горячо пожимая ей руки.

– С удовольствием приеду, – ответила та. – Я очень рада, что познакомилась с таким хорошим человеком, как вы.

– Спасибо вам за вашу ласку, – поцеловала она Олимпиаду Сергеевну и повернулась к Сергею, стоявшему сзади с накидкой. – Сергей Иванович, не забудьте воскресенья.

– Я не в вас, Елена Аристарховна, я… я ничего не забываю.

– А я разве забыла что? – с комическим испугом спросила Тюфякова,

– Забыли мне ответить, – проговорил он тихо.

– Ах да… да разве нужно ответить на ваш вопрос? Ответ ясен и без ответа.

Сергей поклонился. Тюфякова, все с тою же очаровательной улыбкой крепко сжала руку студента и, шепнув ему: «До свидания», пошла прощаться с Аршиновыми.

В передней происходила сутолока. Все как-то разом поднялись домой.

– Сережа, – шепнула студенту Аня, – поздравь меня: барон мне сделал предложение.

– И ты дала согласие?

Аня пожала плечами и стала прощаться с Ахметовой, Сергей поторопился вывести мать на крыльцо и крикнул кучера.

– До свидания… прощайте! – раздавались голоса в передней и на крыльце.

– Оревуар, m-lle, – донесся до Сергея голос Андрюши. – Надеюсь… в другой раз, я вам прочту эту сцену… или, лучше, мы вдвоем прочтем… я Лжедмитрия, а вы… вы…

– Ступай, Назар, скорей! – приказала Олимпиада Сергеевна.

– Слушаю-с.

Небольшая, но сытая лошадь мигом вынесла пролетку из ворот и покатила по шоссе. Минуту спустя их обогнала Тюфякова.

Белая шляпка с незабудками мелькнула на мгновение перед глазами Сергея и исчезла на повороте.

– Какая милая и хорошая эта Елена Аристарховна, – проговорила Олимпиада Сергеевна, наклоняясь к голове Сергея.

– О да, мама, – восторженно ответил тот, – и я боюсь, ужасно боюсь.

– Чего, мой милый?

– Что я полюблю ее.

Олимпиада Сергеевна повернула правой рукой к себе лицо сына и тихо засмеялась.

– Чему ты смеешься, мамочка? – с тревогой спросил он.

– Да ты ее уже любишь, мой бедный мальчик, – ответила та, и на глазах ее сверкнула слезинка, – не правда ли, Сережа, я угадала?

Сергей ничего не ответил Олимпиаде Сергеевне.

На другой день Андрей Афанасьевич проснулся поздно. Взяв ванну и наскоро проглотив стакан чаю с городским сухарем, он вышел на террасу, затем спустился в сад и увидал горничную барышень, которая торопливо шла на дачу с букетом только что срезанных цветов.

– Здравствуй, Катя, – кивнул Андрей Афанасьевич на поклон горничной. – Аня встала?

– Одеваются-с.

– Как оденется, пришли ее ко мне, я тут, в саду, буду.

– Слушаю-с.

Горничная ушла. Андрей Афанасьевич полюбовался куртинками цветов и, пройдя несколько дорожек, уселся в тени на тростниковую скамейку.

– А хорошо в этом уголке, – проговорил он, закуривая маленькую сигару, – и солнца нет, и воздуху много, дышится так легко, что не ушел бы отсюда, если б не дела… Ах, дела проклятые! – поморщился он, ловким щелчком отбрасывая потухшую спичку. – Свету от вас не видишь; сам здесь, а голова в лавке, – вертишься, как белка в колесе, а результат все хуже и хуже; жадность всему причиной, чуть не впятеро увеличил дело и черт знает какого покупателя завел, из десятерых – двоих только знаешь, а остальные восемь все Иваны, не помнящие родства; паспорт с кушаком есть, значит, торговцы. И сколько потерял я за ними в последние пять-шесть лет, просто считать страшно! Сократить бы дело надо, а как его сократишь!.. Слишком далеко заехал, ворочаться поздно, и цены к тому же сбиты до крайности, только и возьмешь количеством. Скверно! Работаешь, как вол, а толку – одна охапка сена. И не я один так бьюсь, все почти возим воду на банки, а домой пустую бочку привозим. И так уж грустно, а тут еще папаша с советами лезет, – с раздражением выкрикнул он. – Он обо всем судит по-старому, на свой аршин мерить привык, не подумавши о том, что теперь совсем время другое. Прежде он на кусок-то по два, по три целковых пользы брал, а теперь если четвертак останется, так спасибо надо говорить; ему хорошо было разговаривать; продаст сто тысяч кусков – и двести-триста тысяч в кармане, а сейчас, чтоб эти триста тысяч нажить, надо с лишком миллион кусков с фабрики выпустить, да три четверти из этого количества разным Иванам не помнящим раздать…

– Папа, где ты? – раздался за кустами голосок Ани.

– Здесь, Аня, – отозвался Андрей Афанасьевич, мгновенно настраивая физиономию на веселый лад. – Иди сюда.

– Я так и думала, что ты в моем любимом уголке! – подбежала девушка к отцу и громко чмокнула его в губы. – Ты давно встал?

– С полчаса, не больше.

– Спасибо, милый, за вчерашнее! – снова поцеловала она отца. – Все так было мило и прекрасно…

– Пустяки, Аня, – перебил ее отец, – разве я для тебя жалел когда-нибудь и что-нибудь?

– Разумеется, нет… Воображаю, как ты устал вчера.

– Нисколько.

– Нет, папа, не уверяй… пробыть чуть не полсуток на ногах, это чего-нибудь да стоит… Кажется, все остались довольны вечером.

– Кажется… а ты?

– Про меня и говорить нечего.

– А барон? – коварно улыбнулся Андрей Афанасьевич.

– Он в особенности, – вспыхнула Аня, – он так благодарил меня.

– Да, вот, кстати, о бароне, Аня… Он, кажется, насколько я его знаю, очень порядочный человек.

– Я уверена в этом, папа… Кстати, о нем же… а вчера не успела тебе сказать, да и не было времени: ты так был занят гостями…

– Что случилось? Уж не сделал ли он тебе предложение?

– Ты угадал, папочка! – ответила Аня, опуская головку.

– Я этого ожидал… Он, кажется, очень влюблен в тебя?

– Он говорит, что да.

– А он тебе… нравится?

– А тебе, папочка?

Андрей Афанасьевич рассмеялся:

– Выходить за него буду не я.

– Это все равно. Я твоя дочь.

– Дипломатка ты у меня, Аня! – погладил он по голове девушку. – Скажу откровенно, барон мне очень нравится… человек прекрасного воспитания, отлично образован, с большими связями. Я уверен, он сделает себе великолепную карьеру.

– Ну вот, видишь, папочка, как же такой человек может мне не нравиться? Я очень рада, что ты такого хорошего о нем мнения.

– А я рад за тебя. Ты дала ему свое согласие?

– Условно. Если он получит твое согласие.

– А ты разве сомневалась в моем согласии?

– Нимало, но не могла же я тотчас броситься к нему на шею только потому, что он, барон, осчастливил меня своим предложением.

– Дипломатка, тонкая дипломатка!

– Мужчины, папочка, очень много о себе думают. Кажется, ни ты, ни я не проиграем ничего, если барон будет о себе немножко меньше думать. Не правда ли, папа?

– Разумеется… Впрочем, я в этой вашей дипломатии ровно ничего не понимаю; нынешние барышни и женихов-то ловят как-то по-особенному. Иная, чуть не в глаза, всячески молодого человека шпигует да разные ему шпильки запускает; думаешь, аминь! Чистая отставка прописана, а глядишь, через месяц-другой она замуж за этого шпигованного идет. Не разберешь нынешнюю молодежь!.. Терпение вы, что ли, мужчин испытуете, а? Дескать, ежели не сбежит, так в терпеливые мужья годится?

– Я барона, папа, не ловила…

– Я про тебя и не говорю. На других смотришь и видишь. Мать знает о предложении барона?

– Знает. Мама очень рада.

– Ну, еще бы! Родная дочь – баронесса! Ей и во сне такая штука не снилась. Вот дедушка, так тот, наверно, твой выбор не одобрит.

– Ты думаешь, папочка?

– Наверно знаю: у него ведь кто не купец – тот не человек! – с иронией проговорил Андрей Афанасьевич.

– Ты несправедлив к деду, папа: не может он так думать.

– А вот увидишь. Но дело не в дедушке, а в бароне. Значит, он явится ко мне за согласием?

– Да, и непременно сегодня, папа.

– Ого, он, как видится, из нынешних: кует железо, пока горячо!.. Он сюда приедет?

– Нет, в город, в час. Он спрашивал меня, где лучше тебя видеть, а я сказала, что в городе.

– В час? – посмотрел на часы Андрей Афанасьевич. – Поспею еще! А про приданое барон не закидывал удочки?

– Папа, ты меня удивляешь! Какой же порядочный человек станет спрашивать о приданом девушку, которую он любит, это раз, а во-вторых, у барона, говорят, свои отличные средства.

– Говорят, Аня, только говорят… Впрочем, бояться за будущее тебе нечего, ты получишь свое, дай бог только, чтоб ты была счастлива.

Андрей Афанасьевич поднялся со скамейки и ласково потрепал по щеке дочь.

– Ну, будущая баронесса, до свидания!

– До свидания, папочка, – бросилась та к отцу на шею. – Какой ты у меня добрый и хороший…

– Не знаю, хороший ли я и добрый ли, но что я сделаю для тебя все, что могу, в этом уж ты не сомневайся. Привозить барона обедать нынче или нет?

– Как хочешь.

– Как хочешь ты.

– Я?.. Сделай лучше, папа, так, как барон сам хочет; если есть у него аппетит, пусть приезжает, если нет – пусть не приезжает.

– Бедовая ты у меня дипломатка, Аня! – рассмеялся снова Андрей Афанасьевич. – Плохо от тебя барону будет! Ну, прощай, мне надо зайти еще к деду.

Когда Андрей Афанасьевич вошел в комнату отца, лицо его было серьезно и даже холодно. Он молча поклонился старику, сидевшему в своих любимых креслах, и едва прикоснулся губами до его морщинистаго чела.

Старик также молча и вопросительно посмотрел на сына и указал ему рукой на стул.

Андрей Афанасьевич, не торопясь, откашлялся, пододвинул стул к окну, откинул привычным, хотя и ленивым, движением полы сюртука и медленно, не сводя глаз со старика, опустился на стул.

– Чай, не спали, папаша, от музыки-то? Прошу извинения! – проговорил Андрей Афанасьевич.

– Чудесно спал, Андрей! – ответил старик. – И напрасно ты извиняешься: музыка у нас не каждый день… Ты, наверно, не затем пришел ко мне, чтоб про музыку разговаривать?

– Конечно, не за этим, папаша.

– Случилось что? Говори скорей…

– Случилось радостное событие в нашей семье: барон фон Штрезе сделал нам честь.

– Честь? – не дал договорить сыну Афанасий Иванович. – Нам не нужно чужой чести, у нас своя есть, Андрей…

Андрей побледнел и откинулся на спинку стула.

– Папаша, вы меня не поняли…

– Отлично понял.

– Простите, но все-таки не поняли… Барон сделал предложение моей дочери, а вашей внучке, Ане…

– Про что ж я-то говорю: он сделал честь в твой карман залезть! – усмехнулся горько Афанасий Иванович.

– Папаша! – привстал Андрей Афанасьевич. – Так оскорблять нашего будущего зятя и грешно, и несправедливо…

– Вот как! – с изумлением проговорил Афанасий Иванович. – Андрей, ты ли это говоришь? Где твой разум, скажи?

– Разум, папаша, при мне-с, и говорю вам это я-с! – резко ответил Андрей Афанасьевич, нервно теребя пуговицу сюртука. – Лучшей партии для своей дочери я и желать не могу… Нужно гордиться, что такие люди, как барон, хотят с нами породниться, а вы…

– А я гордиться этим не стану, – спокойно сказал Афанасий Иванович, облокачиваясь на окно. – Что ты в ослеплении находишься, меня это не удивляет: всякой вороне приятно в павлиньих перьях пощеголять… зять-барон! Дочь-баронесса! Хоть я сам, дескать, без всякого титула, зато дщерь родная в титул залезла, да и меня через это превозвысить может! Зять-барон! Знай наших! У Арсентьича за тремя парами с покупателем сидим, из-за каждого гроша божимся да клянемся, а дочь за барона выдаем!.. Как же ты, Андрей, после того, как Аню за барона выдашь, с покупателем разговаривать станешь? А? Ведь он, покупатель-то, глядишь, приехал из какого-нибудь Красноярска или Алатыря, в грязной косоворотке, а у тебя зять-барон в одноглазке сидит и на французском диалекте разные бонжуры говорит… Да от этих бонжуров-то твоя косоворотка за сто верст убежит!

– Папаша, вы судите по старине, – сдерживая себя, заметил Андрей Афанасьевич.

– Не по-старинному я сужу, а как мне здравый рассудок говорит…

– Ваш здравый рассудок был хорош при царе Горохе-с, когда люди по домострою жили, а при современной цивилизации…

– Замолчи! Ни уха ни рыла ты не смыслишь в цивилизации, а лезешь про нее разговаривать… Цивилизация-то, брат, для того сделана, у кого царь в голове есть, а не для тех, у которых на уме одно только тщеславие да суета.

– Очень жалею, папаша, что вы так горячо принимаете к сердцу мое известие, совершенно не понимая сути его.

– Я не понимаю? Благодарим вас покорно, Андрей Афанасьевич, за ваше мнение о нас, многогрешных… Меня одно только удивляет, Андрей, – улыбнулся коварно Афанасий Иванович, – живешь ты по всей цивилизации, ведешь знакомство с баронами, князьями да генералами, а лезешь за советами к человеку, который живет по старине да по домострою…

– Я не за советом пришел, папаша, – прервал старика Андрей Афанасьевич, – а затем только, чтоб заявить вам как отцу и деду о таком радостном событии в нашей семье. Как вы смотрите на такое семейное событие – ваше дело, но я счел своим долгом, как почтительный и любящий сын, сообщить вам о нем…

– Очень вам благодарен, Андрей Афанасьевич, что не забываете меня, старика, своею лаской! – привстал Афанасий Иванович, кланяясь в пояс сыну.

– Это мой долг, папаша! – поклонился в свою очередь отцу Андрей Афанасьевич.

– Долг! Долг сына ты помнишь, а долг отца – позабыл.

– Долг отца, папаша?

– Да. Долг отца. Долг отца – дать своему родному детищу счастье, дать мужа, который бы любил твою дочь, а не деньги, которые ты даешь за дочерью, – заговорил старик дрожащим от волнения голосом, – дать ей мужа, который бы и по состоянию, и по уму, и по положению в жизни был бы равен ей… вот долг отца, который любит свое детище, а ты… ты что даешь Анюте?

– Я ей даю мужа…

– Лжешь! Ты даешь ей титул: побрякушку, цацу, которой она, в утеху твоему глупому тщеславию, поиграет месяц-другой, а потом и начнет лить горькие слезы и проклинать свою несчастную долю.

– Кто вам сказал, что она будет лить слезы? – пожал плечами Андрей Афанасьевич.

– Я говорю, Андрей, твой отец и дед Анюты.

– И ошибаетесь: они любят друг друга, папаша…

– Анюта – может быть, потому что ослепить девчонку титулами ничего не стоит, ежели уж отец этой девчонки ослеплен, но чтоб барон любил твою дочь – отруби мне голову, повесь меня, не поверю… не поверю, Андрей…

– Напрасно, папаша, не верите-с.

– Андрей! Ты отец, ты и судья судьбы твоей дочери… я… что ж я?.. Я… чужой… Я могу скорбеть только душой… оплакивать ее судьбу, а ты… ты все можешь: можешь сделать ее счастливой, можешь и погубить навек… твое детище, делай что хочешь, но помни, Андрей, одно… Если Анюта будет несчастлива, один, только ты один этого хотел и никто… слышишь? Никто больше…

– Папаша, вы предубеждены против людей не нашего круга, поэтому и говорите таким странным тоном. По вашему мнению, самая подходящая партия Ане – купец, будь он хоть чертом, только плати гильдию.

– Я человека хочу видеть в муже Анюты, а не купца. Человека, Андрей, че-ло-ве-ка! Чтобы любил ее не за приданое, а за то, что у ней душа есть и сердце: за мужика отдай, за мещанина, но только за человека.

– Барон, значит, по вашему убеждению, не человек?

– Нет, Андрей, мы не поймем друг друга. Или я слишком стар стал, или ты со своею цивилизацией чересчур поглупел, но только мы не понимаем друг друга.

– И очень понятно почему, папаша: что было хорошо тридцать лет тому назад…

– То теперь скверным стало?

– Не скверным, а устарелым… и люди стали не те, и взгляд у людей другой.

– Что люди не те стали, это я вижу, но чтоб настоящий взгляд, здравомыслящий, глупым стал, – в это я не поверю никогда, и наплюй ты в глаза тому, кто такую дикость сказать себе дозволит. Ты знаешь хорошо этого барона?

– Знаю! – нетерпеливо проговорил Андрей Афанасьевич, вставая со стула.

– Известно тебе, что у него долгов больше, чем волос на голове?

– Известно-с.

– Знаешь также, что этот барон прожил все, что у него было, по «Ярам», да по «Стрельнам», на пирушки да на бабенок?

– И это знаю, – со злостью отчеканил тот.

– И ты все-таки отдаешь ему Анюту?

– И все-таки отдаю, папаша.

– Ты злодей, а не отец! – крикнул старик, весь трясясь от гнева.

– Ошибаетесь, папаша: именно отец, а не злодей, а все, что вы слышали про барона, все это сплетня и вранье. И я советую вам не слушать того, что говорят про людей, желая очернить их. Знаете, чтоб узнать хорошо человека, мало того, чтоб провести с ним вечер за бутылкой шампанского в каком-нибудь загородном ресторане. Вы согласны с этим, надеюсь?

– Согласен.

– Ну, а на остальное плюньте-с. Аня мне дочь, которую я люблю больше всех, следовательно, несчастия в жизни я ей желать не могу. И если я выдаю ее за барона, значит, я считаю его за человека, который может составить счастие моей дочери, а пока до свидания, папаша.

Андрей Афанасьевич поклонился, поцеловал в лоб растерявшегося старика и, сойдя вниз, крикнул бежавшему лакею:

– Лошадь!..

Спустя полчаса он был уж в лавке. Поздоровавшись с приказчиками и поговорив с ними о делах, он медленно поднялся в палатку, сел за стол, на котором лежали груды всевозможных бумаг, и, пересмотрев некоторые из них, вынул часы. На лестнице раздались торопливые шаги.

– Андрей Афанасьевич, – доложил один из приказчиков, появляясь в палатке, – вас желает видеть барон фон… фон Штрезе…

«Легок на помине!» – подумал Андрей Афанасьевич и проговорил вслух, повертывая голову к приказчику:

– Проси!..

С широкой, затянутой полосатым тиком террасы новенькой дачки, утонувшей в зелени дикого винограда, сошел в садик, опираясь на дубинку с золотым набалдашником, высокий, худой старик.

Он с любовной улыбкой окинул взглядом расстилавшиеся перед ним затейливые куртинки цветов и побрел в дальний угол садика, где стояла вычурно отлитая из чугуна скамейка.

Он шел неровною походкой, наклоняясь вперед всем корпусом и налегая на дубинку; легкий теплый ветерок, скачками перебегавший по нежно-лиловым кустам сирени, разметывал в разные стороны жидкие пряди его золотистых волос на непокрытой голове.

Был седьмой час вечера.

Солнце садилось. Его мягкие, изжелта-красные лучи, пробираясь сквозь листву парка, бежали зигзагами по крышам дач и бросали последние брызги на качавшиеся от ветерка верхушки дерев и тополей. Птицы допевали свои вечерние песни, перелетая целыми группами с кустов на деревья и с деревьев на бархатисто-зеленую траву газонов. С большой проезжей дороги доносился стук копыт, грохот колес и пьяная, без начала и конца, песня мужика, возвращавшегося домой из города. Где-то шумели дети, откуда-то доносился резкий, плачущий свисток железнодорожного паровоза.

Старик добрался до скамейки, осторожно опустился на нее и, положив дубинку рядом, дрожавшими от дряхлости руками стал бросать кусочки хлеба налетевшей к нему орде воробьев.

– Ну-ну, не драться, детки! – шептал старик, с улыбкой смотря на птичек, вырывавших друг у друга кусочки хлеба. – Всем хватит… всем… Ах ты, вор, ш-ш-ш! – махнул он рукой на крупного серого воробья, долбившего своим коротким толстым носом своих собратьев, – так у всех и рвет, ненасытный… Что, брат, испугался, улетел?.. Хе-хе-хе… и люди вот так же: который поумнее да посмелее – глядь, у слабых да тихих все кусочки и отберет… и сам нажрется, и про запас унесет… А ты что, брат, чювикаешь? – повернулся он к худенькому, ощипанному воробью, припавшему к ручке скамейки. – Не дают, видно, разбойники, тебе кусочка, а? Отнимают? То-то, брат, ты такой и худой, да исщипанный… бьет, видно, тебя жизнь-то, во всех отношениях… Ну, погоди, я тебе отдельно дам, – полез он в карман длинного пальто из парусины, – у меня, глупый, много для вашего брата корму запасено… на, ешь!.. Да ты тут ешь-то, на скамейке, а то увидят у тебя, дурака, кусок и сейчас же отнимут…

Воробей боязливо посмотрел на старика, схватил торопливо кусок, проглотил его в два-три приема и, вильнув от удовольствия хвостиком, снова уселся на ручке скамейки.

– Скушал? Молодец! Вот так-то, брат, лучше… никто тебя не видел, никто и не обидел… кушай, кушай… досыта ешь, во всех отношениях.

Старик бросил последние куски воробьям и закашлялся.

– Аркадий Зиновьич, вы своих детишек кормите? – проговорил Сергей Аршинов, подходя к старику.

– Откормил уже, Сереженька, – ответил тот, принимая со скамейки дубинку, – садись, милый, рядком… А прожорливая тварь эти воробьи, Сереженька, так и хватают, чуть не из рук, во всех отношениях… Работал?

– Да, с микроскопом возился… устал, – ответил тот, садясь на скамейку и лениво проводя рукой по волосам.

– Отдохни… Воздух-то какой чудесный, так вот ароматом по легким и гуляет… кашель и то меньше у меня стал… бывало, зимой по ночам-то бьет, бьет, а сейчас, благодарение Создателю, не мучает, во всех отношениях… Олимпиада Сергеевна прогуляться, что ли, по парку пошла?

– Села играть.

– Как? – спросил старик, направляя левой рукой ухо к студенту.

– За пианино села… слышите, играет… или не слышите?

– Слышу, – прислушался тот, – что она играет-то?

– Ноктюрн Шопена.

– A-а! Люблю я, когда Олимпиада Сергеевна шопеновскую музыку играет… сердце его музыка будит, и вся жизнь перед тобой словно наяву проходит… душевная музыка… Ну, как вы вчера пировали у дядюшки? Чай, закатил пир на весь мир, а?

– Бал был на славу.

– Ну, кому же балы давать, как не ему, во всех отношениях… Все они здоровы?

– Все и все вам, Аркадий Зиновьич, кланяются.

– А Афанасий Иванович как?

– Скрипит пока.

– Наше с ним дело такое, Сереженька… скрипишь, пока не свалишься… Живет человек и думает, что конца ему нет, а оглянется – помирать пора… Да, простая, кажется, вещь эта жизнь, а премудрая, во всех отношениях.

– И никому умирать не хочется.

– В молодости действительно такого желания нету, а под старость и желание явится.

– Страшно умирать, Аркадий Зиновьич.

– Нет, Сереженька, не страшно. Если вера в человеке есть да совесть чиста – без страха тот человек умрет, во всех отношениях. Разум говорит человеку: все ты взял от жизни, сделал все, что тебе законом Божеским заповедано, давай дорогу другим, не бремени собой землю… Афанасий Иванович еще крепок?

– Плох стал, на мой взгляд.

– Время свое берет, ничего не поделаешь… И много народу на балу-то было, Сереженька?

– Да, порядочно.

– Знать, поди, купеческая вся собралась. Большим почетом в торговом мире пользуется твой дядюшка.

– По-видимому, так.

– Братья Лихоборовы, чай, были, Свинкины?

– Вероятно. Я ведь, Аркадий Зиновьич, почти никого из финансовых знаменитостей не знаю.

– Да откуда же тебе знать, во всех отношениях? Сидишь, ровно девица в терему, а ежели и уходишь, так только в университет свой да в клинику наши грешные косточки разбирать.

Подворотнев засмеялся и восторженными глазами посмотрел на студента.

– Что это, Сереженька, ты бледный какой? Здоров ли ты, во всех отношениях?

– Совершенно, Аркадий Зиновьич, – потупился тот.

– Не верю, друг мой, – встревоженно заговорил старик, постукивая своею дубинкой, – и глаза у тебя невеселые, и сам весь в воду окунутый. Чего же это Олимпиада Сергеевна смотрит, во всех отношениях? Лихорадит тебя, Сереженька? Ты по правде скажи, я тебя малиной сейчас.

– Успокойтесь, милый Аркадий Зиновьич, – пожал с улыбкой Сергей руку старика, – уверяю вас, я совершенно здоров. Не верите? Пощупайте мой пульс.

– А ты мне пульсом-то зубы не заговаривай, во всех отношениях: во-первых, я в ваших пульсах ни бельмеса не понимаю, а во-вторых, я не верю им. Я на лицо гляжу, а до пульсу вашего мне никакого дела нет.

– Просто я устал – сегодня занимался с утра, а вчера целую ночь танцевал.

– Ты танцевал? Ой, врешь!

– Представьте, до утра отплясывал.

– Ой, врешь! Не такой ты человек, Сереженька, чтоб полы натирать, и без тебя на это охотников много.

– Вы не верите? Спросите у мамы, я даже с ней одну кадриль танцевал.

– С Олимпиадой Сергеевной? – с изумлением воскликнул старик. – Ну-ну! Олимпиада Сергеевна в танцы пустилась! Последние времена настали, значит, уж очень весело было!

– Очень, Аркадий Зиновьич, не знаю, впрочем, как другим, а мне было хорошо.

– Ну, дай бог, я очень рад, что ты хоть раз в год развлечение себе доставишь. С кем же ты отплясывал там, во всех отношениях?

– Я? – с напускной простотой ответил студент. – Во-первых, с мамочкой.

– Это я уже слышал и зело сему обстоятельству удивился.

– Потом, с этой… да! С кузиной Аней танцевал, с именинницей.

– Так. А потом?

– А потом, с этой… сию минуту, – вспыхнул Сергей, смотря на крышу террасы, – дайте вспомнить фамилию. – Сергей чувствовал, что Подворотнев смотрит на него во все глаза, ожидая ответа, и сконфузился еще более. – С этой, Аркадий Зиновьич, со вдовушкой… Тюфяковой? Да, Тюфяковой.

– Я знаю ее, – проговорил тихо Подворотнев.

– Знаете? – оживился студент, хватая руку старика. – Какая чудная, какая милая и умная женщина, не правда ли, Аркадий Зиновьич?

Старик крякнул и посмотрел из-под руки на своего любимца.

– Хвалишь ты ее что-то с жаром, это подозрительно, Сереженька, даже во всех отношениях подозрительно.

– А разве она не такова на самом деле?

– Положим, что и умная, и хорошая, да откуда ты узнал, что она такая?

– Это видно, Аркадий Зиновьич, а затем, нужно вам сказать, первое впечатление меня не обманывало никогда.

– Хорошая, во всех отношениях хорошая женщина Елена Аристарховна, только зачем же, Сереженька, краснеть, а? – лукаво прищурился на студента старик.

– Я краснею? С чего вы взяли, а если и красный я, так просто оттого, что жарко.

– Ой, врешь, голубь мой, не надуешь меня, старика! – покачал тот головой. – Приворожила, что ль, говори? Помню, глазищи у ней громадные были.

– Чудные глаза!

– Ну, так и есть: во всех отношениях, приворожила! – махнул рукой старик, смеясь себе в бороду. – Я ее со свадьбы с ее покойным мужем не видал, но думаю, что мало измениться могла с той поры. В котором году было, дай бог памяти…

– Мне это совсем неинтересно знать, Аркадий Зиновьич, – с досадой проговорил Сергей.

– Для меня интересно. В летах уж он женился на ней, в очень даже почтенных летах, а она, голубь мой, жила в гувернантках у его двоюродной сестры, увидал он ее и влюбился, да как влюбился-то, цельный месяц без просыпу пил.

– Аркадий Зиновьич, зачем вы мне все это рассказываете?

– А чтобы знал ты, какая она хорошая женщина; увидала она, что человек из-за нее пропадает совсем, вышла за него замуж и как любила его, во всех отношениях, дай бог, чтобы каждая жена так ухаживала за своим мужем, как она. Самодур был покойник, приедет, бывало, из города пьяный, едва языком ворочает, а она его ждет, очей не смыкая, и бросается к нему с лаской да поцелуями.

Сергей побледнел и вскочил со скамейки.

– Вы лжете, Аркадий Зиновьич, этого не было! – проговорил он дрожащим от негодования голосом. – Не могло этого быть!

– Сам он, Сереженька, рассказывал.

– Негодяй! Ах, и зачем вы мне это говорите, зачем? Что я вам сделал? Зачем так безжалостно разбиваете вы мои иллюзии и мечты?

– Сереженька! Милый, – испуганно заговорил старик, – я не знал, что тебе это неприятно, во всех отношениях… не буду больше, слова не скажу!

«Ах ты господи, – подумал старик, – втюрился мой Сереженька по самые уши… надо Олимпиаде Сергеевне сказать!»

– Хорошая она женщина, Сереженька, – продолжал Подворотнев, стараясь замять разговор, не пришедший по вкусу студенту, – ангел доброты и всяких добродетелей. Она тебе нравится, голубь мой?

Сергей не отвечал. Невдалеке от дачи раздался стук копыт. Он повернул голову к дороге и увидал пару рысаков, запряженных в изящную коляску, а в коляске – полулежавшего на атласной подушке дядю Андрея Афанасьевича.

– Дядя! – воскликнул с удивлением Сергей. – Наверно, к нам.

– Андрей Афанасьевич? – переспросил Подворотнев. – Да к кому же больше, во всех отношениях, вот что значит – в настоящем обществе жить. Сейчас же визит отдает.

Студент выбежал в калитку и показался дяде.

Андрей Афанасьевич крикнул что-то кучеру и почти на ходу выскочил из коляски.

– Сережа, здравствуй! – издали заговорил он, ласково кивая племяннику. – Что, не ожидал так скоро меня видеть у себя?

– Очень рады, дядя, – пошел к нему навстречу студент. – Милости просим.

– Не мог утерпеть, чтобы не поделиться радостью с родным сердцу! – выкрикнул с пафосом Андрей Афанасьевич, входя с Сергеем в садик. – Мамаша, надеюсь, здорова?

– Мерси.

– А тебя и спрашивать нечего. Побледнел немножко от переплясу, только и всего. Да, брат, у нас большая радость. Барон фон Штрезе имел честь сделать предложение Ане. Можешь поздравить.

– Поздравляю, дядя, но… я слышал об этом еще вчера.

– Вчера? – поморщился тот. – От кого же?

– От самой Ани.

– Странно! Впрочем, что же я удивляюсь? Такова, видно, участь отцов и матерей. Они всегда и все узнают после других. Твоя мать тоже знает об этом?

– Кажется, нет.

– Отлично, хоть ее я удивлю, по крайней мере.

Андрей Афанасьевич поздоровался со стариком Подворотневым, сообщив ему тоже о семейной радости, и с довольной улыбкой взошел на террасу.

Спустя четверть часа все, за исключением Подворотнева, ушедшего, по его словам, в свою комнату прокашляться, сидели за чайным столом и говорили о событии.

Андрей Афанасьевич рассказывал самые мельчайшие подробности предложения барона и вопросительно смотрел на внимательно слушавшую его Олимпиаду Сергеевну.

Сергей молча помешивал чай ложечкой и думал… Бог знает, о чем он думал, но, во всяком случае, не об Ане и не о бароне, которые в данную минуту представляли для него столько же интереса, сколько прошлогодний снег.

И когда Андрей Афанасьевич обратился к нему с каким-то вопросом, Сергей долго смотрел на дядю, стараясь вспомнить этот вопрос, и ответил на него совсем невпопад, в то время, когда Андрей Афанасьевич спрашивал о чем-то Олимпиаду Сергеевну.

– Воображаю, как Аня счастлива! – заговорила Олимпиада Сергеевна, с беспокойством посматривая на сына.

– Можете себе представить, сестрица! Такой блестящей партии не всякая купеческая девица дождется… У него все впереди.

– А назади, дядя? – спросил Сергей, вслушавшись в разговор.

– Назади? Что ж у него может быть назади?

– Я слышал…

– От дедушки? – иронически улыбнулся Андрей Афанасьевич, нервно передергивая галстук. – Все это, мой милый, ложь и неправда; да если б и на самом деле было что, так ведь холостые люди срама не имут. И что было: легонькие интрижки, маленькие кутежи, а кто из холостых не повинен в сих невинных развлечениях, укажи ты мне хоть одного, который вел бы себя согласно монастырского устава? Все это пустое и каждому понятное.

– И большое приданое, дядя, ты дашь за Аней? Надеюсь, это не секрет?

– От вас, от близких моему сердцу, никаких секретов и быть не может, – ответил Андрей Афанасьевич, слегка прослезясь, – мои дети да вы – вот и все, что я могу назвать своим, родным.

Сергей переглянулся с матерью и невольно подумал: «С чего это дядя расплылся так? Неужели еще не проспался со вчерашнего шампанского?»

– А за Аней я даю триста тысяч, сестрица, но барон их не берет, а оставляет у меня в деле.

– Это очень благородно с его стороны! – сказала Олимпиада Сергеевна.

– И благородно, и прямой расчет, сестрица. Ну, что он получит с этой суммы, если поместит их в бумаги? Пять процентов, то есть, другими словами, пятнадцать тысяч в год, между тем как эти триста тысяч, обращаясь у меня в деле, дадут ему минимум десять процентов, то есть тридцать тысяч. Кажется, есть разница, сестрица?

– И очень большая, Андрей Афанасьевич.

– Десять процентов на капитал я ему гарантирую, но уверен, что он получит гораздо больше; я удивляюсь на вас, сестрица, как вы, такая практичная и умная женщина, держите свои деньги в бумагах: никакого расчета нет; в дело их, сестрица, поместите, в дело-с!

– Куда уж мне, женщине, Андрей Афанасьевич, возиться с делами!

– И не нужно возиться, за вас другие будут работать, вы получайте только свои проценты и спите спокойно. Конечно, мне деньги не нужны, и я очень неохотно беру чужие капиталы, но для вас, сестрица, а всегда могу сделать исключение. Я давно хотел предложить вам эту комбинацию да все как-то забывал, а теперь вот, разговорившись кстати, советую вам воспользоваться моим предложением.

– Я, право, не знаю, Андрей Афанасьевич, – в замешательстве проговорила Олимпиада Сергеевна, – что вам и сказать.

– Дело у меня солидное, – горячо проговорил тот, – мои торговые книги вы можете видеть, когда вам угодно. Согласитесь сами, что получить вместо десяти двадцать тысяч – расчет и не для коммерческого человека. Вы согласны с этим?

– О, разумеется, но деньги не мои, они принадлежат Сереже; если он согласится вложить их к вам в дело, я ничего против иметь не буду.

Андрей Афанасьевич повернулся с улыбкой к Сергею и хлопнул его фамильярно по плечу.

– А ты, Сережа, что думаешь о моем предложении? – спросил Андрей Афанасьевич студента.

– Я думаю, дядя, – ответил тот просто, – что деньги, когда они лежат в государственных бумагах, – всегда деньги.

– А деньги, вложенные в хорошее, солидное дело, разве не те же деньги?

– В большинстве случаев фикция.

– Вот как! – вспыхнул Андрей Афанасьевич. – Значит, мое дело, по твоему мнению, фикция?

– Я не говорю про твое дело, дядя, я говорю вообще…

– А я говорю тебе про свое дело…

– Я не коммерсант, дядя. Я судить о ваших коммерческих делах с купеческой точки зрения не могу, я ничуть не сомневаюсь в том, что твое именно дело идет блестяще, но поместить мой и мамы капитал в это дело не решусь никогда.

– Это почему же? – отодвинулся от стола вместе со стулом Андрей Афанасьевич, окидывая недружелюбным взглядом студента.

– Просто потому, что и я, и мама не падки на наживу, и тех десяти тысяч, которые мы получаем со своего капитала в виде процентов, для нас слишком достаточно… я уверен даже, что мы и этих денег прожить не можем, не правда ли, мамочка?

– Конечно, мой милый.

– Ты слышишь, дядя?

– Слышу и удивляюсь вашей глупости! – грубо заговорил Андрей Афанасьевич. – Вы похожи в этом случае на старух, которые держат сотни тысяч в сериях и воображают, что выгоднее и лучше этих серий ничего на свете нет, но что простительно старухам, то совсем не простительно образованным людям. Капитал не должен лежать мертвым; капитал должен работать и приносить пользу людям: во-первых, его хозяину, а во-вторых, тем, которые, пуская его в оборот, придумывают разные комбинации, дабы его увеличить… Это каждому дураку понятно, меня весьма удивляет ваш взгляд, в особенности взгляд Сергея как образованного человека; ребенок и тот скажет, что лучше получить двадцать тысяч, чем десять.

– Ребенок, дядя, может сказать это по глупости, – с едва заметной улыбкой ответил Сергей. – Дети, если ты наблюдал их, всегда преувеличивают: игрушку-слона, сделанного из папье-маше, они считают за настоящего слона, а корову, вырезанную из куска дерева, принимают за ту самую корову, которая им даст молочко, но взрослый, дядя, и в особенности такой взрослый, который предъявляет к жизни самые скромные требования, никогда не станет рисковать тем, что имеет…

– Сережа, я советую тебе быть осторожным в выборе выражений! – резко прервал его Андрей Афанасьевич.

– Дядя, ты обижаешься? – удивленно поднял голову студент.

– Напрасно, Андрей Афанасьевич, – подхватила Олимпиада Сергеевна. – Сережа ничего не сказал для вас оскорбительного.

– Мое дело – не рискованное дело, – замахал руками Андрей Афанасьевич, – оно существует чуть не сто лет, и тот, кто позволяет себе отзываться так о моем деле, – подлец и дурак, не имеющий никакого понятия о делах.

– Дядя, ты напрасно горячишься, – поднялся со стула Сергей, – никто мне не говорил о том, чтобы у тебя дела были… так плохи, что ли, чтоб я не мог поверить тебе какие-то двести тысяч рублей. Я высказываю только свой взгляд вообще на коммерческое дело, не касаясь личностей… Всякое дело, какое бы оно ни было и в каких бы размерах ни выражалось, всегда подвергается риску.

– Но только не мое! Реноме нашего торгового дома составилось не в десять – пятнадцать лет.

– И я не сомневаюсь в этом; скажу больше, я уверен, что лучше и прочнее твоего дела очень трудно найти в Москве.

– И тем не менее, однако же, ты не хочешь поместить в такое дело свои деньги?

– Я уже сказал почему, дядя…

Андрей Афанасьевич закусил нижнюю губу и поднялся.

– Ваше дело. Я желал вам добра, но ежели вы его не понимаете, значит, и разговаривать об этом нечего.

Ни Сергей, ни Олимпиада Сергеевна ничего не ответили Андрею Афанасьевичу, и тот, поболтавши минут пять, холодно распростился с ними.

– Когда же свадьба Ани, дядя? – спросил Сергей, провожая дядю до калитки сада.

– Не знаю. Это будет зависеть от… от барона! – ответил тот и, вскочив в коляску, крикнул сердито кучеру: – Пошел домой, болван!

– Мама, а дела у дяди плохи! – проговорил Сергей, задумчиво смотря на плавно поднимавшиеся столбы пыли, поднятые коляской Аршинова.

– Я сама то же думаю, Сережа, – ответила та. – Ты заметил, каким он недовольным уехал от нас?

– Еще бы… Не знаю, хорошо ли мы сделали, что не дали ему денег, но что мы их не получили бы никогда, в этом я убежден. Пойдем в комнаты, мамочка, стало свежо, а ты в одном платье.

И Сергей, нежно придерживая Олимпиаду Сергеевну за талию, направился к даче.

Андрей Афанасьевич между тем ехал домой и ругал на чем свет стоит своих родственников.

– Свиньи! Сидят на деньгах и никакого дела не хотят делать! Мне не верят! Мне! И все это мальчишка Сережка… Требования жизни… рискованное дело… Ученый дурак и больше ничего… Ни уважения, ни доверия к старшим. Что из него выйдет, спрашивается? И Липка тоже дура… что сынок скажет, то она и слушает… Оракула какого себе нашла! Да если строго разбирать, они никакого права не имеют на эти деньги: они мои кровные… Сережка – незаконный, а у ней свои деньги есть… Одурила она моего старого дуралея, он и разнежился! Из дела взять такой капитал, да этакого свинства ни один купец не допустит! А еще всех учит да своим умом хвалится… Был ум когда-то, да давно сплыл… Да, непременно надо женить Афоню на Тюфяковой, и как можно скорее… Завтра же утром надо серьезно поговорить об этом с Суматохиным: он, кажется, пользуется ее доверием…

Домой Андрей Афанасьевич приехал несколько успокоенным.

Сбросив пальто на руки лакея и узнав от него, что все члены семьи дома и что барон находится с барышней в саду, он в сопровождении все того же лакея прошел в свой кабинет.

– Затвори окно, – приказал он ему, – и потом позови ко мне Афанасия Андреича и Андрея Андреича…

– Слушаю-с, – ответил тот, захлопывая окно и подвигая хозяину кресло. – Чаю прикажете подать?

– Не надо, – ответил Андрей Афанасьевич, опускаясь в кресло и вынимая из ящика сигару. – Дай огня…

Лакей быстро зажег свечку и поднес ее к самому рту хозяина.

– Письмо Марье Михайловне отвез, – вполголоса доложил он Аршинову.

– Мм! – мыкнул тот, закуривая сигару. – Здорова?

– Слава богу-с… приказали кланяться и передать, что они ожидают вас завтра-с…

– Завтра, завтра… когда я вырвусь, бог знает… Ничего она не написала?

– Никак нет-с… я их на дороге встретил-с, на прогулку шли…

– Одна?

– С собачкой-с Жозефиной-с… Писать, говорят, нечего, а передай Андрею Афанасьевичу, что я их ожидаю завтрашний день…

– Хорошо. И кроме этого ничего не говорила?

– Никак нет-с.

– И не спрашивала… вообще про меня и…

– Спросили только, как у нас вчерашний бал прошел…

– Ну?

– Я сказал, что очень хорошо-с.

– А про меня ничего не выспрашивала?

– Особенного ничего-с.

– А не особенного?

– И не особенного тоже ничего-с…

– Так прямо и говори, что ничего не спрашивала. Ступай и пришли сыновей…

Лакей потушил свечку и вышел, а Андрей Афанасьевич, вытянув ноги и сделав две-три затяжки, закрыл глаза и задумался о Марье Михайловне.

Марья Михайловна числилась по паспорту «женой коллежского советника Иоакима Акинфиева Лукавина», и, несмотря на то что была действительно женой злосчастного коллежского советника, но более трех лет жила по отдельному виду, то есть, другими словами говоря, ушла от мужа, не сойдясь с ним характером. Такими особами, как Марья Михайловна, в столицах хоть пруд пруди. Марья Михайловна – продукт столичной жизни. Обыкновенно, они очень недурны собой, мало образованы, но с хорошо развитым аппетитом. В девицах они порхают по балам и театрам, мечтают о женихе-миллионере, о платьях из Парижа, о собственной коляске на резиновых шинах; но, увы, миллионеры не родятся, как огурцы, и большинство этих существ, не имея ни малейшего понятия о труде и довиснув на родительских шеях до опасного предела, за которым уже начинается «старая дева», бросаются на шею первому подвернувшемуся жениху, а затем, «не сойдясь характерами», бросают мужей и идут на содержание к Аршиновым.

С Лукавиной Андрей Афанасьевич сошелся года три тому назад. Об этой связи, кроме лакея, которому Аршинов верил безусловно, в доме никто и не подозревал. Занятый делами, он очень редко навещал Лукавину. Он и любил ее не как красивую женщину, обладавшую большими карими глазками, вечно подернутыми томной влагой, великолепно развитым бюстом и улыбкой, почти не сходившей с ее красиво очерченных губ, а просто как постороннего человека, у которого он мог отдохнуть душою от всех своих торговых и семейных дел.

Марья Михайловна с первых же дней своей связи с Аршиновым отлично поняла его и отлично устроилась. Для умных разговоров у ней был Аршинов, а для глупых поцелуев – отставной поручик Благодаров, которого Лукавина представила Аршинову как двоюродного брата, гонимого судьбой.

Резко {лат.).

Дамы! Господа! Позвольте! (фр.)

Негодяй (фр.).

Кстати (лат.).

Матушка (фр.).

Ваше здоровье (фр.).

Бог из машины {лат.).

Вечное движение {лат.).

Максимума {лат.).

Светская кокетка (амплуа. – Ред.) (фр.).

Говоря между нами (фр.).

Честное слово (фр.).