Зимнее утро пахло свежестью, снегом, хрустким морозцем. Ели, припорошенные белым, стояли в тишине строгие, темные. Солнце, потихоньку выкатывавшееся из-за полосы леса, окрашивало наметенные за ночь сугробы розовым. Оля выскочила из машины, запрокинула голову к небу, вдохнула полной грудью – и сдобный воздух, и тишину величавого леса, и первые лучи солнца. Но тишина тут же и кончилась – захлопали двери других автомобилей, зазвенели голоса. Вылезшая с заднего сидения джипа Машка, потянувшись, сказала: – Сейчас бы на лыжах пробежаться. Оля зыркнула на нее глазами, но было поздно. Виталий, конечно, услышал и изумленно обернулся на нее: – А ты что, спортом увлекаешься? А Машка, спохватившись, защебетала: – Да я так, толком не умею… В детстве с бабушкой катались. Подъехавшие вместе с ними любители охоты повалили к симпатичному трехэтажному дому, выстроенному в стиле этакого сказочного теремка – терраски, лесенки, башенки, резные ставенки. Навстречу вышел хозяин охотхозяйства в подбитой мехом безрукавке, за ним две егеря в камуфляже. Виталий подхватил Олю с Машкой за талии и, широко улыбнувшись, отчего оспины на его щеках сложились в замысловатый узор, повел к дому, рассказывая: – Михеич еще затемно мне отзвонился. Метель к утру унялась, следы на снегу хорошо видны. Мы все в той части леса расположимся, каждый у своего номера. А загонщики вооон оттуда пойдут. Начнут шуметь, стучать, трещотками махать. Кабан со страху на нас и выскочит. Тут уж не зевай, знай, стреляй. Это он с виду-то неуклюжий, а бегает – не успеешь оглянуться. – А это не опасно? – дрожащим голосом протянула Оля. – Вдруг он на нас бросится… Виталий заметно вытянулся, выпятил грудь. Ему явно доставляло удовольствие разыгрывать мачо-защитника при пугливых молоденьких девчонках. – Может, – кивнул Виталий. – Клыки-то у него – во, прошьет насквозь – и охнуть не успеешь. Он, резко дернувшись, просунул руку Оле под куртку, ущипнул ее за бок, и та звонко завизжала. – Ой, не надо. Боюсь щекотки. А Виталий довольно загоготал. – Подруга твоя посмелее будет, – кивнул он на Машку. – Ладно, на первый раз встанем вдвоем на один номер. Только уговор – не визжать, не орать и под руку не говорить. Поняла? – Поняла, – послушно закивала Оля. – А мне ружье дадут? – Конечно, – хохотнул Виталий. – Зря я, что ли, тебя стрелять учил? Гляди только в меня не пальни по ошибке. – Это она может, меткая наша, – подхватила веселье Машка. – Вспомните, в тире в первый раз чуть служителя не уложила. – А-ха-ха-ха, – залился Виталий. – Да, это мощно было. Если б я ему баксухи не отслюнявил, вышибли бы вас, девчонки, взашей. – Ну я же первый раз тогда оружие в руках держала, – обиженно протянула Оля и надула губы. – Потом же у меня лучше стало получаться. – Это потому что учитель тебе отличный попался, – самодовольно заявил Виталий и втолкнул девчонок в дом. В гостиной – просторной светлой комнате, где обшитые деревом стены увешаны были охотничьими трофеями, – охотникам поднесли по рюмке ледяной водки. Все сгрудились у стола, поднимали тосты за удачную охоту, смачно хрустели солеными огурцами. Кто-то с причмокиванием закусывал и хвалил грибочки особого посола. – Может, пока наверх сходим? – интимно шепнул Оле на ухо Виталий. – Комнату посмотрим, мм? Проверим, что за кровать нам Михеич выделил на эту ночь? Вдруг узкая, не поместимся? Оля улыбнулась, смущенно потупилась и прошептала: – Давайте лучше после охоты. Так волнуюсь… – Ладно-ладно, – миролюбиво согласился Виталий. – Ну что, мужики? Выходим? Или бухать сюда приехали? – Загонная охота – это как рулетка, – объяснял Виталий, когда они с Олей расположились в лесу у приготовленного для них номера. – Стадо выскочит только на одного стрелка. В лучшем случае, если побежит вдоль линии охотников, двое-трое смогут выстрелить. А остальные впустую жопы себе проморозят. Вокруг них топорщил заиндевевшие ветки густой кустарник. За ним светлела широкая просека, а дальше снова начинался лес, густой и темный. Именно оттуда загонщики должны были погнать вперед, на открытое пространство, вдоль которого затаились охотники, стадо кабанов. Где-то вдалеке слышался глухой собачий лай. Остальных стрелков, рассредоточенных по лесу не менее чем в ста метрах друг от друга, было не видно. Только снежная белизна, перечеркнутая голубоватыми тенями, вымороженные до звона стволы деревьев и сплетение голых ветвей. – Но уж если повезет, – продолжал толковать Виталий. Изрытая оспинами щека его подергивалась от предвкушения. – Тогда кабанятины наешься до отвала. И башку его в гостиной приколотишь, над камином. Ну, бери ружье, чего ты встала? – окликнул он Олю. Та неловко ухватила промерзшими пальцами тяжелое охотничье ружье, вскинула. – Ну не так же, – поморщился Виталий. – Учил тебя, учил. Невидимые собаки залаяли громче. Слышно стало и улюлюканье загонщиков. А затем что-то тяжелое и неловкое затрещало в ветвях, застучало копытами по утоптанному снегу на просеке. Слева раздались уже первые сухие хлопки выстрелов. Кто-то вскрикнул с досады, видимо, промахнулся. – Приклад в плечо упри, – рявкнул Виталий. Его уже одолел охотничий азарт. Глаза загорелись, губы сжались в невидимую линию. Видно было, что ему сейчас не с руки возиться с Олей, когда зверь того и гляди пройдет мимо, лишив его возможности проявить себя. Должно быть, он уже пожалел, что согласился взять с собой бестолковую девчонку, с которой познакомился пару недель назад в боевом тире, куда она невесть как забрела с подружкой. И которая все эти пару недель крутила ему мозги, водила за нос и наконец внятно пообещала, что отдастся ему после охоты. – Ай, черт! Откуда ты на мою голову, – раздраженно выплюнул он, отбросил собственное ружье на расстеленную на снегу полость, шагнул к Оле. Та резко развернулась, и Виталий вздрогнул, обнаружив, что в грудь ему блестящее металлическое упирается дуло. – Ну-ну, милая, это плохие шутки, – сдвинул бесцветные брови он. – Убери, не дай бог палец дрогнет. – Не дрогнет, – ясно глядя ему в глаза, произнесла Оля. Виталий еще не успел осознать ее ответа и поразиться перемене, наступившей в одно мгновение в недалекой, капризной, растяпистой юной красотке, которую привез с собой на охоту, как Оля четко выговорила: – Привет от Фараона, – и плавно нажала на спуск. Громыхнул выстрел, потонувший в десятке таких же ружейных выстрелов, раздававшихся теперь и справа, и слева. Виталий оторопело уставился на собственную защитного цвета куртку. На ней теперь зияла дыра с неровными вспоротыми краями, вокруг которой летал в зимнем воздухе невесомый пух. Потом ткань вокруг дыры окрасилась красным, потемнела. Но этого Виталий уже не увидел, потому что рухнул навзничь, окрасив свежий, хрустально-чистый снег алыми пятнами. Несколько секунд он еще потерянно моргал, пытался сфокусировать стекленеющий взгляд. Увидел над собой Олю – очень бледную, но спокойную, невозмутимо вскидывающую ружье. Дуло теперь было нацелено ему в лицо. А затем снова грохнуло, и все затопила чернота. В густом кустарнике, шагах в десяти от Оли, затрещало. Мелькнуло темное. Кто-то, ломая ветки, взрывая фонтанчики снега, мчался прямо на нее. Оля, насторожившись, вскинула ружье. Не хватало еще, чтобы на нее теперь, когда все удалось, вылетел вспугнутый кабан. Но это оказался не кабан, это Машка, раскрасневшаяся, в съехавшей набок шапке, ломилась к ней сквозь кусты. – Ты… Ты… – только и сумела выдохнуть она, остановившись над распластанным на земле Виталием. Узнать его теперь можно было только по одежде, вместо лица осталось кровавое месиво. – Тебя кто-нибудь видел? – спросила Оля, вытирая ружье шарфом. Перчатки она не снимала, но лучше было перестраховаться. – Меня… Нет, я… Ты все-таки это сделала. Ты его грохнула, – трясущимися губами выговорила Машка. – Конечно. – Оля бросила ружье рядом с убитым Виталием, зажмурилась на секунду, перевела дыхание, чтобы унять бешено колотящееся сердце, и так же спокойно продолжила: – Я же сразу тебе сказала, эта падаль сдохнет. Так же, как и все остальные. Теперь валим. Машка, кажется, так до конца и не поверившая в Олины намерения, теперь выглядела так, будто в любую минуту могла хлопнуться в обморок. Губы у нее побелели, зрачки практически затопили радужку. Оле же казалось, что с первым выстрелом внутри у нее разлилась та же хрустальная морозная пустота, что царила в лесу до прихода охотников. Абсолютное ничто, чистое, гулкое и безмятежное. Ухватив так и норовящую рухнуть Машку за локоть, она быстро потащила ее через лес туда, где, по ее понятиям, должно было располагаться шоссе. На два выстрела, прозвучавшие с их номера, никто не отреагировал – стреляли вокруг все. И все же рано или поздно тело Виталия должны были обнаружить. И к этому времени две девчонки, которых заядлый охотник привез с собой, чтобы показать, как загоняют кабана, должны были быть уже далеко. Колотить Олю стало, когда впереди, за мохнатыми еловыми лапами, замаячил серый асфальт. Сначала просто покалывало в пальцах, затем озноб поднялся вверх по плечам, побежал мурашками по спине, заставил зубы выбивать дробь. – Что теперь будет? Что нам делать? – еще пару раз охнула Машка, проваливаясь по колено в нехоженый снег. Потом искоса глянула на Олю и замолчала. Помогла той перебраться через возникшее на пути поваленное дерево и буркнула скупо: – Нормально. Прорвемся как-нибудь. Перебравшись через снежный откос, девушки спрыгнули на шоссе. И Оля тут же замерла, цепко схватив Машку за руку. В паре метров от них у обочины стоял, подмигивая аварийкой, массивный двухдверный «Гелендваген». А рядом, прислонившись к борту машины, курил человек. Олю словно ошпарило. Этот мужик явно торчал тут не просто так. Ждал чего-то. Или кого-то. Их… Как же так? Неужели кто-то уже засек? Выследил их? Вызвал ментов? Приглядевшись, она сначала поняла, что мужчина был не в форме, в гражданском. А затем, приблизившись на пару шагов, узнала и черты – нос, похожий на прямоугольный треугольник, глубокие складки у рта, серые с проседью волосы. Дядя Слава. Тот тем временем щелкнул пальцами, отбросив окурок в снег, и поманил их рукой. – Ты его знаешь? – испуганно шепнула Машка. Оля коротко кивнула и пошла вперед по обочине, увлекая подругу за собой. – Замерзли, девчонки? – лукаво улыбнулся дядя Слава. – Полезайте в машину, подброшу. – Откуда вы здесь? – хмурясь, спросила Оля. Тот усмехнулся и протянул руку к ее лицу. Оля поначалу отпрянула, но дядя Слава, фыркнув: «Не боись», все же провел по ее щеке большим пальцем, а затем продемонстрировал его Оле. Подушечка была выпачкана кровью. Должно быть, брызнуло, когда она выстрелила Виталию в голову. – Откуда? Так догадался, где тебя искать, девочка, – добродушно прищурившись, объяснил дядя Слава. – Ты – дочь своего отца. Ну же, полезай в машину. Или ментов будешь тут дожидаться? Фараонша… * * *– Твоих родителей убили, – сказал он ей тогда, в больнице. Уже после того, как Оля прокричалась шепотом, чтобы не привлекать внимания медсестер, после того, как полчаса кряду мотала головой, шепча: «Неправда! Вы лжете!» После того, как она поверила. – Кто? – онемевшими губами выговорила она. А дядя Слава – выяснив, что такое обращение Оле не нравится, он представился ей по всей форме: «Вячеслав Прохоров, кликуха Порох», – дернул костлявыми плечами. – На твоего отца у многих был зуб. И у тех, кто ему заказывал, и у тех, чьих корешей заказывали. Контора его пасла опять же. – Какая контора? – осоловело спросила Оля. – Да вот та, из которой к тебе побеседовать приходили. Думаешь, ты просто так им сдалась? Нет, девочка, тут в твоем бате дело. Он знал, что за ним охота идет. Потому и свалил в загранку. И матушка твоя за ним поехала, любила очень. Да и опасно ей было тут оставаться – сцапали бы в минуту, чтобы на него выйти. – Он тоже ее любил? В памяти для чего-то всплыли эпизоды из того теплого южного дня, который так часто приходил ей в кошмарах. Как они смотрели друг на друга, Саша и Сергей. Как говорили, подхватывая реплику другого с полуфразы. Какая глубокая связь чувствовалась даже в мимолетных их прикосновениях, случайных жестах. Будто солнечные зайчики брызгали в разные стороны, стоило им друг к другу приблизиться. – Еще как. Последняя любовь матерого волка, понимаешь ли, – вздохнул Порох. Глаза его заволоклись сентиментальной поволокой. Оля съежилась на больничной банкетке, не обращая внимания на боль в простреленном плече. Из коридорного окна сквозило холодом. За стеклом в черном воздухе метались снежинки. Мысли путались в голове. И только одна звенела ясно, перекрывая остальные, разрозненные: «Все могло быть иначе. Все могло быть совсем иначе». – А я? – наконец через силу спросила Оля. – Ты… Вот в тебе-то и была загвоздка, – снова вздохнул Порох, скорбно поджав губы. – Фараон бежал за границу, под чужим именем, с фальшивой ксивой. Провел и ментов, и кагэбэшников, и своих же бывших корешей, которые за ним охотились. А тебя взять с собой не мог. Сама подумай, с ребенком на руках ныкаться по разным странам да по чужим углам не выйдет. И опасно к тому же – ребенок для любого врага как мишень. – Поэтому очень логично было оставить меня здесь, без защиты, – фыркнула Оля. – А вот не скажи! – возразил Порох. – Тебя ведь тетке поручили да вывезли ее с тобой подальше от Москвы, туда, где никто не знал, чья ты дочь. Документы оформили, все, чтоб тебя спрятать как следует. И потом, Фараон-то не знал, когда бежал, сколько лет скитаться придется. Думал, может, полгода, год, а оно вон как вышло. Только они с матерью о тебе никогда не забывали, а как решили, что успокоилось все и можно тебя вывезти, как на родную землю сунулись, тут и убрали их… – тут Порох безнадежно махнул рукой и покачал головой. Оля до боли прикусила губу. Значит, в тот день они приехали за ней. Они хотели забрать ее, увезти в другую страну, где ее ждала бы совсем другая жизнь. Где не было бы озверевшей от ненависти Люды, истеричного тюфяка Пети с сальными глазами, нищеты, голода, постоянных тычков и придирок… Они вернулись за ней, а вместо дочери получили пулю в голову и цепкие испещренные татуировками руки на шее. – Но ты не думай, братва тебя не забывала, – почему-то вдруг вставил Порох. – Из общака все эти годы деньги переводили – дочери Фараона на содержание. – Какие деньги? – рассеянно переспросила Оля. Порох пустился в объяснения, называл цифры – сколько и как мама Люда получала ежемесячно. Оля его практически не слушала, отметив только, что с этим, как и с мамы-Людиным «я деньги не печатаю!», разберется позже. Сейчас прежде всего нужно было выяснить другое. – Послушайте, – перебила она продолжавшего придирчиво высчитывать, сколько же за все эти годы было передано ей средств, Пороха. – Эти люди, которые на меня напали… Их послали органы? Или кто-то из давних конкурентов отца? Порох в ответ развел руками. – А кто знает? И те, и те могли. Ты выросла, девочка. А у Фараона было много секретов. Всем теперь интересно до них докопаться. – Но я ничего не знаю… – протянула Оля и сжала руками виски. Что теперь делать, как разобраться во всей обрушившейся на ее голову информации, было непонятно. В одно мгновение вся жизнь перевернулась с ног на голову. Родители оказались не родителями, выбранная профессия стала недоступна, а страшное воспоминание из детства, которое она привыкла считать трагической случайностью, как теперь оказалось, имело определяющее значение в ее судьбе. А кроме всего прочего, получалось, что некие силы теперь имеют на нее свои планы, которые с ней самой согласовывать никто и не думает. Так. Нужно успокоиться. Оля постаралась выровнять дыхание, как делала всегда, готовясь стрелять. Вдох – выдох, вдох – выдох. Ровно, плавно, без рывков. Точно и четко. Она все сможет, она сумеет разобраться. Пусть все перевернулось, но она выстоит и научится жить в новой реальности. – Откуда вы все это так хорошо знаете? – спросила она, цепко глянув на Пороха. – Так ведь мы с твоим отцом, с Фараоном, старые кореша были, – как будто даже изумился Порох. – Еще в конце семидесятых познакомились, когда погранцами в Туркмении служили, на границе с Афганом. В особой роте, не где-нибудь. Там он себя и проявил. Ух, стрелял. Никто с ним меткостью сравниться не мог. Да, было время… – вздохнул дядя Слава. – А потом вон она, как судьба-то повернулась. – Так мой отец был военным? – спросила Оля. – Зачем же он после подался в киллеры? – Это уж я не знаю, – развел руками Порох. – Разметало нас… Только когда мы снова с ним встретились, он уж форму-то снял, да и я тоже. Время такое было, Оленька, все крутились, выживали, как могли. – А эти трое, которые убили его и… маму, – с трудом сглотнув, все же выговорила Оля. – Их вы знали? Где они сейчас? – Знал… Так ведь сколько лет прошло, – отозвался Порох. – Кто уже на легальный бизнес вышел и за бугор свалил, кто куда. Один, правда, до сих пор тут, в Москве, ошивается – Кузнецов Виталий Андреевич, по кличке Рябой. Может, помнишь его? Рожа такая, изъеденная… – Помню, – прошептала Оля. В памяти всплыло узкое лицо, худые щеки в оспинах, мрачный тяжелый взгляд. Вспомнилось, как опрокинутый на пол Сергей, хрипя, пытался вытащить из внутреннего кармана пистолет. И как этот, Рябой, навалился на него, выкрутил руку, а пистолет отшвырнул в угол носком ботинка. – Ну вот, теперь он предприниматель, сеть цветочных магазинов у него, – продолжал рассказывать Порох. – «Азалия», что ли. Или «Магнолия»… Прям солидным человеком заделался, охотой увлекается. Только пострелять по старой памяти ездит. Знаешь, боевой тир на «Динамо»… Оля отрешенно слушала его. А перед глазами вставала картинка, как она направит дуло в уродливое лицо Рябого. Как успеет уловить ужас в глазах, панику, острое желание жить, а потом нажмет на спуск и превратит его голову в кровавое месиво. За все. За собственное искалеченное детство. За Фараона. За… маму. Это был пока не план, не сложившееся намерение. Так, фантазия, дающая силы пережить то, что рассказал ей Порох. И все же в голове уже мелькало: только подождать, пока плечо заживет, с раненым плечом не выйдет. И Машка… Главное, чтобы Машка за ней не увязалась. А ведь увяжется, точно увяжется… – Остальные двое уже не в России, – продолжал тем временем Порох. И Оля снова перебила его. – Хорошо, это исполнители. А кто стоял за ними, вы знаете? – Откуда? – развел руками Прохор. – Это копать надо, искать. Говорю же тебе, его многие убрать хотели. Снайпер был от бога, еще в армии себя проявил, потому и подался потом на военную службу. Не человек, машина для убийства. Как с таким талантом не нажить себе врагов. – Котова! – взвизгнула внезапно высунувшаяся в коридор медсестра. – Ты почему еще не в постели? Режим не для тебя существует? Десятый час… И навязчивые картинки, всплывавшие в воображении, рассеялись. Снова проявился из пустоты длинный больничный коридор, белый свет зудящих над головой ламп, кипа карт на столе сестринского поста. – Прощения просим, – поднялся на ноги Порох. А Оля коротко буркнула: – Иду, – и снова обернулась к своему гостю. – Ты, Оленька, главное, выздоравливай, – тепло сказал тот и даже слегка погладил Олю по щеке костлявыми пальцами. – Мы с тобой после еще поговорим. Он развернулся и, ссутулив плечи, быстро пошел прочь по коридору. * * *Оля сама не знала, для чего решила разыскать Виталия Кузнецова по кличке Рябой. Просто слова Пороха засели в голове, крутились там навязчивой песенкой: «Азалия, магнолия… Сеть цветочных магазинов… Тир на «Динамо». Что она станет делать, когда найдет его, Оля пока не думала. Но эта была простая и понятная цель в расползавшейся по швам жизни. В жизни, где тренер, в очередной раз навестивший ее в больнице и переговоривший с лечащим врачом, пряча глаза, объявил ей, что профессиональный спорт отныне для нее закрыт. – Не опускай руки, Оленька, – мямлил он. – Это не конец света. Можно в институт физкультуры, потом тренером… Место я тебе найду, перспективное… Оля в ответ молчала и разглядывала облупившуюся краску на стене палаты. Со спортом покончено, это было ясно. Не будет больше заснеженного леса, зовущей вперед голубоватой лыжни, уверенной силы рук, вскидывающих спортивную винтовку. Не будет олимпиад и медалей. Все. Эта часть жизни завершилась. Значит, нечего и плакать. Теперь оставалось только разобраться с еще одной перевернувшейся с ног на голову ее частью – с мамой Людой и отчимом Петей. Порой Оле этот поворот казался даже забавным. Сколько раз в детстве она, несправедливо обиженная, запертая в комнате, избитая, голодная, воображала себя принцессой, которую держит в заточении злая мачеха. Сколько раз фантазировала, что Людмила – не ее настоящая мать, что она несчастный подкидыш, на котором все отыгрываются. И столько же раз твердила себе: «Глупости! Перестань верить в сказки!» Теперь же, когда фантазии оказались реальностью, оказалось, что от этого знания к прежней жизни вернуться будет уже невозможно. А как сложится другая, новая, пока было непонятно. Олю выписали из больницы в начале января. Вернуться домой – в ту квартиру, которую привыкла считать домом, – она уже не могла. И все же зайти, чтобы расставить точки над «и», стоило. Дверь ей открыл отчим. Оля, пока ехала из больницы домой, старалась взять себя в руки, успокоить полыхавший в душе после разговора с дядей Славой пожар. Теперь же, увидев перед собой ненавистного Петю, взрослого мужика, который столько лет издевался над ней, орал, оскорблял, порол и отвешивал пощечины, запирал в комнате и морил голодом, вдруг как-то резко успокоилась. До сих пор она еще не испытывала такого состояния – все человеческие чувства словно разом отключились, осталась только холодная, ясная в сознании собственной правоты ненависть и бешеная энергия. – Явилась, – буркнул, не взглянув на нее Петя. – Матери нет, в магазин пошла. Бьется как рыба об лед, пока ты по больницам прохлаждаешься. – Ну, здравствуй, папа Петя, – медленно произнесла Оля, растягивая губы в безмятежной улыбке. Тут отчим наконец взглянул на нее и, должно быть, испугался, разглядев что-то новое в лице. – Ты че?.. Ты че?.. – залопотал он и попятился. – Что же ты зачокал, дорогой папа Петя? Или не рад меня видеть? – продолжила Оля и пошла прямо на него. – Ты че, озверела, что ли? Совсем ума лишилась? – взвизгнул Петя, поспешно отступая от нее спиной вперед. – Уймись, дрянь! Я сейчас милицию… Улепетывая от Ольги, он влетел в комнату, запнулся о стул, на спинке которого горой была навалена одежда, слепо зашарил рукой и выдернул из груды такой знакомый Оле ремень. – Ну я тебе сейчас покажу, паршивка, – рявкнул он, наматывая ремень на руку, и тут же полетел на пол, сбитый с ног прицельным ударом в лицо. – Нет, дорогой папа Петя, – пропела Оля, склоняясь над отплевывающимся кровью отчимом, – это я тебе сейчас покажу. Петя, позеленевший от страха, еще орал что-то и трепыхался, когда Оля, выдернув из его рук ремень, затянула его петлей у него на шее. После же только хрипел и сучил ногами и руками. – Ублюдок конченый, хорошо тебе было издеваться над беззащитным ребенком? Сладко? Она вздернула его на четвереньки и потащила к балконной двери. С балкона пахнуло холодом, взметнулись в теплом воздухе квартиры снежинки. Оля выволокла отчима наружу, рывком заставила подняться на ноги и перегнула головой над дышащей морозом пропастью. – А так нравится? Я сейчас швырну тебя вниз, дорогой папа Петя. За все хорошее. За мое счастливое детство. И никто тебя не опознает даже, потому что после такого полета от твоей наглой рожи ничего не останется. И над могилкой твоей никто не заплачет, падаль. Отчим уже не визжал и не пытался отбиваться. Сломленный паникой, он только безвольно мотался в Олиных руках и трясся, роняя на пол кровавые брызги. – Думал, если родителей моих больше нет, можно как угодно над сиротой глумиться? Не боялся, что Фараон с того света тебя достанет? Ну так сегодня я за него. Соблазн разжать руки и отправить урода в последний полет был очень велик. Но в последнюю секунду заныло травмированное плечо, и боль отрезвила. Оля все же отдернула Петю от балконной решетки и втолкнула обратно в комнату. Отчим мешком свалился на пол, скуля, отполз к батарее и замер там, прикрывая руками голову. Оглядевшись по сторонам, Оля схватила бельевую веревку и, пнув Петра ногой, привязала его к трубе. И ровно в этот момент вернулась из магазина мама Люда. Крикнула из коридора сварливо: – Почему дверь нараспашку? Заходи, кто хочет, бери, что хочет? Шагнула в комнату и застыла, выронив из рук пакеты. Рыжие веселые апельсины, распавшись, запрыгали по полу. Оля, сдернув с шеи отчима ремень, направилась к мачехе. – Петенька! – ахнула та. Затем перевела взгляд на Олю. Лицо ее перекосило, губы запрыгали. – Оленька, не надо… Умоляю, не надо… – забормотала она. – Что, мамуля, купила? – спокойно осведомилась Оля. Наклонилась, выдернула из пакета мягкое колесо колбасы и смачно откусила кусок. – Ммм, как вкусно. Ой, прости, а мне же, наверное, нельзя было? Это только для вас, а я не заработала, нечего на подкидыша деньги тратить, так? Спрячь скорее на балконе, пока я все не съела. Ты же там от меня продукты прятала, да? Которые вы втихаря жрали, чтобы мне не досталось. – Оля, я… Я не хотела… – пятясь, запричитала мачеха. Ольга, не желая слушать, занесла руку с ремнем, но в последнюю секунду не смогла ударить по лицу. Ремень, просвистев в воздухе, опустился мачехе на ноги. Та заверещала, рванула в кухню. Оля настигла ее и еще несколько раз ударила по заду. – Пороли меня мало, мерзавку, да? А тебя, мама Люда, пороли когда-нибудь? Ремнем, с пряжкой, а? Как, нравится? Она схватила осипшую от крика тетку за шею сзади и, держа крепко, стальной хваткой, прошипела: – Где мои деньги, тварь? Где деньги, которые переводили на воспитание дочери Фараона? Отвечай! – Отдай ей все, Христа ради… – пробулькал из комнаты Петя. – Отдай, Люда… – Я отдам, я все отдам! – закивала мама Люда. – Только не убивай! Я отдам… Оля неотступно следовала за ней, когда женщина, трясясь от страха и пригибаясь, шмыгнула в кухню, придвинула табуретку к стене, взгромоздилась на нее и нетвердой рукой стала снимать пластиковую решетку с вентиляционной отдушины. Пошарила рукой в темном отверстии, и на пол полетели пачки долларов, засаленные, аккуратно перемотанные аптечными резинками. Те самые деньги, которые должны были пойти на Олину еду, на одежду, на учебу, на поездки к морю. Те, которые у нее отняли, попрекая каждым куском и заставляя жить впроголодь. Ольга методично собрала их в полиэтиленовый пакет и спрятала под куртку. Мачеха слезла с табуретки, вжалась в угол кухни, глядя на нее с ужасом. – Это ведь ты их заложила, да? Моих родителей, – негромко произнесла Оля, неотрывно глядя ей в глаза. – На почту побежала звонить… Дала отмашку тем, кто их разыскивал, что могут приходить и брать тепленькими? Тут мама Люда зарыдала, некрасиво распялив рот, и съехала по стене на пол. – А что мне было делать, что? Сашка упорхнула, тебя мне подкинула, мол, не найдет никто. А они нашли! И сказали, убьем, мол, и тебя, и мужа твоего, и девчонку, если только не дашь знать, как родители за ней явятся. Я же тебя спасала, Оленька! Ты одна у меня была, своих детей бог не дал… – Лжешь, – выплюнула Ольга. – Лжешь, мама Люда! Ты всю жизнь ее ненавидела – за то, что красивая, за то, что успешная. Что мужики на нее шею сворачивали, что за богатого замуж вышла. А тебе только твой убогий Петя достался. За то, что ты бесплодная, а она дочку родила. Потому ты ее и сдала, сука. Она снова замахнулась ремнем, и мачеха, завизжав, съежилась и спрятала лицо в коленях. Оля, сплюнув на пол, опустила руку, отбросила ремень в сторону. – Лживая трусливая тварь. Руки об тебя марать неохота, – и направилась к выходу. Уже в прихожей она мимоходом глянула в зеркало. Интересно было, что такое вдруг заметили в ней мачеха и отчим, что повергло их в такой страх, заставило трепетать и лебезить перед ней. Из темного зеркала на Олю глянуло абсолютно спокойное невозмутимое лицо, лицо мертвое и застывшее. Но самым диким в этом каменном лице были глаза – и хищные, глаза молодого изголодавшегося волка, впервые почуявшего запах добычи. Покончив с двумя областями, которые раньше составляли значительную часть ее жизни, со спортом и «семьей», Оля временно обосновалась у Машки. Машкина блаженная мать давно уже существовала в каком-то своем мире и в дела дочери не совалась. Девушки остались предоставленными самим себе. Тут как раз и выплыла на поверхность несколько недель точившая ее мысль найти Рябого. Взглянуть ему в лицо. А там видно будет. Машка, конечно, остаться в стороне не смогла. Заметила, что Оля озабочена какой-то идеей, насела на нее и не отставала, пока та не выложила все. Машка покивала курчавой головой и заявила: – Пойдем вместе. – И не подумаю! – возразила Оля. – Тебе-то это зачем? – А затем, – рявкнула Машка. – Будто я не вижу, что ты совсем на этом чокнулась. Наделаешь дел, а мне тебя потом вытаскивать. Нет уж, дорогая моя, давай сразу вместе. Переупрямить ее Оле так и не удалось. Да что уж, идти в боевой тир на «Динамо» караулить Рябого в компании Машки и правда было спокойнее. И только когда Оля увидела его, мгновенно похолодела, узнав длинную тощую фигуру, приклеилась остекленевшим взглядом к испещренному оспинами лицу, которое не раз видела в кошмарах… Только когда Рябой, сразу заметив крутившихся в тире молодых симпатичных девчонок, подхватил их с Машкой за талии, облапал, забалагурил, предлагая научить красавиц стрелять, а потом продолжить приятное знакомство в баре, только тут Оля отчетливо поняла, что убьет его. Не сможет иначе. Ведь этот упырь, лишивший ее родителей, наградивший вечным страхом и жуткими снами, наслаждается жизнью, сорит деньгами, тискает юных девушек и даже не вспоминает о том, что сотворил. А так быть не должно. – Больше не смей соваться со мной в тир, – объявила она Машке тем же вечером. – И на встречу с Виталием я пойду одна, ясно тебе? Давай, дуй на базу и не лезь в это дело. У тебя Кубок России на носу. Машка же строптиво мотнула каштановой гривой. – Да как же! Спешу и падаю. Только попробуй встретиться с ним без меня, я тебя выслежу и устрою вам разборки вместо свидания. – Я убью его, понимаешь ты, долбанутая? – не выдержав, выкрикнула Оля. – Чего бы мне это ни стоило. Машка секунду помолчала, потом уверенно кивнула и просто отозвалась: – Значит, мы убьем его вместе. Оля так и не поняла, поверила ли Машка в серьезность ее намерений. Или думала, что подруга в последнюю минуту сдрейфит, откажется от своего плана. А после уже и спрашивать было поздно. Теперь никакого значения не имело, кто во что верил, кто на что надеялся. Прошлое было перечеркнуто раз и навсегда. * * *– Ну что, девчонки, вляпались вы? – обернулся к ним с водительского сидения Порох. И сам себе ответил: – Вляпались. И крепко. За окнами автомобиля мелькали заснеженные деревья. Охотхозяйство и алые брызги на снегу оставались все дальше. И таким заманчивым казалось забыть обо всем, выбросить из головы как страшный сон. Но бледная до зелени Машка, сидевшая рядом, хмыкающий дядя Слава, а главное, собственная память, твердившая, что убийц было трое (не считая тех, кто стоял за исполнителями), трое, а она уничтожила только одного, не давали Оле забыть. – Почему вляпались? – спросила Машка. – Ну а как же? – неторопливо отозвался Порох. – Грохнули вы человека, за это отвечать придется. Или, думаете, не найдут вас? Никто не вспомнит, что Рябой приехал на охоту с девчонками, которые после испарились? Не сможет разузнать, откуда вы, такие, взялись? Обязательно найдут, не менты, так братки. Оля, не отвечая, прикидывала про себя. Вообще-то шанс, что именно так и будет, был достаточно велик. Не так уж они и примелькались в тире. Да и Рябой вряд ли успел кому-то рассказать о новых знакомых. А даже если и успел – похвастался, что подцепил двух молоденьких тупоголовых телок, на охоту пообещал вывезти, чтобы произвести впечатление… Из этой информации много не вытянешь. И все же всегда оставалась возможность, что кто-то их запомнил, кто-то узнает. И в лучшем случае за ними явятся менты, а в худшем – бандитские дружки Рябого. Будь она одна, она бы, может, и рискнула. Но с ней увязалась Машка, а подставлять Машку было нельзя. – Ваши предложения? – коротко бросила она, встретившись с Порохом глазами в зеркале заднего вида. Логика подсказывала, что этот заботливый дядя Слава был не так прост, как ей показалось с самого начала. Пришел в больницу, рассказал трогательную историю, как бы невзначай выдал ей, где искать одного из убийц. А потом так вовремя появился именно там, где нужно было. Что им двигало? Сентиментальная привязанность к единственной дочке погибшего друга? Ой, вряд ли. Для чего-то она, Оля, была ему нужна. А значит, у него и план дальнейших действий был уже готов. Так оно и оказалось. – Дома вам появляться нельзя, – сразу отрезал Порох. – И вообще в прежних местах лучше не светиться. – Предлагаете за границу нас переправить? – фыркнула Оля. – Предлагаю вам работу. И крышу над головой, – ответил Порох. – Как считаете, почему вам так ловко удалось обвести Рябого вокруг пальца? Я вам скажу почему – вид у вас уж больно безобидный. Девочки-красавицы, щечки розовые, глазенки наивные. То, что вы выносливы, как черти, и стреляете без промаха, на лбу-то не написано. То-то и оно. А это свойство полезное, очень полезное. – И чем оно может быть вам полезно? – спросила Оля, уже догадываясь, к чему клонит Порох. А Машка, кажется, только сейчас отошедшая от шока и начавшая соображать, что происходит, возразила: – Я не могу. У меня кубок… – Про кубок надо было думать раньше, когда ты с подружкой своей, на всю голову оторванной, связалась. А полезны вы мне можете быть вот чем… Порох пустился в пространные объяснения. Машина все так же мягко катила по подмосковному шоссе. Румяное зимнее солнце, отливая кроваво-алым, катилось к горизонту. Впереди лежала какая-то новая жизнь, пока непонятная, но определенно опасная. * * *Идея Пороха оказалась проста и, в общем, довольно интересна. Оля и Машка стали его личной охраной. Охраной, которая ни у кого не вызывала опасений. На все переговоры, во все сауны и загородные клубы Порох теперь приезжал в сопровождении двух хорошеньких семнадцатилетних девчонок. Одной – беленькой, другой – черненькой. Девчонки хлопали накрашенными глазами, безмятежно смеялись сальным шуткам, порхали вокруг перетирающих свои блатные дела суровых мужиков, сверкали длинными загорелыми ножками и вообще всячески услаждали взгляд. А знать о том, что эти ножки способны вырубить каждого из присутствующих мощным ударом в челюсть, а ласковые наманикюренные ручки – безошибочно попасть из винтовки для биатлона в цель с расстояния 50 метров, никому было не обязательно. Порох сурово следил за тем, чтобы на его спутниц не посягали, и пресекал любые попытки корешей познакомиться с Олей и Машкой поближе. И вскоре все как-то уяснили, что Прохоров к своим молоденьким любовницам относится ревностно, и лапы к ним лучше не тянуть. Уяснили и приняли – «да и ладно, что, других телок, что ли, нет?» А если кто из братвы и узнал в Оле и Машке девчонок, которые приехали с Рябым на охоту, а после его загадочного убийства бесследно исчезли, объявлять об этом он не спешил. Авторитет Пороха был слишком велик. Оле и Машке выдали оружие, которое они научились искусно прятать под джинсовыми и кожаными куртками, всегда надеваемыми поверх подобающих молоденьким любовницам криминального лидера модных тряпок. Однако пользоваться своими «Глок 17» им пока еще ни разу не доводилось. Все встречи Пороха проходили спокойно, без эксцессов, к обоюдному удовольствию договаривающихся сторон. Чтобы не потерять навык стрельбы, Оля ежедневно тренировалась в подвале загородного дома Пороха, где он разместил их с Машкой. Та поначалу сильно переживала уход из спорта. До сих пор Машка, как и Оля до ранения, жила только тренировками и соревнованиями. Теперь же нужно было найти в жизни новые приоритеты, а это у нее пока не получалось. Зато, когда выяснилось, что на зарплату, выделенную им Порохом, вполне можно поселить бабушку в платном «Доме ветеранов», где ее ожидали профессиональный медицинский и бытовой уход, а матери нанять сиделку, Машка воспряла духом. – И чего я столько лет впахивала в биатлоне за нищенские копейки, – фыркала она. – Надо было сразу в охрану податься. Оля понимала, что в словах этих больше бравады, чем искренности. Наверное, Машка, прежде всего, саму себя хотела убедить, что не так уж и страдает по своему заповедному биатлону. А потому избавиться от чувства вины – от осознания, что это она вовремя не дала подруге отпор, позволила ей втянуться в эту историю и теперь ответственна за ее судьбу, – было трудно. Зато угрызения совести по поводу убитого Рябого Олю не мучили. Да, выстрелить в человека, пусть даже подонка, оказалось не так легко, как она думала. И да, алое месиво на остове шеи, оставшееся вместо его головы, частенько являлось ей ночами. Но о сделанном Оля не жалела. Этот ублюдок убил ее родителей, лишил ее надежды на нормальное детство, на материнское тепло, на отцовскую нежность. Это он обрек ее на полуголодное существование у мамы Люды, на затрещины Пети, на ночные кошмары. И поплатился за это. И оставшиеся двое тоже поплатятся. А еще – те, кто их подослал. Порох лично обещал ей это. – Не кипешуй, девочка, найду я тебе Белого и Винта. Узнаю, где они теперь небо коптят, у ребят поспрашиваю. Что, не терпится и с этими счеты свести? – Порох скалил в усмешке зубы и обещал. – Эх, ну настоящая Фараонша. Не торопись, успеется. Давай пока потолкуем о том, куда завтра поедем. Перетереть мне надо с человечком одним, с Анваром. А человечек он опасный, непредсказуемый, вы с Машкой будьте начеку. Все эти «человечки», с которыми Порох вел бизнес, переговоры, на которых Оля регулярно присутствовала, вскоре не оставили у нее сомнений насчет рода занятий дяди Славы. Он был одним из винтиков огромного наркокартеля, одним из звеньев длинной цепочки, по которой в Россию попадала наркота. Связи и знакомства, завязанные еще во время службы в Туркмении, на границе с Афганистаном, обеспечивали Пороху надежное положение в этой цепочке и позволяли не сомневаться, что товар прибудет вовремя и окажется надлежащего качества. Легальный бизнес у Пороха, разумеется, тоже был – грузоперевозки. Только в части машин, фур, железнодорожных контейнеров и составов ехали не безобидные продукты и стройматериалы, а маковые коробочки, сырье для опиума и героина. Порох едва ли не каждый день наведывался в недавно расцветшие в разных частях Москвы чайханы, распивал чаи с Фархатом из Душанбе, с Байрамом из Ашхабада, с Каримом из Кабула, беседовал о поставках, о ценах, о реализации товара, и составы шли, везли в Москву смертоносный порошок. Оля сама не знала пока, чего ради прислушивалась к разговорам и старалась вникнуть в устройство наркобизнеса. Для исполнения ее служебных обязанностей этого не требовалось. И все-таки довольно скоро она уже представляла себе схему, по которой проходила торговля, и какое место занимал в ней Порох. Так продолжалось несколько месяцев, пока однажды вечером, когда они только вернулись с очередных переговоров, проходивших, как подобает, в загородном клубе с сауной, бассейном и бильярдной, Порох не попросил ее задержаться на минутку. Машка шмыгнула в свою комнату, Оля же прошла вслед за Порохом в гостиную, обставленную с кричащим низкопробным шиком – золото, бархат, хрусталь, фальшивая тигровая шкура на полу, аляповатые картины над камином. Порох предложил ей виски. Оля, мотнув головой, отказалась. Она пока еще не пробовала алкоголь. Даже на встречах с пороховскими корешами, жаждавшими напоить юную красавицу, умудрялась отнекиваться. – Как хочешь, – пожал плечами Порох. Плеснул себе виски в низкий граненый стакан, уселся на диван и поманил Олю к себе. Она присела рядом, не понимая, что нужно от нее дяде Славе. До сих пор он ни разу не делал попыток пристать к ней. Неужели сейчас?.. Однако на этот раз она ошиблась. Порох и не думал заявлять права на девушку, и без того официально считавшуюся его любовницей. Наоборот, закинув руку Оле на плечи, он подпустил в глаза уже знакомой сентиментальной поволоки и пустился в воспоминания. – Ох, и человек же был папка твой. Любого мог завалить, хоть самого президента. Охрана, броники – все это для него было как два пальца. Казалось, вообще никак к цели не подступиться, а папка твой только кивнет – и назавтра находят его, голубчика, с пулей в башке. Правда, и брал Фараон за заказы много. Не каждому его услуги были по карману. Порох отпил виски из стакана, пряно дыхнул Оле в лицо и продолжил: – Такие деньги зашибал, не поверишь. Времена были дикие, звериные. А и тогда мало кто мог похвастаться такими доходами. – На что же он тратил такие деньжищи? – спросила Оля и постаралась незаметно отодвинуться от дяди Славы подальше. – Ну как на что… – хмыкнул Порох. – На жену молодую, на друзей верных. Да и, знаешь ли, когда взяли его да на нары кинули, нужны были бабулесы-то, чтоб подмазать кого надо и побег организовать. Но это все тьфу, мелочь по сравнению с тем, что у него осталось. Так-то мужик он был скромный, пыль в глаза пускать не любил. Откладывал все… Чтоб на покой уйти и зажить с семьей на райском острове. В памяти у Оли снова всплыл золотой, пронизанный солнцем день. Вот так отец хотел провести остаток жизни. Так она могла бы вырасти. Если бы не Рябой. Не Белый, не Винт и тот, кто стоял за ними. Если бы не судьба, по неизвестным причинам заставившая отца заняться его жутким ремеслом. Та самая судьба, по воле которой и она вместо золотой медалистки олимпиады стала убийцей и охранницей наркоторговца. – Ну чего молчишь? – Порох, похоже, ожидал от нее более бурной реакции. Оля пожала плечами. Затянувшаяся рана еще иногда давала о себе знать при таком движении тупой ноющей болью. – А что говорить? Сами знаете, ничего у него не вышло. – Не вышло, – покивал Порох. Посмотрел в стакан, покачал в нем янтарный напиток. Потом быстро и цепко глянул на Олю и добавил: – А денежки-то остались. – Деньги, которые заработал отец? – сообразила Оля. – Они, они самые. Как раз незадолго до того, как взяли его, он заказ крупный выполнил. Братва говорила, чуть ли не посла грохнул. И бабок ему за это отвалили немерено. Оле вдруг подумалось, что впервые за время общения с Порохом видит на его лице неподдельный интерес. Не наигранное сочувствие, не понимающую усмешку, не маску надежного делового партнера. Похоже, впервые при ней он на пару мгновений дал себе волю и заговорил о том, что по-настоящему терзало его воображение. – Ты вспомни, милая, вспомни, – принялся увещевать Олю он. – Не слышала ли чего, не видела… Ведь где-то они есть, Фараоновы бабки. А ты – единственная наследница. Тебе бы их получить – и можно до конца жизни уже ни о чем не думать. Ни тебе, ни детям твоим, когда будут. На всех хватит. Ведь батька твой для тебя старался, копил. Это только справедливо будет, если ты их получишь. – А что я должна вспомнить? – не поняла Оля. – Отца я видела единственный раз – в сознательном возрасте. И ни о каких деньгах он при мне не говорил. – А ты подумай, подумай, девочка, – снова завел свое Порох. – Может, упомянул он что в тот день. Не тебе, так тетке должен был сказать. Ты маму Люду свою потряси, уж она в курсе должна быть. – Из нее я уже все вытрясла, – уверенно возразила Оля. И все-таки тень сомнения внутри осталась. Мачеха, не гнушавшаяся много лет прикарманивать деньги сироты, а саму ее держать впроголодь и гнобить, вполне могла утаить от нее и еще какие-то ценности, если они, конечно, были. В каком виде вообще могли существовать деньги Фараона? Не в золотых же слитках? Скорее всего, они хранились на счету какого-нибудь банка, причем банка не российского… Сказать по правде, у Оли оставались большие сомнения насчет того, что наследство Фараона – это не легенда, с девяностых годов гуляющая по бандитскому миру. Если отца действительно пасли спецслужбы, неужели они позволили бы, чтобы его состояние утекло? Да и конкуренты из своих тоже наверняка не оставили бы лакомый кусок дожидаться, когда вырастет дочь Фараона и предъявит на него права. И все же… И все же к маме Люде она наведалась снова. Та, открыв ей дверь, моментально переменилась в лице, залебезила: – Ой, Оленька. Что такое? Что случилось? «Вот ведь выдрессировалась, дрянь, – отметила про себя Оля. – Одного раза хватило, чтобы понять, как теперь стоит себя вести». – Где счет? – негромко спросила она, прикрывая за собой дверь. – Какой счет? – захлопала глазами мама Люда. Отчим то ли умелся куда-то из квартиры, то ли, услышав Олин голос, забился в угол. Так или иначе, на глаза ей он не показался. – Номер банковского счета, на котором лежат деньги моего отца, – все так же не повышая голоса, повторила Оля. Под курткой приятной тяжестью ощущался верный «Глок». Оля понимала, что теперь ей рук марать не придется. Если мачеха заартачиться, ей достаточно будет только показать оружие, чтобы она все выложила. Но мама Люда сдалась сама. – Ах, номер счета, – засуетилась она. – Конечно, конечно, у меня записано… Я сейчас, Оленька, я просто забыла в прошлый раз… Через пять минут Оля была уже обладательницей прозрачного файла, в который вложен был распечатанный договор, подтверждающий открытие счета на ее имя. Счет был открыт Сергеем в год, когда Оле исполнилось три. Услышав о том, что Оле удалось достать у мачехи бумажку с реквизитами счета, Порох так явно оживился, что, казалось, даже внешне изменился. Расправил плечи, вытянулся, заблестел вечно припорошенными пылью глазами. И Олю снова одолели сомнения. Уж слишком близко к сердцу принимал этот славный дядюшка судьбу наследства несчастной сиротки. Не сам ли вознамерился наложить лапу на Фараоновы денежки? – Одну не пущу! – заявил он, услышав, что Оля собирается в банк – узнать, существует ли все еще счет, некогда открытый на ее имя, и может ли она им пользоваться. – Да что со мной будет? – усмехнулась Оля. – Как что? – всполошился дядя Слава. – Да ты представляешь, какие там деньжищи? Представляешь, сколько народу за ними охотится? А если тебя пасут, а? Только ты за баблом сунешься, как тебя и схватят. Забыла уже, как на тебя в сквере напали? Не то чтобы Олю в самом деле испугали его слова, но в конце концов она все же согласилась поехать в банк вместе с Порохом. Во-первых, чтобы до поры до времени не выдать дяде Славе, что сомневается в его бескорыстии. Ну а во-вторых… Все же она действительно была в этом мире новенькой, только делала первые шаги. И пока была еще не настолько уверена в себе, чтобы не прислушиваться к мнению прожженного бандюгана. Девушка в российском филиале крупного американского банка – вся какая-то пластиковая, гладкая, будто оживший манекен из дорогого бутика, – выслушала Олю, постучала острыми ноготками по клавиатуре, сдвинув брови, уставилась в экран и, наконец, подтвердила: – На ваше имя действительно был открыт банковский вклад. Согласно закону, поскольку вам уже исполнилось шестнадцать, вы вправе самостоятельно распоряжаться положенными на ваше имя денежными средствами. – Могу я получить выписку со счета? – спросила Оля. В этот момент ее охватил даже какой-то азарт. Неужели наследство отца, казавшееся таким же мифическим, как золото нибелунгов, в самом деле существует? Неужели она сейчас получит его? И сможет… А что, собственно, она будет делать с деньгами? За стеклянной перегородкой видно было, как меряет зал для посетителей шагами Порох. Треугольный нос его будто бы еще заострился, складки вокруг губ залегли глубже. Глазами он то и дело косил в сторону Оли, беседующей в отдельном стеклянном закутке с менеджером по работе с клиентами. Оле вспомнился тот день, когда покойный Рябой повез их с Машкой на охоту, и подумалось, что дядя Слава напоминает сейчас гончую, почуявшую след кабана. – Пожалуйста, – произнесла девушка, снова пробежалась пальцами по клавиатуре и вручила Оле распечатку, появившуюся из принтера. – Ну что? Порох подскочил к ней моментально и сунул нос в распечатанную выписку с банковского счета так резко, что Оле показалось, он сейчас проткнет бумагу насквозь, как Буратино. – Ничего, – она сунула листок ему в руки и, не останавливаясь, зашагала к выходу. – Состояние счета… Сто семьдесят пять долларов… – пробормотал Порох, пробегая глазами цифры на бумаге. Затем в растерянности бросился за Олей. – Это что? Это как? – А никак. Она резко обернулась к нему, спускаясь по заснеженным ступеням, ведущим от входа в банк на улицу. – Нет у меня никаких денег. Фикция, – она, смеясь, покрутила в холодном воздухе руками, будто демонстрируя Пороху, что они пусты. – Счет-то отец на мое имя открыл, а вот положить на него что-нибудь покрупнее ста баксов забыл. Или не успел. Так что все, дядя Слава, расслабьтесь. Плакали наши денежки. Вернее, мои, – последнее слово она выделила голосом. – Не может быть, – ошарашенно бормотал Порох. Он в сердцах скомкал распечатку со счета, швырнул бумажный комок в урну и поспешил за Олей, которая к тому моменту уже подошла к машине и влезла на пассажирское сиденье. Порох через несколько минут тоже сел в машину, повернул ключ в замке зажигания и, косясь на Олю острым недоверчивым взглядом, заговорил: – А ты все же погоди сдаваться, девочка. Не может быть, чтобы Фараон ничего тебе не оставил. Знал он, что его в любой момент могут грохнуть. Обязан был позаботиться о единственном ребенке. – Ну, как видите, не позаботился, – пожала плечами Оля. – Да вы не переживайте, дядя Слава, черт с ними, с деньгами. Я уж как-нибудь не пропаду. Или, может, у вас на них свои планы были? – не сдержавшись, все же поддела она. Порох коротко глянул на нее, но промолчал. Только развернул машину и встроился в едущий по проспекту поток автомобилей. Лицо у него сделалось задумчивым, а губы истончились до едва заметной черточки. С того дня все переменилось. Оля не смогла бы точно назвать признаки этой перемены, просто чувствовала на интуитивном уровне, что теперь все иначе. Порох перестал быть добрым и заботливым дядей Славой, несущим ответственность за судьбу дочери погибшего друга. Наоборот, будто бы стал тяготиться прицепившейся к нему девчонкой, которая еще и подругу потащила за собой. Прожив большую часть жизни с мачехой и отчимом, Оля по одному взгляду, по тону случайно брошенной фразы могла определить, что человека раздражает ее присутствие поблизости. И это раздражение, кипевшее в душе Пороха с той минуты в банке, когда оказалось, что никаких денег на счету нет, чувствовала всей кожей. Порох не срывался на нее, вел себя вроде бы по-прежнему, только все чаще и настоятельней советовал подумать, повспоминать, где же еще могут храниться отцовские деньги. А слова Оли о том, что никаких денег нет и она понятия не имеет, кого еще о них расспросить, начисто игнорировал. Они с Машкой продолжали ездить вместе с Порохом «на стрелки». Но если раньше тот не столько полагался на их охрану, сколько сам приглядывал, чтобы кто не обидел девчонок, то теперь и тут все переменилось. Как-то раз во время встречи с тюменскими корешами в сауне Порох отправился в парилку. Олю же, выскользнувшую на минуту в коридор, прижал к стене один из заезжих приятелей Пороха, огромный боров килограмм под 130. Распаренный, розовый, он лез ей в лицо крупными слюнявыми губами и хватал за грудь пухлыми пальцами-сардельками. Оля, не успевшая даже испугаться, наоборот, выведенная из себя такой наглостью, ткнула раздухарившегося бандита стволом в висок. На шум из сауны прибежал Порох, высыпали его кореша в обмотанных вокруг бедер полотенцах. Оля не знала, как Пороху удалось замять случившееся, но домой он тем вечером прибыл в отвратительном настроении. Машка уже ушла спать, Оля ужинала на кухне. Порох же ввалился хмурый, еще не успевший протрезветь после банных возлияний, и набросился на нее. – Ты что это, ссыкуха, вытворяешь? Кем себя возомнила? Хочешь, чтобы меня братва грохнула из-за твоих выкрутасов? – Я что-то не поняла… Оля отодвинула тарелку с недоеденной мясной поджаркой и уставилась на Пороха. – Мы с Машкой – твоя охрана. Трахаться с твоими корешами в наши обязанности не входит. – Охрана, – фыркнул Порох. – Я вас для того и взял, чтоб в вас охрану никто не заподозрил. А то бы с мордоворотами ходил. А ты что творишь? Могла бы и лечь под Борова, ниче бы не отвалилось. – Порох, падла, не блажи, сукин ты сын, – взвилась Оля, уже успевшая неплохо освоить блатной жаргон. Она поднялась из-за стола и двинулась на Пороха. Внутри разливалось холодное бешенство – как тогда, когда она расправилась с Петей и мамой Людой. Прижав не ожидавшего такой прыти от юной воспитанницы Пороха к стене, она выдохнула ему в лицо: – Ты что, тля нарная, рамсы попутал? – Тихо, тихо… – принялся унимать ее, кажется, и впрямь струхнувший Порох. – Тихо, девочка, ну и характер у тебя. Вся в батю, а? Он примирительно рассмеялся, похлопал Олю по плечу. Но глаза у него – Оля отметила – были нехорошие, плоские и лживые. – Ты же сама должна понимать, – тем временем рассуждал Порох. – Коль нашлись бы фараонские бабки, могла бы вложиться в долю, бизнес бы с тобой пополам вертели. Тут бы другой разговор пошел, все бы тебя уважали, хоть и девка ты, и лет тебе мало. А без бабок ты кто? Никто… Вот такая вот, Оленька, арифметика. Он напоследок снова растянул тонкие губы в улыбке и уплелся наверх, пожелав Оле спокойной ночи. – Нужно сваливать отсюда, – сказала Оля Машке на следующее утро. Та только что проснулась, сидела в постели в мягкой клетчатой пижаме и моргала на Олю сонными глазами. – Почему? Оля опустилась на край кровати, уперлась локтями в колени и задумчиво произнесла: – Не знаю, Машка, чутье подсказывает. Что-то не нравится мне дядя Слава в последнее время. Я даже думаю… – Что? Что? Машка подсела к ней поближе и, взяв Олю за плечи, развернула лицом к себе. Оля помолчала пару секунд, а потом, коротко оглянувшись на дверь и убедившись, что в коридоре тихо, призналась: – Думаю, он со мной связался только из-за отцовских денег. Ради них в больницу ко мне приперся, ради них слил мне инфу про Рябого. Знал, что этим меня зацепит и мне от него деваться некуда будет. Может, и в сквере тогда на меня по его приказанию напали… Думали запугать и силой заставить отдать отцовские деньги, а когда не вышло, решили сменить тактику. – И теперь, когда выяснилось, что денег нет… – понятливо закивала Машка. – И теперь, когда выяснилось, что денег нет, я ему на хрен не нужна. А ты – тем более. – Но мы же его охрана, – возразила Машка. Оля только досадливо отмахнулась. – Да брось, Маш. От нас гемора больше, чем пользы. Вчера ему из-за меня с тюменскими разбираться пришлось. В следующий раз еще что-нибудь. Он нас сольет, Маш, и очень скоро. Поэтому нам нужно заранее подумать, куда податься, и свалить от него первыми. – Может, за границу уедем? Там затеряться проще будет, – предложила Машка. И тут же в досаде хлопнула кулаком по одеялу. – Блин, бабушка! И мама… – Вот именно, – прицокнула языком Оля. – Знаешь что? Давай для начала вещи кое-какие соберем, самые ценные. И деньги, сколько там у нас на двоих наберется. И сховаем где-нибудь. – Ты что, – округлила глаза Машка, – думаешь, нам прям бежать отсюда придется? В чем были? – А кто знает? – пожала плечами Оля. – В любом случае подстрахуемся. Тем же утром они с Машкой, побросав в спортивную сумку кое-какие вещи – смену одежды, теплые куртки, украшения, куклу, подаренную Оле матерью, и немного денег – отправились арендовывать ячейку в камере хранения. Домой – вернее, в загородный дом Пороха, где в последнее время жили, – девушки возвращались в приподнятом настроении. Солнце светило уже ярко, по-весеннему. Под ногами пестрели лужи, в которых, среди плавающих льдинок, голубели клочки неба. Оля строила планы. – Бабушку твою нужно пока перевести куда-нибудь. В другую больницу, чтобы Порох не знал. И мать надо бы переселить куда-нибудь. Ну, это мы все придумаем, не беспокойся. – А я все-таки думаю, что за границу валить нам надо, – гнула свою линию Машка. – Может, через Украину. В общем, туда, где он до нас не доберется. Олька, нам же только по семнадцать с тобой, вся жизнь впереди. Начнем сначала, без всех этих бандитских рож. – Начнем, – отвечала Оля. А сама думала, что Машка-то, может, и начнет с чистого листа. Она же никогда не отступится от мысли о тех двоих убийцах, которые все еще существуют где-то, наслаждаются жизнью, ничем не поплатившись за расправу над ее родителями. – Знаешь, – спросила Машка, – о чем я всю жизнь мечтала? – О чем? Машка остановилась посреди улицы и запрокинула голову, весело щурясь на задорно подмигивающее с неба юное весеннее солнце. – Стать капитаном яхты. А что, думаешь, не получится у меня? Я сильная, и голова у меня варит. Пройти курс, получить документы, купить посудину – хоть старенькую, хоть любую, лишь бы воду не пропускала. И – в море! Чтоб простор, синева и никого вокруг. – Знойная Машка, гроза испанских морей, – со смешком поддела Оля. – А жить на что? Рыбой питаться? – Туристов катать можно, – подумав, ответила Машка. – Нам же много не надо. Будешь моим боцманом? – Ты же хотела, чтоб никого вокруг, – вставила Оля. – Ты, я – и никого, – кивнула Машка. – А что, не хочешь? – Очень хочу, – призналась Оля. – Очень хочу, Машка! И знаешь, так все и будет. Свалим от Пороха, родных твоих пристроим и уедем. Обещаю тебе. Пройдем курсы, купим яхту и уплывем. Далеко-далеко, за солнцем. – Ура!!! – завопила вдруг Машка. – Ура!!! – хохоча, вторила ей Оля. Подруги взялись за руки и закружились, быстро-быстро. Весенний, еще пахнущий снегом и холодом, ветер засвистел в ушах, солнце заплясало над головами. С козырька ближайшего подъезда сорвалась капля и приземлилась Оле на нос. И почему-то показалось, что теперь все будет хорошо, даже лучше, чем они могут себе представить. Во дворе дома Пороха их встретил его подручный Дюша, давно знакомый им туповатого вида малый с бритой круглой, как шар, головой. – Где вас носит? – обрушился он на девушек с порога. – Пороху на «стрелку» ехать, а вы шляетесь. – На какую «стрелку»? – нахмурилась Оля. – Я впервые слышу… – Да позвонили там… Гмыря приехал, ну, Кемеровский, – принялся объяснять Дюша, попутно поторапливая их. – Давайте-давайте. Одевайтесь, пушки берите. Он сам вперед уехал, сказал, чтобы я с вами следом. У них в области «стрела», ближе к месту пересечемся, возле Ракиток. Ехали молча. За окнами мелькали подмосковные деревни, кособокие, будто сгорбленные от старости домики, и недавно выстроенные основательные коттеджи. Поля были еще по-зимнему укутаны, но снег под теплыми солнечными лучами уже просел, посерел, стал ноздреватым и влажным. Кое-где темнели проталины. Голые деревья тянули к небу набухшие почками ветки. Вдали, за сбегавшей с холма деревенькой, уже загорался закат, разливая кругом жемчужно-розовый свет. Дюша приоткрыл окно, и врывавшийся в салон влажный весенний ветер поигрывал выбившимся из хвоста каштановым Машкиным локоном. Оля, улыбнувшись, потянулась к подруге и заправила непослушную прядь ей за ухо. – Здесь, что ли, – бормотнул себе под нос Дюша, сбавил ход и свернул с шоссе в раскинувшийся вдоль дороги поселок. Мелькнули из сгущавшихся вокруг сиреневых сумерек размытые неоновые буквы «Кафе «Место встречи». Дюша припарковался у входа, ударил по тормозам, вытащил из внутреннего кармана куртки мобилу и заорал в динамик: – Алло! Алло, Порох, ты? Мля, не слышно ни хрена… Порох, мы на месте… – Выйду пока, подышу, – сказала Машка, распахнула дверцу машины и ступила на расчерченный трещинами асфальт. А дальше все произошло мгновенно. Кругом затрещало, загрохотало. Сразу с нескольких сторон – из-за окна кафе, где весело мигала зеленым и алым электрическая гирлянда, сбоку, из-за крытого жестью хозяйственного строения. – Суки! Засада, – взвыл Дюша. Но сделать ничего не успел. Лобовое стекло прошило двумя аккуратными круглыми дырочками, и он повалился башкой на руль. Клаксон взревел и заныл на одной пронзительной ноте, придавленный его телом. Оля среагировала мгновенно. Еще ничего не понимая, не представляя себе, кто и почему напал на них, рухнула с заднего сиденья на пол машины, приоткрыла дверцу, вывалилась наружу на асфальт, лихорадочно соображая, куда бежать. Броситься вправо, под укрытие здания шиномонтажа? Далеко, не успеть. Назад? Там ничего нет, только дорога, выворачивающая на шоссе. Влево?.. Додумать она не успела, потому что метавшийся в поисках спасения взгляд зацепился вдруг за распростертое на асфальте, в паре шагов от нее, тело. Машка, верная Машка, кудрявая хохотушка, никогда не теряющая оптимизма, лежала, разбросав руки и ноги, рассыпав каштановые локоны среди валявшихся на земле окурков и пивных крышек. И в распахнутых глазах ее, полыхая багрянцем, отражалось закатное небо. Оля захлебнулась воздухом, изо рта вырвался сиплый сухой хрип. Не понимая, что делает, не слыша, что выстрелы прекратились и ей приказывают что-то в мегафон, она поползла вперед, к Машке. Дотронуться, поднять ее с земли, успокоить. Пообещать, что все еще обязательно будет хорошо, что они выберутся из этой заварухи. Им ведь только семнадцать, у них вся жизнь впереди. Она сама сегодня говорила… Кто-то налетел на нее сзади, схватил за шкирку и с силой приложил головой об асфальт. И звуки от удара вернулись, взорвались в ушах. Милицейские сирены, треск раций, обрывки переговоров: – Сокол, я Седов. У нас все по плану… На глаза потекло алым, и сквозь повисшие на ресницах капли крови Оля увидела подъезжающие милицейские машины, синие и красные огни. А затем тот, кто все еще держал ее за шиворот, рванул ее вверх, перевернул, как котенка, и Оля увидела зависшее над ней лицо – невыразительное, незапоминающееся, стертое. И глаза – плоские, холодные, но следящие за ней пристально, так и впивающиеся в разбитое лицо. – Ну, здравствуй, Оленька! – растянув тонкие губы в усмешке, произнес этот стертый. – Помнишь меня? Я Олег Рогов.