Ник ненавидел этот дом. Уютные светлые комнаты, обставляя которые хозяйка позаботилась о том, чтобы гости ни в чем не чувствовали дискомфорта. Ненавидел забранные решетками окна, только острее подчеркивавшие, что это милое жилище являлось тюрьмой. Любопытные же здесь были представления о гостеприимстве! Он ненавидел двух невозмутимых мордоворотов, которые его охраняли. Они то ли действительно не знали ни слова ни по-английски, ни по-гречески, то ли были отлично выдрессированы. По крайней мере, на его попытки заговорить с ними, никак не реагировали. Он ненавидел аппетитно благоухающие пряные блюда, которые ему доставляли по пять раз в день. Ненавидел одежду, качественную, дорогую, подобранную по его вкусу, которую неизменно находил в шкафах. Ненавидел шампуни, кремы и бритвенные принадлежности, которыми изобиловала ванная. Как предусмотрительно, а? Ни опасной бритвы, ни даже бритвенного станка. Только безобидная электробритва, чтобы строптивый питомец, не дай бог, не надумал использовать лезвие как оружие. Но больше всего он ненавидел ее. Ольгу. Теперь казалось диким, как он мог сразу не догадаться, что с этой всегда спокойной, молчаливой, скрытной женщиной что-то не так. Наивный, думал, она утаивает богатого папика. А обнаружил в результате такую кровавую зловонную бездну, что сам удивлялся, как это ему удалось сохранить рассудок. До сих пор перед глазами стояло, как Ольга, сверкая волчьим взглядом, методично топила в ванной комнате того паренька. Ему бы, наверное, следовало ее бояться. Он и боялся, но потакать своему страху казалось как-то недостойно, низко. В самом начале Ольга бросила ему в лицо, мол, я бы могла заставить тебя делать, что угодно. И в этом так четко прозвучало непроизнесенное «ты слабак», что Нику стало тошно. Да, он не боец, он боится физической боли, он никогда в жизни не сталкивался с насилием. И все же у него есть достоинство, он не сдастся, не даст так просто себя сломать. Первые дни он отказывался от еды. Потом понял, что делает только хуже. Чем сильнее он ослабеет, тем проще им будет подчинить его. Что именно заключается в этом «подчинить», Ник и сам не понимал. Что вообще ей от него нужно? Не сможет же она держать его здесь всю жизнь в качестве комнатной собачки. Ольга сказала – придумай способ гарантировать, что ты не сдашь меня полиции, и я тебя отпущу. Но какой это мог быть способ? Стереть себе память? Стать ее соучастником в преступлении? Бред… Она заходила к нему часто. Не каждый день, но точно два-три раза в неделю. Всегда была закрытая, сдержанная, одетая в черное. И со временем он начал в ужасе понимать, что ждет ее прихода. Да, в домике было предусмотрено все, чтобы не скучать. Телевизор с подключенной огромной фильмотекой. Электронная книга с закачанным в нее всем багажом мировой литературы. Приставка с видеоиграми. По одному его слову ему могли доставить все, что он пожелает, – любые научные труды, монографии, компьютерные программы, газеты. Под запретом был только доступ в интернет. И все равно среди всего этого разнообразия Ник чудовищно скучал. До сих пор он и не представлял себе цену свободы. Какое это счастье, когда можно просто выйти из дома и отправиться куда угодно. С кем угодно встретиться, поговорить, выпить кофе за столиком уличной кафешки, сесть в такси, в поезд, в самолет и оказаться на другом конце света. Навестить родителей, в конце концов, обнять маму, посмеяться вместе с отцом. Оказалось, что никакой комфорт, никакие информационные источники не заменяют этого. Нику порой казалось, что он задыхается в этих светлые стенах, что мебель, потолки, решетки на окнах, пальмовые листья за окном обступают его, сдавливают, забивают ноздри, расплющивают грудную клетку. И единственным спасением были приходы Ольги. В такие моменты время переставало сливаться в сплошной поток, стены его клетки как будто расступались, и внутрь – немного, совсем чуть-чуть – проникали отголоски иной жизни, той, что была у него когда-то. Наверное, в этом и заключалась разгадка – Ольга, как бы он ни ненавидел ее, была единственной ниточкой, связывающей его с внешним миром. Иногда она спрашивала, все ли у него в порядке, не нужно ли чего. Будто приветливая хозяйка, заботящаяся о госте. И тогда Ник бесился, орал, что да, нужно, – вернуть ему его свободу. Порой ему казалось, что, если он сможет разбить это ее ледяное спокойствие, заставить тоже потерять самообладание, они сдвинутся с мертвой точки. Но Ольга оставалась невозмутима, почти как эти приставленные к нему головорезы. После того случая на яхте она больше ни разу не подняла на него руку, какие бы оскорбления он ей ни кричал. Иногда только бледнела, прикусывала губу и уходила. А это значило, что он снова оставался один в своей комфортабельной тюрьме. И со временем Ник, ненавидя себя за это, стал спокойнее, покладистее, больше не требовал, чтобы его выпустили, не кидался на Ольгу с обвинениями. «Стокгольмский синдром. У меня развивается стокгольмский синдром», – в ужасе твердил себе он. Но понимание ничего не меняло. – Расскажи мне о детстве, – как-то раз попросила Ольга. И Ник, вместо того, чтобы возмутиться, заорать: «Кто ты такая, чтобы я вел с тобой светские беседы?», действительно начал рассказывать. Про мамины ласковые руки, про протяжные греческие песни, которые она пела ему, баюкая перед сном. Про отца, который поднимал его в воздух и подкидывал ввысь, к самому бескрайнему небу. Про то, как они путешествовали, забросив в багажник автомобиля сумки с вещами. Как останавливались в небольших отелях и часами бродили по европейским городам. Как в одну из таких поездок он впервые оказался на исторических раскопках под Римом и там же навсегда определился с будущей профессией. Про дом, в котором его всегда ждали, даже когда он вырос и переехал жить в Лондон. Дом, где пахло вкусной едой из детства, где из кухни доносился мамин ласковый голос, напевающий народную песню, а из сада навстречу ему выходил отец, что-то мастеривший по своему обыкновению и теперь отряхивавший руки от опилок. Ольга слушала его молча, смотрела мимо, в окно, за которым уже гасли краски южного дня. И, если бы можно было предположить такое об этой женщине, Ник сказал бы, что взгляд у нее был тоскливым. – Не представляю себе, что чувствуют родители сейчас, когда я пропал, – закончил он, помрачнев. – Наверное, места себе не находят. – Они ведь знают, что ты жив, – заметила Ольга. – Камера наблюдения на воротах виллы наверняка тебя зафиксировала. Полиции известно, что ты исчез вместе с преступниками. – Даже если бы камера меня не зафиксировала, – горячо возразил Ник. – Даже если бы полиция убеждала моих родителей, что меня убили, а тело выбросили в море, они все равно верили бы, что я жив. До последнего. Я знаю, что они ждут меня. Каждый день, каждый час. Он резко развернулся, отошел в противоположную часть комнаты и прижался лбом к перекрывающей окно решетке. Тоска по дому вдруг стала невыносимой, сжала зубами горло. Ольга приблизилась к нему бесшумно, Ник понял, что она рядом, только когда она положила руку ему на плечо. Странно, но это прикосновение обожгло его так же, как в первые дни их знакомства, обдало тело жаром. А он думал, что не способен теперь воспринимать Ольгу иначе, чем опасную убийцу, не способен испытывать к ней иные чувства, кроме ненависти и отвращения. – Мне жаль, что так вышло, – мягко сказала она. – Правда, жаль. – Серьезно? – он резко развернулся, на губах плясала истерическая усмешка. – Так отпусти меня! – Ты же знаешь, я не могу, – глухо сказала она. – Знаю, – отозвался он. Кажется, впервые за все эти дни ему вдруг подумалось, что и она тоже в ловушке. Что он загнал ее туда своей инфантильностью, дурацким любопытством. Чего ради он сунул нос не в свое дело, и обрек их обоих на этот морок, из которого нет выхода? Идиот, какой же он идиот! – Послушай, – так же негромко, проникновенно заговорила Ольга. – Но ведь если разобраться, все не так плохо. Все могло кончиться для тебя куда страшнее. Ты жив, здоров, сыт, ты – гость в моем доме. Пускай с некоторыми ограничениями, но гость. Здесь тебя никто не тронет. Уверена, твои родители предпочли бы для тебя такой вариант, а не смерть на вилле. – А ты бы сама смогла так жить? – спросил в ответ Ник, заглядывая в ее холодные, стальные глаза. И, когда Ольга промолчала, сам себе ответил: «Конечно, не смогла бы. Волки в неволе долго не живут». После того разговора Ольга не заходила к нему два дня. Николас совсем извелся. Временами ему казалось, что он сходит с ума. Он пытался читать, но не мог сосредоточиться на том, что говорилось в книге. Пытался смотреть телевизор и вскоре осознавал, что бессмысленно таращится в экран. В голове был сумбур. Он понимал, что ждет Ольгу, что именно к ее приходу теперь привязаны все его мысли. И в то же время он не хотел ее ждать. Не хотел вспоминать, как там, на Миконосе, скользил обветренными губами по ее коже, нащупывая плотную полоску шрама, как зарывался лицом в ее душистые, гладкие и прохладные волосы. Как выгибалась ее шея и по ней скользила капелька пота. Все эти картины перемежались в памяти с Ольгой, ногой погружающей под воду голову паренька в ванной. С Ольгой, целящейся ему в лоб из пистолета. С той Ольгой, что вырубила его хуком в челюсть и приковала наручниками к поручню на яхте. С той, что держала его тут, как домашнее животное, не давая выбраться на волю. Это противоречие сводило с ума. Стараясь хоть как-то отвлечься, вернуть связь с реальностью, он подолгу смотрел в окно, выискивая взглядом среди густой зелени признаки жизни. Ведь происходит же там что-то, люди двигаются, говорят, решают какие-то проблемы. Не может быть, чтобы существование замкнулось до размеров его запертого на замок белого домика. Ольгу он увидел на второй день к вечеру. Внутри радостно толкнулось – идет к нему, и Ник с уже привычной ненавистью к себе отметил это чувство. Но, как оказалось, Ольга направлялась не в дом для гостей. Нику не слишком хорошо было видно, что происходило дальше. Почему-то напротив нее оказался незнакомый мужчина, никак не походивший на исполнительных Ольгиных бойцов. Полный, рыхлый, одетый в распахнутый на животе светлый пиджак. Он тряс перед Ольгой лапищами в золотых кольцах, что-то доказывал. Нику плохо видно было его лицо, только курчавый затылок, с проглядывающей сквозь густую черную поросль намечающейся розовой лысиной. Охрана, обычно сопровождавшая Ольгу, была тут же. Но держалась почему-то поодаль. Ник не до конца понял, что произошло, сообразил только, что светлый пиджак сделал что-то такое, что Ольгу никак не устраивало. Потому что в середине его темпераментной речи она вдруг сделала мах ногой и, не меняясь в лице, с разворота ударила мужчину тяжелым черным ботинком по голове. Тот повалился навзничь, из разбитого рта хлынула темная кровь. Но Ольга не остановилась, продолжила наносить толстяку удары ногами. Он жалко отползал от нее, двигаясь как-то боком, семеня ногами, как перевернувшийся на спину жук. Пытался прикрыть руками голову от обрушивавшихся на него ударов. Белая рубашка почернела от крови, на льняных брюках расползалось пятно – несчастный обмочился. Ник почувствовал, как желудок скрутило судорогой. Он отскочил от окна, бросился в туалет, и его вывернуло над унитазом. И выворачивало, выворачивало, пока внутри ничего не осталось. И даже тогда тело продолжили выкручивать сухие спазмы. Это был ужас. Липкий, зловонный. Омерзение к себе, к Ольге, ко всему на свете. Даже к этому толстяку, который так жалко подыхал там, во дворе, не способный за себя постоять. Хотя бы умереть стоя, а не валяясь в ногах у убийцы. А он, Ник, чем он лучше? Его пожалели, помиловали и оставили себе, как забавную игрушку. Прикормили, приучили не показывать зубы и не сердить хозяйку. И он все это проглотил… За окном уже никого не было. Чем закончилось избиение светлого пиджака, Ник так и не узнал. Ольга исчезла, исчезла и ее жертва. Только здоровяк с обезображенным шрамом лицом неторопливо смывал из шланга кровь с каменных плит дорожки. Ника сотрясала дрожь. Во рту стоял отвратительный металлический привкус. Он скорчился на диване, поджал к себе ноги, руки, давясь бесслезными рыданиями, сквозь которые прорывалось отчаянное: – Мама! Мама… Как ему хотелось сейчас снова стать ребенком, прибежать к ней, в ее теплые объятия, в ее руки, способные исправить любую беду. Чтобы она пожалела его, поцеловала, пообещала, что все будет хорошо. Он не может так больше, он хочет к маме. Но его к ней не пустят… Нужно было что-то делать, прекратить этот кровавый ужас. Ольга не убила его. Не смогла или не захотела. А он? Он смог бы убить ее? Пускай не спастись, но избавить мир от этого безжалостного монстра? Избавить самого себя от проклятого противоречия, надломившего ему душу? Скорчившись на диване, Ник лихорадочно представлял себе, как отвинчивает металлическую ножку кровати, и, когда Ольга входит, выскочив из-за двери бьет ее точно в висок. И пусть потом врываются охранники, пусть вяжут его, убивают – все равно. Или не ножка, нет, тарелка… Можно разбить тарелку, выбрать острый осколок и всадить ей его прямо в горло, в сонную артерию. Нет, нет… Он не сможет, господи, не сможет… Все они тут не зря презирают его и относятся, как к великовозрастному ребенку. Он жалкий слабак… Но что, если… Да, он не способен ее убить, но ведь из этой ситуации есть и еще один выход. Ник вскочил с дивана, метнулся через комнату. Колени все еще гадко дрожали, да и всего его трясло от пережитого потрясения. Он осознавал, что движется хаотично, действует непродуманно. Но пульсирующее внутри напряжение, отчаяние, сдавливавшее горло, требовали делать хоть что-нибудь. Мама не переживет… С ума сойдет от горя. Но что же делать? Иного решения нет. Он так больше не может. Тарелка с недоеденными пирожными, оставшаяся с обеда, стояла на низком журнальном столике. Ник стряхнул сладости на пол, а саму тарелку, примерившись, грохнул об угол стены. Та разлетелась на куски – белые, с сине-голубой каймой. Опустившись на четвереньки, Ник принялся шарить по полу, подбирал осколки, разглядывал их, рыча от досады, расшвыривал в стороны. Пока наконец не отыскал нужный – сектор почти правильной формы с острым, как бритва, краем. Он сел на пол, привалился спиной к стене, дернул вверх левый рукав рубашки, а в правой руке зажал осколок. Перед глазами мелькнуло мамино озабоченное лицо, глаза ласковые, как весеннее солнце. «Ники, не глупи. Ну что ты?» – мягко произнесла она. Затем вместо мамы появилась Ольга, сказала: «Мне, правда, жаль». И ее отстраненный нечитаемый взгляд как будто потеплел. Ник мотнул головой, прогоняя видения, примерился и полоснул осколком по проступившим на левой руке венам. * * *Первой, кого он увидел, открыв глаза, была Ольга. Она не смотрела на него и не видела, что он очнулся. Наверное, поэтому лицо ее было не привычной Нику бесстрастной маской. В глазах, глядевших мимо его головы, за зарешеченное окно, плескалось предгрозовое море. Николас видел в них тревогу, видел кипящую в глубине досаду. Но вместе с тем он видел и печаль, такую глубокую, такую неразрешимую, будто Ольга сжилась с ней уже давно и отчаялась когда-либо развеять. Он слегка шевельнул забинтованной рукой. Ольга обернулась к нему, и лицо ее тут же замкнулось, закрылось. – Что… Что со мной? – спросил Ник, еле ворочая не желавшим слушаться языком. – Тебе вкололи успокоительное, – ровно ответила Ольга. – Здесь был врач. Он остановил кровь, сделал перевязку и укол. Ник коротко кивнул. Наверное, из-за лекарства, впрыснутого ему в кровь, он не чувствовал ни отчаяния из-за того, что его затея не удалась, ни злобы на тех, кто ему помешал. Весь мир будто бы подернулся серой пеленой. Апатия, безразличие. Какая, в конце концов, разница, что с ним будет. Он перестал принадлежать себе, давно перестал. Не в тот день, когда Ольга, угрожая оружием, заставила его спуститься на яхту. А раньше, когда он впервые увидел ее на пляже – в закрытом купальнике, с доской для серфинга в руках и с развевающимися золотыми волосами, которые она безуспешно пыталась поймать и усмирить на ветру. Ольга пересела на край его постели, подавшись ближе, внимательно вгляделась в его лицо. – Зачем ты это сделал, Ник? Мне казалось, мы пришли к некоторому взаимопониманию. Эти слова неприятно кольнули. Ник поморщился. – Я никогда не приду с тобой к взаимопониманию. Ты чудовище! – Вот как? – Ольга помолчала, словно бы вдумываясь в его слова и наконец отозвалась. – Наверно, ты прав. Этот ответ почему-то раздразнил Ника. Он рассчитывал, что Ольга будет отпираться, что взбесится от его дерзости. Она же спокойно со всем соглашалась. – Я видел тебя, – прохрипел Ник, с трудом отрывая голову от подушки. – Видел через окно, как ты… Как ты избивала толстяка. Ольга нахмурилась, подошла к окну, оценила, какой вид из него открывается, и недовольно прищелкнула языком. – Вот оно что. Я не подумала, что эта часть поместья просматривается из домика. – Опять скажешь, что тебе жаль? – едко выплюнул Ник. Но Ольга покачала головой. – Не скажу. Мне нет нужды изображать из себя человека, которым я не являюсь. Если с твоей точки зрения я выгляжу как чудовище, значит, так оно и есть. – За что ты его? – спросил Ник, снова опуская голову на подушку. Он отдавал себе отчет в том, что сам пытается найти для Ольги оправдание. Ждет, что она сейчас объяснит: «Это не то, что ты думаешь. Это все был спектакль, разыгранный специально для тебя. Чтобы испугался и не смел рыпаться». Зачем, зачем он делал это? Только ли потому, чтобы поверить в то, что умная, сильная, отчаянная, умеющая быть такой нежной, Ольга расправляется с людьми просто ради забавы, было так сложно? – Это бизнес. Ольга медленно улыбнулась, будто бы получая некое извращенное удовольствие от того, какое циничное, бесчеловечное объяснение дает своему поступку. Будто бы ей нравилось выбивать у Ника из-под ног остатки почвы. – Он был мне должен. Не желал платить. Вот и все. Это мой мир, Николас. Мир, в котором крутятся очень большие деньги и решения принимаются мгновенно. Прости, но ты в нем ничего не понимаешь. Ник хватал ртом воздух, обескураженный ее ответом. Ольга же помолчала, склонив голову набок, и вдруг добавила: – А ты думал услышать, что я – Робин Гуд? Мщу богатым негодяям? Жаль тебя разочаровывать, но нет, дорогой. Хотя… Она снова замолчала, прошла по комнате, отвернулась от Ника, для чего-то разглядывая стоявшие на полках шкафа книги, и наконец произнесла: – Хотя кое в чем ты прав. Я действительно не терплю таких людей. И будь он кем-то другим, возможно, я бы поступила с ним иначе. – Каких – таких? – спросил Ник. – В чем он провинился? В голове снова всплыло, как толстяк полз по краю пруда, булькая сочившейся изо рта кровью. Но теперь, под воздействием успокоительного, воспринималось это как давний, полузабытый ночной кошмар. – О, это интереснейший человек, – усмехнулась Ольга. – Большой ценитель молодости и красоты. Представь себе, выписывал к себе девочек, несовершеннолетних, конечно, со всего света. Из стран третьего мира, в основном. Ну и, разумеется, в частности с моей родины. – Ему же… Ему же было под пятьдесят, не меньше, – пробормотал Ник. Его снова скрутило отвращением. Только на этот раз к толстяку. Кто знает, окажись он рядом, не добавил бы от себя этому жирному борову, растлевавшему невинных детей. – Пятьдесят пять, – безмятежно отозвалась Ольга. – А знаешь, что самое любопытное? Что девочки эти очень быстро ему наскучивали и исчезали. Одна, по слухам, передознулась наркотиками, другая окончила дни в подпольном борделе в азиатской части Стамбула, третья просто пропала. Может быть, закопана где-то во дворе его шикарного дома. И это продолжалось годами, десятилетиями, дорогой мой Ник. Все знали. И никто ничего не делал. – А ты… – прошептал Ник. – Повторяю, я не народный мститель, – резко оборвала его Ольга. – Просто он был мне должен, но… Возможно, не будь этот человек так мне отвратителен, я бы вошла в его положение и повременила с получением долга. В голове у Ника снова мутилось. Мир, до сих пор бывший для него простым и ясным, местом, где добро и зло существовали отдельно друг от друга, где поступки были одномерными и всегда вызывали понятную реакцию, трескался, осыпался и вот-вот готов был обрушиться к его ногам. – А тот русский на вилле? – через силу выговорил Ник. – Тот, которого ты застрелила? – Ооо, – насмешливо протянула Ольга. – Это тоже был занятный тип. Криминальный авторитет, бандит и убийца. Состояние сколотил на торговле оружием, несовершеннолетними девушками тоже, к слову, очень интересовался. Но было у него и еще одно увлечение. Очень, знаешь ли, любил собственноручно, с особой жесткостью убивать людей, которые перешли ему дорогу. Иногда делал это прямо на глазах у их детей – ну, нравилось человеку наблюдать ужас на детском лице, чувствовал себя властелином мира. Одного конкурента связал, облил бензином и сжег заживо, другого утопил, зацементировав ноги в тазике. Разносторонняя личность. Ник не знал, что сказать. Ольга была права, он ничего не понимал в этом мире. Он больше не знал, как судить ее поступки. Да, она была убийцей, хладнокровной жестокой убийцей. Но окажись он на ее месте, бог знает, как бы он поступил с ее жертвами. Если даже сейчас ему хотелось удавить этих нелюдей собственными руками. – Им место в аду, – наконец прохрипел он. – А мне? – почти весело отозвалась Ольга. – Мне где место? На воротах ада? Хороших в этой истории нет, Ник. Я убила мальчишку – племянника русского бандита. Он ни в чем не был виноват, просто неожиданно оказался в доме. Я должна была убить тебя… Она снова опустилась на край его постели и добавила, подводя итог: – Это мой мир. Вот такой. – Но почему, почему ты в нем оказалась? – взволнованно спросил Ник. Ольга улыбнулась, наклонившись, поправила подушку под его головой, натянула на него одеяло. И Николас на мгновение снова ощутил горьковато-нежный запах ее духов, круживший ему голову на Миконосе. – Не у всех было счастливое детство с любящими родителями, – отозвалась Ольга. И тогда Ник, перехватив ее руку, сжав прохладное запястье, впервые попросил: – Расскажи!