Солнце уже перевалило за зенит и медленно ползло к краю неба. Закатные краски еще не расцветили его, но на всем вокруг лежал уже тот теплый золотистый отсвет, что всегда появляется в южных краях конце длинного ясного дня. Легкий ветер порой взметал из-под ног фонтанчики чистого мелкого песка. Море, спокойное, тоже как будто разморенное дневной жарой, и только сейчас, с дуновением вечерней прохлады, начавшее оживать, ластилось к береговой линии. В отдалении виднелись разноцветные пляжные зонтики, порой доносились отзвуки музыки. Но здесь, на частном секторе пляжа, было спокойно и тихо. Ольга лежала в шезлонге и, ниже сдвинув на лоб легкий шелковый шарф, прикрывающий лицо от слишком жарких солнечных ласк, смотрела из-од темных очков на Николаса, играющего с дочерью у воды. Малышка уже подросла и превратилась в очаровательную куколку. Каштановые волосы ее завивались мягкими непослушными локонами, аквамариновые, яркие, будто расписанные неоновыми красками, глаза пристально смотрели с загорелого личика. Брови то и дело поднимались домиком, стоило Марии увидеть очередную деталь этого необъятного и удивительного интересного мира, на которую она до сих пор не обращала внимания. А смеющиеся губы в любой момент готовы были властно искривиться, если не удавалось в ту же секунду получить желаемое. Характер у Марии был совершенно неукротимый. Она ничего не боялась, и Ольга, несмотря на то, что полностью доверяла Николасу, все равно не сводила внимательного взгляда с дочери, зная, что, если той вздумается, она бесстрашно может вбежать в воду и не останавливаться, пока ее не накроет волнами с головой, или начнет карабкаться на какую-нибудь высокую конструкцию, не думая о том, что может упасть. Больше всего Ольгу пугало то, что дочь совершенно не боялась незнакомцев. Отчаянная девчонка, не глядя на родителей, топала своими маленькими ножками к любому, кто вызвал ее интерес. Ольгу и радовала эта отвага девочки, ни разу в жизни не сталкивавшейся со злом, и страшила, т. к. ясно было, что Мария в любой момент может стать мишенью ее собственных врагов. Именно поэтому к выбору телохранителя для дочери она отнеслась с особым вниманием. Отсмотрела и забраковала множество кандидатур и, в конце концов, согласилась на человека, которого привел Иван. Ольга знала, что тот поддерживал связь с бывшими сослуживцами. Сам в свое время в молодом возрасте комиссованный из армии по ранению, он, кажется, всю жизнь жалел о том, что не смог продолжить службу, несмотря на то, что сумел и на гражданке устроить свою жизнь почти по законам военного времени. И вот теперь, зная о необходимости найти для девочки личного телохранителя, отвечающего высоким требованиям Ольги, вызвал из России своего старинного друга и однополчанина Михаила. Суровый бритый наголо мужик со зверской физиономией, быть может, смутил бы любого другого нанимателя. Но Ольга, за двадцать лет не раз убеждавшаяся в преданности Ивана, тоже не отличавшегося располагающей внешностью, отнеслась к нему благосклонно. Опытный военный, подполковник в отставке, воевавший в горячих точках и прошедший огонь и воду, кто лучше него мог бы защитить ее ребенка? Как ни удивительно, и Мария сразу признала его. Залезала к будто вырубленному из камня дядьке на колени, обнимала за шею и лопотала на своем выдуманном наречии, кажется, делясь с ним самым сокровенным. Михаил же следил за ней неотрывно и пресекал малейшую опасность. Даже сейчас, во время семейного отдыха на закрытом для посторонних пляже, он не спускал с девочки глаз, успевая одновременно оглядывать все подступы к ней. И даже если на горизонте появлялся парус яхты или силуэт катера, мгновенно напрягался и следил за судном, убеждаясь, что оно не намерено приближаться к берегу. Мария же резвилась с отцом у воды. Мягкие солнечные лучи освещали стройную фигуру Николаса. Под золотисто-загорелой кожей перекатывались сухие поджарые мускулы, черные купальные шорты ловко обхватывали бедра. Он лежал прямо на песке, опираясь на локоть, и ветер поигрывал его выгоревшими достигавшими середины шеи волосами. Ольге иногда казалось, что она могла бы до конца жизни любоваться дочерью и ее отцом и не соскучиться. Мария увлеченно строила что-то из влажного песка, а Николас помогал. Зачерпывал песок ладонью, заносил кулак над башней, и тот тонкой золотой струйкой сыпался вниз. Мария требовательно указывала на ведерко. И Николас безропотно поднимался, заходил по колено в море и зачерпывал ведерком воды. И Ольга отчего-то представлялось, какими они будут лет через пятнадцать. Маша вырастет красавицей, это уже сейчас очевидно. Она даст ей лучшее образование – Оксфорд, Кембридж, частные учителя, музыка, танцы, иностранные языки, математика, программирование – все, что девочка только пожелает. Ей никогда не придется перебиваться с хлеба на воду, жить подачками чужих людей и выцарапывать свое право на будущее. Она ни в чем не будет знать отказа, любую ее способность они будут развивать, находить для нее лучших преподавателей. Бабуля Казантакис, благодаря принадлежность к аристократическому роду сумевшая ввести свою семью в высшие круги, представит внучку Британской Королеве. Та будет расти среди детей из самых высокопоставленных семей. А, когда придет время, сможет, благодаря образованию, связям и, конечно, деньгам матери, построить блистательную карьеру. А Николас… Николас будет с гордостью смотреть на дочь, красавицу и умницу. Годы ничего не смогут сделать с ним, его природной красоты, жизнелюбия и отваги будет достаточно, чтобы одержать верх над временем. Стройный, гибкий и спортивный, как и сейчас, он будет выступать под руку с дочерью, облаченной в академическую мантию, на ее выпускном. Сам в белом костюме, с повязанным на шее платком, оттеняющим цвет его глаз. Малышка тем временем разозлилась на что-то, вскочила и принялась топтать только что построенную башню босыми ножками. Николас расхохотался и подхватил ее на руки. – Μπαμπάκα, άσε με να φύγω! – гневно вскричала она по-гречески. А затем, выкрутившись у него в руках, обернулась к Ольге и крикнула ей уже по-русски: – Мама! Ольгу поражало то, как точно девочка чувствует язык. В таком возрасте многие дети едва осваивали первые пару слов – и это на одном языке. Мария же, с которой мать говорила по-русски, а отец по-гречески, а между собой родители говорили по-английски, живо повторяла за ними звуки и отлично знала, на каком языке к кому следует обращаться. Конечно, словарный запас у нее пока был небольшой, но его вполне хватало, чтобы объяснить – а вернее, потребовать – все, что ей нужно. Ольга поднялась с шезлонга и направилась к ним. Николас осторожно поставил девочку на песок, и она помчалась к ней, раскинув ручки. Ольга поймала ее, подхватила и поцеловала, жадно вдыхая сладкий запах влажных детских волос. Николас обнял их обеих сильными руками, и в ту же секунду издали раздались величественные певучие звуки вечернего азана. Мобильный в кармане летних брюк зазвонил ровно в тот момент, когда Мария, кое-как лепеча и смешно выговаривая слова, пыталась объяснить Ольге, что папа все сделал не так и испортил ее песчаное строение. Ольга выслушала дочь до конца, улыбнувшись, сказала: – Ай-ай, нехороший папа. Заставим его построить тебе новый замок, на этот раз настоящий. – Я выстрою! – уверенно отозвался Николас, уже научившийся разбирать простейшие русские фразы. Отвечал он, правда, по-английски. – Встрою для моей принцессы самый настоящий дворец. Ты знаешь, ведь мой прадед по отцовской линии был каменщиком, у меня это в крови. Он повторил все то же по-гречески, для дочери. И когда Мария начала с интересом расспрашивать, какой будет замок, и будут ли там лошадки, Ольга, наконец, вытащила из кармана разрывавшийся телефон и ответила на звонок. – Нужно поговорить, – коротко сообщил Иван. – Появилась важная информация. * * *– Это сто процентная информация? – спросила Ольга, хмуро разглядывая фото на экране компьютера. – Разговор с Михаилом у нас был еще несколько месяцев назад. Но я не сообщал тебе, пока сам все не перепроверил, – отозвался Иван, кажется, обидевшийся, что его подозревают в недобросовестности. – Ну-ну, не заводись, – усмехнулась Ольга. – Сам понимаешь, трудно поверить в то, что он все время был так близко. Она снова и снова возвращалась глазами к фото, на которых ее хороший знакомый и многолетний партнер турок Аслан Теветоглу, сидя в инвалидной коляске, открывал благотворительный фонд помощи детям с ДЦП, присутствовал на бизнес-завтраке самых влиятельных бизнесменов Турции и здоровался за руку лично с ней, Ольгой Котовой. А следом шли другие фото, где человек по фамилии Мамедов, почти не напоминающий Аслана и носящий кликуху Алик Бакинский, молодой и движущийся на собственных ногах, сидит в сауне вместе с покойным Рябым, которому она лично снесла голову, играет в карты с еще молодым Беловым на пляже санатория в Дагомысе, и высовывается из окна вишневой девятки на оживленной Московской улице девяностых годов. И от этих снимков к горлу подкатывала тошнота. На них был запечатлен один из тех, кто на глазах у восьмилетней Ольги расправился с ее родителями, третий убийца, которого она за двадцать лет так и не смогла найти. Следом шли сканы заключения из клиники пластической хирургии в Москве, в которых в подробностях описано было, какие операции были проведены мистеру Аслану …. Изменение формы носа, скул, губ, разреза глаз. Очевидно было, что после такого хирургического вмешательства узнать человека будет практически невозможно. – Ты смотри на мелочи, – наставительно произнес Иван. – На форму пальцев, например… Вот погляди. Склонившись над экраном, он защелкал мышкой, увеличивая изображение. На экране застыл взятый крупным планом большой палец Московского бандита. Палец был вывернутый, с характерно коротким, едва доходящим до середины подушечки ногтем. Затем Иван точно так же увеличил современную фотографию, и Ольга убедилась, что у бизнесмена Аслана … ноготь на большом пальце правой руки был точно такой же. Приглядевшись к снимкам повнимательнее, она заметила и следы пластики, на которые не обращала внимания раньше. Неестественно натянутая кожа, необычная форма глаз… Это же очевидно, как она могла не догадаться? Но ей и в голову не приходило, что Аслан …, прекрасно говоривший по-турецки, может быть не коренным жителем, а изменившим внешность беглецом из ее родной страны. Алик Бакинский… Что ж, это многое объясняет. Для человека, родным языком которого является азербайджанский, выучить турецкий и бегло говорить на нем без акцента – не проблема. В глазах на мгновение потемнело, Ольгу захлестнуло гневом, отчаянием, досадой на себя за то, что не почувствовала, не поняла. Она столько лет жила только мыслью о том, чтобы отомстить уродам, убившим ее родителей, лишившим ее нормального детства, семейной любви, будущего. А оказалось, что с одним из них она жила практически бок о бок последние семь лет. Вела дела, даже советовалась порой и иногда вступала в отвлеченные полу дружеские разговоры. Он знал, кто она такая? И посмеивался про себя, понимая, что девчонка, над жизнью которой он в свое время надругался, в неведении держит его в стане союзников, хотя могла бы раздавить, как ядовитого паука. Наверное, это грело его самолюбие, тешило мысли о собственной ловкости и изворотливости. Спокойно. Нельзя поддаваться эмоциям. Сначала все проверить, убедиться, что это не подстава. И, если все окажется правдой, действовать. На секунду Ольгу ошеломила мысль, что от достижения цели ее отделяет всего лишь жалкий старик, инвалид-колясочник, избавиться от которого будет несложно. А что потом? Что она станет делать, когда ее самое главное стремление осуществится? Ладно, об этом она подумает после. – Михаила сюда, – коротко скомандовала она Ивану, стараясь не выдать голосом, в каком состоянии. Тот отрывисто бросил в рацию указание, и через две минуты в кабинет входил охранник Марии. – Рассказывай, – кивнула ему Ольга на стул возле компьютерного стола. – Знаешь этого фигуранта? – Конечно, Алик Мамедов по кличке Бакинский, – просмотрев фотографии, подтвердил Михаил. – Разыскивался за убийства с особой жестокостью, организацию разбойных нападений, незаконное хранение оружия, рэкет… А лет десять назад пропал, как в воду канул. Очень серьезные люди его искали, и никаких следов. – Эту часть можешь не рассказывать, – усмехнулась Ольга. – Одним из этих серьезных людей была я. – Ну и поговаривали, что, мол, Алик Бакинский пластику сделал, рожу себе перекроил, чтобы уж точно никто никогда его не достал. Я думал, может, брехня. А, может, и нет. Вообще многие авторитеты после девяностых, когда отмазаться от своих былых дел хотели, так поступали. – Это верно, – согласилась Ольга. Ей самой известны были такие случаи. Но как же она не догадалась, что подобным же образом мог затихариться ее третий кровный враг? – Может помните, лет десять назад убили в Москве известного пластического хирурга, Ляпина? – продолжал Михаил. – Скальпелем пырнули в живот в подъезде собственного дома. По этому делу Мамедов в разработке проходил. Было мнение, что это он Ляпина убрал, чтобы тот никому не слил, где и с какой мордой его теперь искать. Ольга кивнула. Ту историю она хорошо помнила, громкий был случай. – Ну а ты? – обратилась она к Ивану. – Ты где это все нарыл? – она кивнула на экран компьютера. – Обижаешь, Оль, у меня свои связи, – пробасил тот. – Когда Мишка мне об этой дряни обмолвился, меня как осенило – уж не тот ли это ублюдок, которого Ольга столько лет ищет. Но я ж знал, что тебе только скажи, ты его с землей сравняешь и разбираться не будешь. Поэтому навел справки, покопал, и вот. Теперь гляди, разбирайся в документах, если мне не веришь, проверяй. Но я отвечаю, это он. – Ладно, – произнесла Ольга, задумчиво глядя в экран компьютера, на котором застыла ухмыляющаяся рожа Алика, должно быть, как раз недавно уничтожившего ее маму и папу. – Работаем, мужики. Дело потребует подготовки. * * *С Ольгой что-то было не так. Николас чувствовал это всей кожей. Пускай, несмотря на прожитые почти четыре года, она во многом по-прежнему оставалась для него загадкой. Пускай он никогда не смог разгадать, какие мысли роятся у нее в голове, не отражаясь на всегда невозмутимом лице. Но понять, что женщиной, которую он любит, владеет какой-то замысел, отнимающий все ее время и силы, как физические, так и моральные, он все же был способен. Ольга доверяла ему, научилась со временем. И все же никогда не посвящала его в детали своих дел. Николас подозревал, что это не от подозрительности, что своеобразным образом она пыталась уберечь его. Возможно, считала слишком ранимым, чтобы знать правду о том, чем она занимается на повседневной основе. А, может, думала, что Николасу не стоит знать слишком много, чтобы не стать мишенью ее врагов. Такая скрытность обижала, Николасу неприятно было, что в их «семье», если так можно было ее назвать, по народному выражению брюки носит жена. И, в то же время, подспудно он понимал, что смертельно боится однажды узнать эти подробности. Боится не потому, что это сделает его потенциальной добычей, а потому, что, возможно, до сих пор так и остался наивным мальчиком из хорошей семьи, привыкшим восхищаться красотой мира и не желающим видеть его темную сторону. Так или иначе, в том, что Ольга пропадала где-то днями, а иногда и ночами, запиралась в кабинете с Иваном, бурно обсуждая что-то, часами просиживала за компьютером, изучая план какого-то здания, отправляла своих людей на разведку, а потом спешно допрашивала, грязных, воняющих какой-то едкой дрянью – по канализации они в интересующее ее здание пробирались, что ли? – во всем этом не было ничего необычного. Примерно так и выглядели со стороны ее будни. И все же сейчас происходило что-то особенное. Николас понимал это по тому, как блестели ее глаза. Он уже видел однажды такой взгляд – взгляд волка, почуявшего добычу. Взгляд хищника, уловившего запах крови и устремившегося к цели по кратчайшей дороге, с которой ничто теперь его не свернет. Это было ни Миконосе, на белой вилле, когда Ольга у него на глазах топила в ванне племянника своего врага. – Что с тобой? – спрашивал он ее, когда она лежала рядом с ним в постели, отстраненная, явно думающая о чем угодно, кроме него. И Ольга всякий раз отвечала: – Все хорошо. Просто много работы. Но я со всем разберусь, не переживай. – Чтоб она провалилась, эта твоя работа, – обычно ворчал он в такие минуты. Это было правдой. Больше всего Николас мечтал о том, чтобы бизнес Ольги, кровавый и страшный бизнес, испарился куда-нибудь и выпустил ее из своих стальных клещей. Пусть лучше они останутся нищими, пусть тяжелым трудом зарабатывают себе на хлеб, только бы не нужно было больше чувствовать себя в смертельной ловушке, каждую минуту бояться, что железная хватка ослабнет, и все, кого Ольга столько лет подминала под себя и держала в узде, ополчатся против нее. А их дочь? Сколько лет пройдет, прежде чем девочка начнет понимать, чем занимается ее мама? И как это отразится на ней? Как он сможет учить Марию жить честно, быть милосердной к людям, учить всему, во что верит сам, если она будет знать, что позволяет ей вести роскошный образ жизни? Что за все ее игрушки, за наряды и учителей, заплачено деньгами, полученными за чужое горе? – Скажи мне, ты нашла его, нашла третьего? – спросил он Ольгу как-то вечером. Мария уже спала в своей кроватке в уютной детской, которую они оборудовали ей. Отец Николаса, как и положено мальчишке, выросшему в бедной простой семье, многое умел делать руками. Рыбачил, готовил и неплохо столярничал. Уже будучи богатым и степенным человеком, он в часы досуга уходил в мастерскую и учил сына забивать гвозди, резать по дереву, выпиливать лобзиком. И Николас, вспомнив уроки отца, сам сделал для дочери колыбель, украсил спинку резными деревянными рыбами, водорослями, осьминогами. Хотелось, чтобы даже в доме девочке все напоминало о бескрайнем морском просторе, который она так любила. И первые игрушки Марии тоже были вырезаны из дерева им самим. Когда Николас заглянул в детскую, Ольга, задумавшись, стояла над кроваткой спящей дочери. Мария лежала, разметав по подушке свои коротенькие каштановые локоны, из приоткрытых губ вырывалось ровное дыхание. Ольга смотрела на нее и улыбалась. Такой, умиротворенной, ласковой, он видел ее редко и сейчас, боясь пошевелиться, любовался любимой. Сколько же в ней природной грации, как сияют в свете ночника ее удивительные шелковые золотистые волосы. Как изящно наклоняется она и как нежно целует дочь, боясь разбудить, потревожить ее покой. Но вот Ольга выпрямилась, отвернулась от кроватки, направилась к двери, и взгляд ее мгновенно изменился. И в тот момент Николас не выдержал, поймал ее в коридоре, стиснул руку и задал вопрос. Он действовал наобум, просто прикинул про себя, что ничто больше не могло бы так повлиять на Ольгу. И, как оказалось, попал в точку. – Откуда ты узнал? – с подозрением спросила она. – Догадался, – коротко бросил он и, видя, что лицо Ольги не разгладилось, едко бросил. – Что, не веришь? Будешь меня пытать, чтобы узнать правду? Или весь дом поднимешь на уши в поисках предателя, который тебя сдал? – Не говори глупости, – качнула головой Ольга. Осторожно высвободив руку, она прошла мимо него в спальню, находившуюся за стенкой от детской. Николас вошел туда вслед за ней. Ольга через голову стащила футболку, стянула вниз по ногам брюки, запахнулась в тонкий шелковый халат. Когда она была такой, теплой, домашней, нежной, в ней почти невозможно было разглядеть суровую и не знающую жалости Фараоншу. – Ты не ответишь мне? Ник прислонился спиной к двери и глядел на нее исподлобья. Ольга провела щеткой по волосам, стоя у зеркала, и, наконец, заговорила: – Хорошо, отвечу. Ты прав. Я нашла третьего. И собираюсь его убить. Стало легче? От того, как спокойно она это произносила, у Николаса кровь застыла в жилах. Ольга отложила щетку, бросила ее на комод, рядом с сидевшей на нем старинной фарфоровой куклой, и обернулась к нему. – Николай, тебе не кажется, что это объяснение несколько запоздало? Я никогда не скрывала от тебя, кто я. И ты давно знаешь, что мне не жить спокойно на земле, пока живы те, кто убил моих родителей, кто отнял у меня все. – Да, знаю, ты рассказывала мне… – подтвердил Николас. – Но я думал, что теперь все изменилось. У тебя есть я, Мария. Ты больше не та отчаянная одинокая девчонка, которой нечего терять. Показалось, будто его слова смогли пробить крохотную брешь в ее броне. Ольга моргнула, губы ее на мгновение дрогнули. И Николас решил воспользоваться моментом, метнулся к ней, стиснул руками плечи. – Я никогда не устану умолять тебя покончить со всей этой дрянью. Ольга, пойми, у нас растет дочь! Мы не можем держать ее тут, как в крепости. А пока ты рулишь своим наркотрафиком, обязательно найдутся люди, которые захотят использовать ее против тебя. Настанет день, и Мария обвинит нас в том, что мы отобрали у нее детство – так же, как те ублюдки отобрали его у тебя. Она скажет, что мы обрекли ее на ненависть и кровь, не дали ей другого выбора, и будет права. Мы теперь ответственны перед ней, мы должны прежде всего думать о ее будущем. – Николас, ты сам не представляешь, о чем просишь. Ольга вывернулась из его рук, но не отступила, взяла его голову в ладони и посмотрела прямо в глаза, пристально, не давая ускользнуть от ее жалящего взгляда. – Мы не сможем жить в Лондоне, в твоей уютной квартирке. Ни в Лондоне, ни в Париже, ни в Москве. Ни в любом другом крупном городе мира. Сколько бы сил мы ни приложили, чтобы изменить личности, какие бы классно сработанные поддельные документы не достали, все равно найдутся люди, которые узнают, кто мы. Даже пластическая операция нас не спасет, верь мне, у меня недавно был повод в этом убедиться. Если бы я даже согласилась на твой безумный план, нам пришлось бы уехать в самый дальний уголок мира. Куда-нибудь в Новую Зеландию, и лучше в деревню. Сидеть там тише воды, ниже травы. И все равно каждый день бояться, что нас вычислят, найдут и убьют. Такого будущего ты хочешь для своей дочери? – Да, – не раздумывая бросил Николас. – Да, это лучше, чем… – И с твоей любимой мамочкой ты тоже никогда не сможешь больше увидеться. Ты понимаешь это, Николай? Мы должны будем разорвать все связи, все без исключения. Только так у нас появится хотя бы призрачный шанс. Николас помедлил с ответом, с трудом сглотнул и отозвался, будто очертя голову бросился со скалистого выступа в море: – Хорошо. Я согласен. Пусть так. Ольга молча смотрела на него, недоверчиво покачивая головой. И Николасу казалось, что что-то менялось в ее глазах, теплело, оттаивало. Может быть, это была лишь игра неверного света тусклой лампы на ночном столике. Может быть, ему просто хотелось верить, что он смог, наконец, до нее достучатся. Но, когда Ольга, вздохнув, произнесла вдруг: «Будь по-твоему!», Николас ни на секунду не засомневался, что она говорит искренне. Его захлестнуло волной противоречивых чувств – восторгом от того, что Ольга все-таки согласилось, неизбежным волнением перед скорыми переменами, предвкушением того, что исчезнет эта тяжесть, давившая ему на плечи с тех самых пор, как он принял решение и остался с Ольгой. Они будут свободны, по-настоящему свободны. Он не испытывал этого азарта свободы, легкости и беспечности с той минуты, когда в последний раз летел на серфе, у берегов Миконоса, ловя волну и ежась от морских брызг на разгоряченной коже. Он рванулся к Ольге, словно все это время какие-то невидимые силы удерживали его, не давая к ней прикоснуться. Наткнулся на комод, тот дрогнул, что-то посыпалось на пол. Николас, не обращая внимания, схватил Ольгу в охапку, прижал к груди, из которой рвалось бешено колотящееся сердце. – Постой, Николай, постой, – смятенная его натиском, Ольга пыталась сказать еще что-то. – Я согласилась отказаться от своей жизни. Но у меня есть условие. – Все, что угодно, – шептал Николас, опрокидывая ее на кровать. Шелковый халат распахнулся, он прижался ртом к гладкой коже, пахнущей миндалем, вздрогнул, когда губы ощутили неровность в том месте, где плечо Ольги пересекал шрам. – Я должна уничтожить третьего, – выговорила Ольга, сквозь сбившееся дыхание. – И ты не станешь мне мешать. Я шла к этому всю жизнь, я не могу сейчас повернуть назад. Я убью его, а после – все, как ты хочешь. Мы уедем и никогда больше не вернемся. – Нет… Внутри толкнулось тревожное предчувствие. Ощущение было мимолетное, и будь Николас спокойнее в тот момент, но сумел бы ухватить его, удержать. И, кто знает, может быть, убедить Ольгу бросить все сейчас же, отказаться от этого последнего акта мести. Но он дурел от запаха ее кожи, от шелковистой нежности под губами, пропускал пальцы сквозь гладкие волосы, слышал хриплое «Николай» и совершенно терял голову. – Не нужно… Черт с ним, пусть живет… Уедем сейчас же… Завтра… – Николас, ты слишком многого требуешь, – бросила Ольга, теснее прижимаясь к нему, хватанула зубами за шею и тут же успокоила занывшую кожу поцелуями. И краем сознания Николас понял, что больше на уступки она не пойдет. Нельзя давить, нельзя… Она и так только что согласилась на беспрецедентный шаг. Может быть, после… Он сумеет ее отговорить… – Тогда я пойду с тобой… Я не отпущу тебя одну… – пообещал он. И почувствовал, как Ольга вздрогнула под ним. Впрочем, может быть, это тело ее прошила волна наслаждения. А когда он проснулся утром, ее не было. На пахнущей миндалем подушке остался золотистый волос. На кресле, возле кровати, лежал сброшенный шелковый халат. У комода валялась упавшая вчера ночью кукла. Николас, выбравшись из постели, поднял ее и прицокнул языком, заметив пересекавшую фарфоровое личико трещину. Ольга расстроится… Ничего, он постарается починить. На худой конец, найдет мастера, который исправит поломку. Умывшись, Николас прошел в детскую, где няня кормила проснувшуюся Марию. Перемазанная йогуртом малышка подскочила из-за стола и бросилась к нему. Николас подхватил ее на руки и подкинул в воздух. – Чем сегодня будешь заниматься, принцесса? Мария задумалась, уморительно сдвинув темные бровки, и, наконец, выдала: – Море. – Хочешь на море? Купаться будем? Хорошо. Только маму дождемся, договорились? – Мама, – важно кивнула девочка. – Скоро придет, – заверил Николас. – Час – два, не больше. Подумай пока, какой купальник хочешь надеть. Но Ольга не вернулась. Ни через несколько часов, ни к вечеру, ни на следующий день.