– Я твой паспорт в кабинет отнесла. Кадровичка попозже придет, оформит тебя. У нас зарплата белая, мы закон не нарушаем. – Ладно. Ирка, старшая смены, поправила узорчатую скатерть на низком столе, взбила валявшиеся на диванчике подушки с восточным узором. Кивнула Оле: – Пыль протри вон там. И пока Оля пушистой щеткой смахивала невидимые соринки со свешивавшихся с потолка разноцветных плафонов, просочилась между столиками к большому, во всю стену, окну, нырнула под тяжелую вышитую занавеску и прилипла носом к стеклу. Оля, приподнявшись на цыпочки, орудовала щеткой, чутко прислушиваясь к происходящему за стенами Чайханы. Ресторан находился в центре Москвы, и даже в такой ранний час в зале, несмотря на толстые стены, стоял приглушенный гул трафика. Но вот стало слышно, как из общей массы звуков выделился рокот мотора приближавшегося автомобиля. Это значит на парковку ресторана въезжала машина. Ирка тем временем пискнула, выскочила из-за занавески и припустила к выходу из обеденного зала. – Ты куда? – окликнула ее Оля. – Порох приехал, – ответила та, обернувшись на бегу. – Он отдельный кабинет на утро заказывал. – Мм… А кто это такой? Какая-то важная птица? – спросила Оля. Ирка остановилась, досадуя на неосведомленность новой официантки, из-за которой теперь вынуждена была задержаться. – Ну, Порох, – нетерпеливо объяснила она. – Прохоров… Вячеслав, кажется. Авторитет, сечешь? Бабок немеряно. И не жадный, чаевые всегда дает – офигеешь. Побегу быстрее обслужить, а то Элька перехватит. – Стой! – негромко бросила ей вслед Оля, но Ирка уже выскочила в коридор. Оля проработала тут всего два дня, еще даже оформиться в штат не успела. Собственно, в те времена с этим не спешили – работай пока, а документы как-нибудь потом донесешь. Но Ирка, тоже официантка, успела ей чем-то приглянуться. То ли живостью характера, незлобливостью и способностью никогда не унывать, то ли тем, что копной курчавых каштановых волос и быстрыми темными глазами напоминала Машку. Бедную Машку, которой не было в живых уже полтора года. И сейчас Оля, повинуясь порыву, вылетела из зала вслед за ней, нагнала Ирку в коридоре и ухватила за руку. – Стой! – Ты что? – обернулась та. – Дура, говорят тебе, чаевые!.. Оля, не слушая, толкнула ее в сторону, поволокла к кухне. У входа уже зашумели. Раздался веселый, такой знакомый ей голос: – А что это нас не встречает никто? Ирка попыталась вывернуться, и Оля, сделав ногой подсечку, повалила ее на пол, и сама рухнула сверху. И в ту же секунду со стороны входа в ресторан прогремел взрыв. Грохнуло так, что в ушах сначала зазвенело, а затем повисла ватная тишина, сквозь которую, как сквозь толщу воды, слабо доносились приглушенные звуки. Дрогнули, будто подпрыгнули, толстые каменные стены, задребезжали, выбитые волной, оконные стекла. С потолка посыпалась штукатурка, тяжело упал прямо рядом с распростертыми на полу Олей и Иркой обломок деревянного карниза. Все вокруг заволокло серой бетонной пылью. И только слышно было, как будто вдалеке визжат работники кухни и другие официантки. Оля, оглушенная взрывом, откатилась в сторону. Ирка, приподнявшись с пола, обалдело таращилась на нее и беззвучно шевелила губами. «Наверно, спрашивает что-то, а я не слышу», – сообразила Оля. «Что это?» – прочитала она по губам. И, не различая собственного голоса, ответила: – Взорвали твоего Пороха. – А ты? Откуда ты знала?.. Прорвался сквозь вату в ушах тонкий Иркин голос. И Оля, усмехнувшись, бросила: – Интуиция. Кликуха его мне не понравилась – опасная. Она перекатилась на живот. Сначала поднялась на четвереньки, осторожно помотала головой. Нужно было спешить. Еще пара минут, и на улице раздастся вой сирен. Работники очухаются, начнут звонить ментам, разбираться… Оля, держась за стену, нетвердо поднялась. Замусоренный пол уходил из-под ног, вздымался волнами. Оставив позади хватающую ртом воздух Ирку, она устремилась туда, где прогремел взрыв. В самый его эпицентр, в помещение у входа в ресторан, где некогда располагался гардероб, и откуда сейчас валили клубы дыма и поднятой пыли. В чаду и копоти невозможно было почти ничего разглядеть. Оля сорвала с головы форменную тюбетейку, прикрыла ею рот и нос. Кашляя, отплевываясь от мелкого мусора, пригнулась, снова опустилась на четвереньки. Вот оно – развороченное тело «дяди Славы». Вывернутая под неестественным углом нога, окровавленный осколок кости, торчащий из продранного рукава пиджака, то, что осталось от узкого носатого лица с глубокими складками возле рта. «Это тебе за Машку, урод! И за меня… За любимую доченьку твоего дорогого друга Фараона, которую ты решил ограбить и кинуть». Чуть ближе к коридору, ведущему в обеденный зал, – его новый телохранитель и шофер. Гора мышц, увенчанная бритой головой. «Прости, ничего личного! Но ты знал, на что идешь, когда нанимался на работу к Пороху». Впрочем, этого, кажется, зацепило меньше, возможно, он был еще жив, просто контужен. Оля шарила руками по полу, пытаясь в обломках разлетевшейся мебели, в осколках выбитого стекла и мусоре отыскать то, что ей было нужно. Счет шел на минуты. Еще мгновение – и нагрянет милиция. Наконец, ее пальцы наткнулись на гладкую прохладную поверхность. Оля нащупала маленькую ручку, рванула на себя. Тело Пороха дернулось, навалилось на нее. И Оля, отплевываясь от тошнотворного запаха крови и обожженной плоти, выдернула из-под него аккуратный черный дипломат. И в ту же секунду из клубов дыма и пыли возникла физиономия Витька. – Нашла? – Да, – коротко отозвалась она, сунула ему дипломат и скомандовала. – Вали, быстро. – А ты? – сдвинув русые брови спросил тот. И она бы рванула вместе с ним, если бы не чертов паспорт. Кто бы там смог в деталях описать официантку, проработавшую всего два дня? Но сегодня с утра Ирка прицепилась – давай документы, нужно отдать на оформление. И Оля, зная, что с минуты на минуту все начнется, не решилась возражать и тем самым привлекать к себе излишнее внимание. Теперь паспорт лежал где-то там, в отделе кадров, будто специально в подарок ментам, которые будут расследовать дело. – Я следом. Не ждите, встретимся на хате. Витек исчез, а сама Оля сбежать не успела. Пока забегала в отдел кадров, пока рылась на заваленном бумагами столе, пока прятала найденный паспорт во внутренний карман, в поврежденное взрывом здание Чайханы нагрянула милиция. Выход перекрыли, помещение у входа, где сработало взрывное устройство, заняли оперативники. Оля слышала. Как один из них, вертя в обтянутых резиновыми перчатками пальцах осколки взрывчатки, протянул: – Профессионал работал. И усмехнулась про себя: «Ты даже не представляешь, какой». В обеденном зале разместились следователи, вызывали всех членов персонала по одному и допрашивали. И Оля все отчетливее понимала – ей не уйти. Она новенькая, устроилась всего два дня назад. К тому же мгновенно всплывет ее судимость и то, что ее выпустили по УДО. Ее сразу же возьмут в разработку. Тем более, как только выяснится, что прошлое дело, по которому она проходила, тоже было связано с Порохом. В памяти всплыла постная рожа того психа. Как там его звали? Олег Рогов? Он еще утверждал, будто она должна помнить его по сборной. Вот только Оля его совершенно не помнила, мало ли их было, не обезображенных интеллектом тестостероновых кретинов, пытавшихся подкатить к девчонке. И что им от нее было надо? Его же однако крепко зацепило, раз он чуть ли не жизненной целью выбрал поквитаться с ней. Оля искренне не могла понять, чего он так к ней прицепился. Подумаешь, врезала пару раз, что здесь такого? Почему же он не может ее забыть? И только недавно ей вдруг пришла в голову странная мысль – а что, если я красивая? По-настоящему красивая, такая, что западет в душу, и нет спасения. Собственное отражение в зеркале, впрочем, эту мысль отметало. Оля, как все дети, выросшие в нелюбви, не могла объективно оценить свою внешность и считала себя совершенно обычной, ничем не примечательной простушкой. Как бы там ни было, Олеженька Рогов за эти полтора года, что она отдыхала в колонии для несовершеннолетних, наверняка не бил баклуши. По нему сразу видно, что мальчик старательный до маниакальности. Уже, наверное, до следователя дослужился. Не дай бог прознает про ее дело, вцепится, как пиявка. И уж он-то все выкопает, он еще и застреленного на охоте Рябого на нее повесит. Оля свернула в закуток за кухней, сунулась в подсобку. Ведра, швабры, бутылки с чистящим средством… Может, тут пересидеть? Нет, не выйдет, найдут… И в этот момент кто-то тихонько окликнул ее сзади: – Эй! Обернувшись, она увидела Ирку. Та выглядывала из-за соседней неприметной двери и делала Оле какие-то замысловатые знаки. Оглядевшись по сторонам, Оля шмыгнула за ней. – Что тебе? – Здесь проход. И дверь есть на задний двор, к мусорным бакам. Если выскочишь незаметно, можно дворами уйти. – Что ж до сих пор никто не выскочил? – с подозрением спросила Оля. – А ключи только у меня есть, – хвастливо заявила Ирка. – Никто ж не хотел брать на себя почетную обязанность мусор выносить. А я знала, что мне эта помоечная повинность однажды пригодиться, – она рассмеялась и добавила серьезно. – К тому же, остальным-то бояться нечего. – А мне есть чего? – подняла бровь Оля. – А у тебя, – Ирка подмигнула ей, – интуиция. Она прошла вперед по коридору, осторожно, чтобы не шуметь, провернула ключ в замочной скважине, и дверь на задний двор, тихонько скрипнув, приоткрылась. – Давай, беги, – кивнула на образовавшуюся щель Ирка. – И спасибо! Должно быть, воображение у девушки было богатое, и она хорошо представила себе, как лежала бы сейчас, бездыханная, с оторванными конечностями и раздробленным черепом, рядом с Порохом, если бы Оля, поддавшись порыву, не остановила ее в коридоре и не отволокла от места, где через несколько секунд сработало взрывное устройство. Оля толкнула дверь и уже на пороге обернулась. – Если тебя спросят, где новенькая официантка, что ты ответишь? Ирка состроила невинную улыбочку и сладким голосом отозвалась: – Правду, чистую правду! Скажу, что эта ленивая сучка два дня отработала, а на третий не вышла – не понравилось ей у нас. И как же ее звали… – Она наморщила круглый лоб и картинно возвела глаза к потолку. – Надя, кажется? Комарова? Да, точно! Ольга негромко рассмеялась и отозвалась: – Феноменальная память! Та самая интуиция, над которой иронизировала ее недолгая коллега, подсказывала ей, что если на это дело действительно каким-то образом выйдет Рогов, он «разглядит» ее приметы, даже если Ирка наделит мифическую Надю Комарову низким ростом, тридцатью килограммами лишнего веса и волосами цвета воронова крыла, а остальной персонал Чайханы это подтвердит. Ну да можно и подстраховаться, вдруг сработает. Дверь черного хода, тихо чавкнув, закрылась за ней, в замке провернулся ключ, и Оля, пригнувшись, перебежала узкий открытый участок двора, присела за вонючим мусорным баком, огляделась. Через двор, тряся объемистым пузом, бежал по направлению к зданию ресторана милиционер. В последний раз затянулся сигаретой, стрельнул бычком в направлении мусорки, едва не попав в Олю, и, не заметив ее, потрусил в обход здания, к дверям. Оля, переведя дыхание, высунулась из-за бака и юрко скользнула прочь. Перемахнула через низкую, символическую ограду, отделявшую ресторанный дворик от улицы, и бросилась в переулок. На ходу, содрала с себя узорчатую этническую рубаху – ресторанную униформу, под которую нарочно надела черную водолазку. Шаровары, правда, пришлось оставить, ну да ладно, сделаем вид, что так модно. В подворотне две бабки – одна с матерчатой сумкой на колесиках, другая в шляпке с напомаженными губами – охая, обсуждали прогремевший по соседству взрыв. – Наверно, духовка взорвалась, – твердила одна. – Эти богачи сами деньги гребут, а на всем экономят. Откупились от пожарной инспекции – и ладно. – Не говорите глупостей, милочка, – возражала та, что в шляпке. – Это наверняка теракт. Чеченцы! На Олю обе они даже не обернулись, и та, пройдя дворами, как и сказала Ирка, вышла к входу в метро. * * *Витек, друг детства, соседский мальчишка, у которого Оля пряталась, когда обстановка дома становилась совсем уж невыносимой, снова появился в ее жизни неожиданно. Оля тогда еще находилась в колонии для несовершеннолетних, куда попала после ареста и суда. Срок ей назначили небольшой – за незаконное хранение оружия. И потому, несмотря на то, что Оле в заключении уже исполнилось восемнадцать, во взрослую тюрьму ее не переводили. Досидеть оставалось всего полгода. Начальница колонии, суровая тетка, отличавшаяся, несмотря на норов и брутальную внешность, странной бабьей душевностью, считала, что ее подопечные обязательно должны быть постоянно чем-нибудь заняты, чтобы не оставалось времени на дурацкие идеи. И потому на территории колонии работало множество кружков – рукоделие, любительский театр, хор, спортивная секция. К родительским дням, которые объявлялись в колонии каждые три месяца, готовились самодеятельные концерты на добровольно-принудительной основе. Оля, как могла, пыталась избегать участия в этих мероприятиях, но полностью саботировать подготовку к торжеству не удавалось. И потому, не желая кривляться на сцене перед залом, в котором все равно не будет никого, приехавшего к ней, Оля брала на себя функции режиссера. Руководила репетициями, следила за оформлением помещения. Когда наступал родительский день, ее товарки обычно еще с утра приклеивались к окнам, всматривались в проходившие на территорию фигуры, пытаясь распознать в смутных далеких силуэтах родных и близких. Оля же этот ритуал игнорировала. К ней никто не приезжал. Да она и не ждала. Тетка Людмила скупо дала показания в суде, все еще со страхом поглядывая на Олю, и больше в ее жизни не появлялась. Тренер по сборной показал, что знал Олю целеустремленной и сильной, что ее ждала прекрасная спортивная карьера, но увы, не сложилось, и такое калечащее психику в столь юном возрасте разочарование стоило бы принять во внимание и признать смягчающим вину фактором. «Оленька просто запуталась, не смогла найти свою дорогу», – говорил он. Однако навестить ее после осуждения так ни разу и не приехал. Должно быть, решил, что свой долг по отношению к недавней подопечной, выполнил. Единственный человек, которого она хотела бы видеть, Машка, ближайшая подруга, почти сестра, навсегда осталась там, на заплеванном асфальте, с отразившимся в остановившихся глазах весенним небом. А кроме нее у Оли никого не было. Порой, склонившись над дребезжащей машинкой в цеху, где малолетние преступницы шили рабочие телогрейки, чтобы скорее встать на путь исправления, Оля задумывалась о том, почему ее жизнь сложилась именно так. Что стало отправной точкой? Ранение, лишившее ее надежды на так блестяще складывавшуюся спортивную карьеру? Приход в больницу «дяди Славы» Пороха с его завиральными речами? Или тот золотой солнечный день, самый счастливый в ее недолгой детской жизни, обернувшийся самым страшным, самым черным кошмаром? Могло ли все быть иначе? Может быть, нужно было в какой-то момент остановиться, свернуть не налево, а направо? И Машка, любимая Машка осталась бы жива? А что, если еще не поздно все исправить? Да, Машку не вернуть, но ведь можно попытаться устроить свое будущее так, чтобы из-за нее никто больше не погиб… Но как? Что ей делать после выхода из колонии? Она ведь умеет только легко сносить чудовищные физические перегрузки и стрелять без промаха. Она знает только то, как устроен преступный бизнес, каким неписанным законам он подчиняется, каким схемам следует. И единственный капитал, который у нее есть, это сведения о темных делишках множества крупных фигур, как криминальных элементов, так и государственных чиновников (насмотрелась и наслушалась во время работы на Пороха). С таким багажом не очень-то далеко уйдешь по честной дорожке. Немного денег у нее есть, должны лежать в ячейке камеры хранения. После освобождения надо будет разузнать, живы ли еще Машкины мать и бабка, помочь им. А на оставшееся, может быть, пройти какие-то курсы, хоть маникюра. Получить профессию, попробовать начать все сначала. Но всякий раз, когда Оля задумывалась о будущем, перед глазами всплывали лица тех выродков, что лишили ее родителей. С одним она поквиталась, но ведь их осталось еще двое. И что, позволить им кайфовать где-то там, простить хрипящую на полу маму, простить прошитое пулями тело отца? И собственную загубленную жизнь? Это вообще возможно? Неделю назад Оле исполнилось восемнадцать. Утром, на построении, начальница колонии скупо поздравила ее, девчонки вяло поаплодировали, и больше о дате никто не вспоминал. И Оля не могла отделаться от мыслей – а как совершеннолетие проходит у нормальных людей? Наверное, в кругу любящей семьи, среди друзей. С поздравлениями, подарками, тортом со свечами. Наверное, у кого-то это один из самых главных праздников в жизни. А у нее – вот так. Спасибо, что на взрослую зону решили не переводить. В ближайшую к дню рождения субботу был назначен родительский день. Оля, как обычно никого не ожидая, утром по-быстрому провела репетицию праздничного концерта и собиралась уже улечься на свою койку и воспользоваться редким случаем полежать в тишине, пока остальные будут общаться с родней, когда явившаяся служащая в синей форме гаркнула: – Котова! Чего развалилась, не на пляже! Поднимайся, к тебе приехали. Приехали? К ней? Но кто? Первый радостный порыв тут же сменился подозрением. Очередной дядя Слава явился, чтобы использовать ее в своих махинациях? Что ж, теперь она стреляная, развести ее во второй раз будет не так просто. Но чего Оля не ожидала совершенно, так это того, что увидит во дворе, перед входом в барак, молодого парня, высокого, стройного, со смешно топорщившимся русым ежиком волос на голове, с лукавым взглядом чуть прищуренных глаз. Он стоял, спрятав левую руку под куртку, любопытным взглядом оглядывался по сторонам, а Олю, появившуюся на крыльце не замечал. Потом дернул плечами и ладонью стряхнул с волос сыпавшийся с неба мелкий снег – притом сделал это таким знакомым движением, что Оля, не сдержавшись, охнула: – Витька? И вот тогда он взглянул на нее, широко улыбнулся и, распахнув куртку, достал из-под нее букет разноцветных тюльпанов. Таких сочных и ярких на фоне окружающей серости, что, глядя на них, хотелось зажмуриться. – С днем рождения, Олька, – смущаясь, буркнул Витек и сунул букет ей в руки. Оля уткнулась в тюльпаны лицом. От них пахло не обычным цветочным запахом – сладким и приторным, а свежей зеленью, талой водой, весной и свободой. Это были первые в ее жизни цветы. – Как ты нашел меня? – спросила она после, когда они сидели, забившись в пустынный уголок общего корпуса. Все утащились на концерт, который как раз шел в актовом зале, а Оля решила, что все, что от нее требовалось, она уже сделала, и может провести это время с впервые приехавшим к ней за все время заключения гостем. – Пф, – фыркнул Витька. – Да ведь ты легенда. О тебе вся Москва говорит? – Чего? – недоверчиво протянула Оля. – Ну не вся, конечно, – смутился Витька. – Но… ты понимаешь… в определенных кругах. Все знают, что Порох слил девчонку, которая ходила у него в телохранителях. Вот, значит, как. Что ж, она почти и не сомневалась, что тот глупый арест был делом рук Пороха. Сука… Это на его совести Машкина смерть… – В каких кругах? – через силу усмехнулась она, сглотнув набежавшую горечь. – Я думала, ты, Витька, уже доктор. – Не, из учаги я вылетел, – отмахнулся Витек. – Но кстати заштопать, если надо, уколоть, в чувство привести, могу, если требуется. А это, сама понимаешь, ценное качество. Не всегда же в больничку можно обратиться. Значит, и Витька свернул не туда. Это ведь было ожидаемо – еще когда он пацаном сбывал краденую технику на Горбушке. Но почему-то хотелось думать, что хотя бы у него все сложится нормально, мирно. А, впрочем, какая разница. Главное, он приехал. Приехал к ней. Единственный человек в мире, который вспомнил о ней, разыскал, поздравил с днем рождения. Оля чувствовала, как внутри поднимается несвойственная ей сентиментальность. И даже, чем черт не шутит, какая-то горькая нежность к этому парню, который знал ее еще девчонкой. В те годы, когда все еще было впереди. Когда она могла стать выдающейся биатлонисткой, звездой отечественного спорта. Когда все еще были живы. Нет, не все, родителей уже не было. Но ее руки еще не были замараны кровью, и Машка еще не лежала на асфальте, раскинув руки навстречу холодному небу. Хотелось протянуть руку и провести ладонью по влажному от растаявшего снега ежику его волос. Ощутить, как они колко гладят кожу. Потрогать тонкую кожу на виске, под которой бьется голубая жилка. Коснуться обветренных губ. Ведь может в ее жизни тоже быть что-то такое, что бывает у всех девчонок восемнадцати лет? Она молода, не уродина, и к ней приехал парень, который думал о ней… – Послушай, Олька, я чего и приехал, – начал Витек. И Оля опустила уже потянувшуюся к нему руку, сжала пальцы в кулак. – У нас неплохая команда подобралась. Ну, бригада, понимаешь? Ты кое-кого по детству знаешь – ну, там, меня, Косого, Черепа – помнишь, был такой чел с улицы Строителей? Ну вот… Еще там несколько человек. Нормально так работаем, крышуем пару точек. Но нам… как бы это… размаху не хватает. Да и, честно тебе скажу, ума. Пацаны нормальные, грамотные, но ни разу не Эйнштейны. – И вы решили пригласить меня, – понимающе кивнула Оля. – Чтоб я была вашим мозговым центром, да еще со своим опытом и знакомствами открыла вам вход в высшие криминальные круги. Внутри поднималась едкая обида, но Оля усилием воли задавила ее. Чушь! Она и не ждала ничего другого. И времени ни на какие сопли у нее нет. Надо думать, что она будет делать, когда выберется отсюда. Как отплатит Пороху за смерть Машки, да и не сможет ли поиметь что-нибудь с заботливого дяди Славы, намеревавшегося наложить лапищу на мифические бабки ее отца. А ведь это тема интересная… Вспомнить только его терки с чиновниками и депутатами. С тем жирным, например, которого она приложила дулом в висок. Если ей не изменяет память, Порох вместе с господином Красносельцевым, крупным чиновником, пополам владели компанией грузоперевозок. И именно господин Красносельцев со своим министерским положением выписывал разрешения, благодаря которым их с Порохом грузовики ввозили в Москву сырье для героина под видом медицинских препаратов. Порох, отправляясь на встречи с ними, всегда брал с собой черный чемоданчик с сейфовым замком, а в подпитии шутил, что дипломатик этот будет пострашнее красной кнопки из Пентагона. Попади он в чужие руки – и такое начнется. Чуть ли не всю государственную верхушку укатать можно. Так, так… Витек что-то там балаболил про ее недюжинные таланты, и Ольга резко перебила его: – Хорош трещать! Давай, расскажи мне, кто у вас в группе, кто чего стоит, что умеет. И Витек начал перечислять: – Ну вот я, как и говорил, заштопать кого могу, если надо после дела. Косой – он спереть может, что угодно. Руки золотые. Череп по тачкам мастер. Ванюта – вообще крутой чел, в спецназе служил. Может из любого охотничьего ружья ствол с глушаком собрать. Есть еще Карась – у него в ментовке завязки. Ольга слушала его, кивая. В голове начинал вырисовываться план. И когда Витек закончил, заявила: – Слушай сюда, Витька. Найдешь в Москве рестик Чайхана, адрес я скажу. Покрутишься вокруг, узнаешь, не нужны ли охранники. Как вакансия освободится – а она освободится, рано или поздно, – устроишься туда. – Зачем? – захлопал глазами Витек. – Слушай, друг, ты сам говорил, что ты не мозг? Вот и не лезь, куда не надо, а слушай, что умные говорят. Все узнаешь в свое время. Я освобождаюсь в сентябре, если ничего не случится. К тому времени, чтоб все было, понял меня? И с Иваном твоим мне надо будет потолковать. Усек? Витька закивал, глядя на Олю с невольным уважением. Тут двери актового зала распахнулись, наружу хлынула возбужденная представлением толпа, и больше уже ни о чем серьезном говорить было нельзя. В следующий раз Оля увидела Витьку через полгода, на вокзале в Москве, когда сошла с поезда, что привез ее обратно в мирную жизнь. После вони плацкартного вагона приятно было вдохнуть прохладный сентябрьский воздух, сладковато пахнущий осенней листвой и – едва заметно – дымом. Да и взглянуть на загорелую лисью физиономию Витьки, широко улыбавшегося ей, что кривить душой, тоже было приятно. Он сгреб ее в охапку на перроне, обнял, расцеловал в обе щеке, будто нечаянно задержавшись губами возле уха. Как будто бы и правда ждал, как будто бы встречал не будущую подельницу, а любимую девушку. А, может, и действительно ждал, – усмехнулась про себя Оля. Ясно ведь было, что крупные дела и по-настоящему большие бабки они смогут зашибать только вместе с ней. Витька повез ее к себе, и Оля на мгновение напряглась, решив, что окажется в ненавистном доме, где прошло ее детство. Но выяснилось, что Витька снимал однокомнатную конуру в другом районе. – Все дела завтра, все завтра, – настойчиво твердил он, усаживая ее за кухонный стол и забрасывая пельмени из пачки в кастрюлю. – Сегодня только жрать и спать. Тебе сил набираться надо. И от этой дурацкой неловкой заботы на душе странно теплело. Поев, Оля отправилась в ванную и часа полтора отмокала, впервые за полтора года наслаждаясь горячей водой и возможностью помыться наедине с собой. А когда она вышла, замотанная в простыню, Витька, приглушив звук в телевизоре, поднялся с дивана ей навстречу, протянул руки, прижал к себе. Сердце его дробно стучало ей в грудную клетку. – Ты че, Витек, попутал? Руки убрал! – прикрикнула на него Оля. Но он торопливо зашептал, жадно скользя губами по коже: – Ну что ты, Олька, что ты? У тебя разве есть кто-нибудь? И у меня никого… Ты же мне с детства… Я ж тебя так ждал… Девчонка моя… Оля знала цену этим его признаниям. И сама понимала, что не влюблена в Витьку – по крайней мере, то, что она испытывала к нему, было совсем не похоже на то, что описывали девки в колонии после отбоя. Но все же он был единственный человек на всей земле, кто был хоть как-то близок ей. Единственный, кто помнил ее другой. С кем можно было поговорить, вспомнить о прошлом, посмеяться над тем, какими они были. Обнимать его, вдыхать запах его волос, прикасаться губами к колючему подбородку – было все равно, что возвращаться в то далекое время, когда все еще могло сложиться иначе. Когда не умерли еще надежды и мечты на долгую счастливую жизнь. А, может, ей просто хотелось верить, что и ее, подкидыша, никому не нужную сироту, нахлебницу, неудачницу, ту, по чьей вине погибла Машка, тоже можно любить. Хоть чуть-чуть, хоть несколько минут, пока длятся торопливые судорожные объятия. Притвориться, что и в ее жизни возможно что-то простое, легкое, нежное, без примеси кровавой вони и порохового смрада. И Оля, теснее прижавшись к Витьку, сама поцеловала его. План, как расквитаться с Порохом и одновременно устроить свое будущее, Ольга разработала еще в колонии. До выхода оставалось полгода, и этого времени вполне хватило, чтобы обдумать детали. Конечно, можно было просто напасть на Пороха – она ведь хорошо знала основные маршруты его передвижений по городу. Но ушлый дядя Слава наверняка уже разжился новой охраной. К тому же, что даст подобное нападение? Даже если Пороха они грохнут, им это никакой пользы не принесет. Нет, отобрать у него все, занять его место – вот, что могло стать справедливым ответом на все происки этого мнимого дружка отца. И Ольга знала, как это сделать. Витькина шайка – назвать группировкой или бригадой эту плохо организованную ораву необстрелянных сопливых мальчишек у Оли язык не поворачивался – в целом, неплохо ее приняла. Трое-четверо помнили Ольку Котову, бесстрашную девчонку, которая вместе с пацанами лазала по стройкам и сигала в снег с гаражей, по детству. Другие, уже потершиеся в криминальных кругах, наслышаны были о бывшей биатлонистке, что ездила на стрелки с Порохом и по слухам являлась его телохранителем. Толян, низкорослый парень с плохими зубами, тоже уже успевший отмотать срок по малолетке, попытался было вякнуть что-то о том, что баба ему не указ. И Ольга, благодаря работавшим на территории колонии спортивным секциям, не потерявшая форму в заключении, быстро привела его в чувство, применив болевой прием. Толян, вжатый мордой в стену, скулил и извивался, пытаясь выдернуть из захвата заломленную за спину руку. Оля же, не выпуская его, обратилась к остальным, собравшимся на хате, куда Витек привел ее знакомиться: – Еще у кого-то вопросы есть? Ее будущие бойцы загудели. – Да че ты, Оль, – пробасил Косой (очков с одним заклеенным стеклом, как в детстве, он больше не носил, но кликуха осталась). – Мы ж все тебя уважаем, отвечаю. Эт Толян так просто, не подумавши. Ольга отпустила изнывшегося Толяна и окинула взглядом собравшихся в комнате парней. Не бог весть какой материал. Но выбирать не приходится, придется сколачивать банду из того, что есть. – А теперь слушайте меня, – начала она. – Вы не бригада, а кучка дерьма. Из вас стрелять умеет хоть кто-то? А драться? По-настоящему драться, так, чтобы справиться с профессионалом? Вас всех положат на первом же деле. Парни зароптали. А Витек, сделав жест рукой, призывая к тишине, спросил: – А конкретные предложения у тебя будут? Или ты только ругаться умеешь? – Будут, – хмыкнула Оля. – С завтрашнего дня… Хотя почему с завтрашнего, с сегодняшнего, время еще есть, вы все начинаете регулярно посещать качалку. И секцию единоборств. Стрелять я научу, но нужны воздушки. – Воздушки? – презрительно фыркнул Карась. – Воздушки, – кивнула Ольга. – Тратить боевые патроны на ваши рукожопые упражнения я не дам. Продолжая говорить, она обводила глазами комнату, чтобы убедиться, что все ее слушают. И вдруг встретилась взглядом с парнем, который сидел на корточках у противоположной стены и на ее речь усмехался – не то скептически, не то одобрительно. Понять, что именно таится в его усмешке, было трудно, т. к. лицо парня было изуродовано багровым шрамом от ожога. Кожа в этом месте запеклась, стянулась, и оттого мимика у него выходила странная, зловещая, если быть честной. Ольга вспомнила, Витек, знакомя их, назвал парня Иваном. Это, должно быть, тот, что служил в спецназе. Единственный годный человек в этой их команде мечты. Надо будет присмотреться к нему получше. – Я чет не пойму, – снова встрял Толян, все еще потиравший саднящую руку, – а на хрена нам весь этот гемор? Витек говорил, у тебя маза есть серьезная… – Есть, – кивнула Оля. – Но ни на какое дело я с вами сейчас не пойду, потому что вы запорете все. Подготовимся, тогда и поговорим. Иван заметно отличался от других участников Витьковской банды. Едва ли не самый старший из всех, сдержанный, молчаливый, напрочь лишенный шпанистого задора и желания покрасоваться. Он нравился Оле. Может быть потому, что когда-то ее отец тоже воевал в Азиатском краю, только в Афганистане, а Иван – в Чечне. И по тем отрывочным воспоминаниям, что остались у нее от одного дня в Крыму, ей казалось, что Иван слегка походил на него повадками. Иван никогда не пил с остальными пацанами, да и вообще практически не участвовал в общих сходках. Обычно уходил на кухню квартиры, служившей им штабом, и там чистил оружие – пока и было-то два пистолета на всю бригаду. И Ольга иногда исподтишка наблюдала за ним – за тем, как ловко двигаются его с виду заскорузлые, а на деле умелые пальцы. В тот раз она дождалась, когда Витек с пацанами уедет трясти дань со своих рыночных точек, и вышла на кухню к Ивану. Тот возился с чайником, заваривал крепкий чай с травами. – Говорят, ты в Чечне воевал, в особом отряде? – начала Ольга. – Кто говорит? – неприветливо бросил Иван, не глядя на нее и продолжая помешивать в чашке ложкой. – А это важно? – Важно знать, кто любит зря языком потрепать, – хмыкнул Иван. Да, это был крепкий орешек. Так просто к нему не подступишься. – Почему же зря, – возразила Ольга. – У меня дело есть. И нужно знать, действительно ли тебе можно его поручить, или про твой боевой опыт это все гонево. – Ты кто такая, чтобы что-то мне поручать? – фыркнул Иван. – Я тебе не Толян и не Кислый, девочка. – Справедливо, – кивнула Ольга. – Я и сама вижу, чтоу тебя с пацанами мало общего. Ты – бывший кадровый военный, они – обыкновенная шпана с Московских окраин. Только вот интересно, почему же ты все-таки с ними связался? Она заметила, как мгновенно напрягся Иван. Окаменели громадные плечи, вздулись жилы на бычьей шее. Ничего не отвечая, он отвернулся в сторону, так, что остался виден только изуродованный, багровый кусок лица. – А я скажу тебе, почему, – нараспев произнесла Ольга, поднялась из-за стола и медленно двинулась вокруг него, подходя к Ивану. – Потому что Родина, которой ты беззаветно служил, тебя прожевала и выплюнула. Ты подорвался, да? Был контужен? А еще ожог сетчатки глаза получил. Что удивляешься, я же вижу, как ты всегда стараешься левым боком развернуться, когда на что-нибудь смотришь. И тебя комиссовали, Ванечка. Просто вышвырнули, не заботясь о том, что тебе, человеку, умеющему только рассчитывать военные операции, стрелять, драться и мастерить боеприпасы из подручных средств, делать на гражданке. Тебя выгнали доживать на нищенскую пенсию, верно, мой дорогой Иван? А здесь, в Москве, тебя с твоей обгорелой рожей никуда не берут, потому что ты слишком напоминаешь сытеньким москвичам, как хрупок их мир. Что война – не сказка из учебника, что она идет прямо сейчас. И может добраться и до них. Так ведь, Иван-царевич? Поэтому ты, благородный офицер, якшаешься с бандитскими утырками? Она даже не успела сообразить, что дальше произошло. Просто в одну секунду оказалась лежащей на полу и придавленный гигантским телом. А к горлу ее, к тому месту, где проходила сонная артерия, была ребром прижата Иванова ладонь. Лицо со страшным шрамом нависало над Ольгой, но страшнее, чем шрам, были дикие глаза Ивана. Сердце захолонуло в груди. Ольга понимала, что Иван может убить ее голыми руками. И ничего ему за это не будет. А ее никто не придет спасать. – Спокойно, Ванечка, – ласково произнесла она, усилием воли подавляя взметнувшийся изнутри ужас и глядя Ивану в глаза спокойно и открыто. – Убьешь меня – и не узнаешь, что же я хочу предложить тебе за то, чтобы ты выполнил мое поручение. – И что? – прохрипел Иван. – Если у нас получится сделать то, что я запланировала, – неторопливо произнесла Ольга, будто и не чувствовала, как стальная рука давит ей на сонную артерию. – У нас будут деньги, очень много денег, Иван. И еще больше возможностей. И я клянусь тебе памятью моих родителей, что оплачу тебе операцию по восстановлению зрения. В лучшей клинике, по самой передовой технологии. Где захочешь – в Москве или за границей. Я дам тебе то, что не сделала твоя дорогая Родина. Ну же, соглашайся! Иван все еще прижимал ее к полу, но по его изменившемуся лицу Ольга уже видела, что победила. – А рожу мне тоже подлатаешь? – все еще злобно щурясь, спросил он. – Тебя девушка бросила, да? – внезапно догадалась Ольга. – Из-за ранения. – Жена, – глухо буркнул Иван. – Сука, – процедила Ольга. – Ваня, я обещаю, мы найдем лучшего пластического хирурга. Не знаю, сможет ли он убрать шрам совсем, но сгладит его точно. Так как? Он медленно скатился с нее, сел, машинально потер шрам. Спросил: – А что нужно будет сделать? – Взорвать одного мудака, – улыбнулась Ольга. – Сможешь? – Легко, – повел плечом Иван. Затем протянул ей руку и помог подняться с пола. Ольга стряхнула с джинсов налипший мусор и добавила, улыбаясь: – Научишь меня такому приему? Решилась воплотить план по нападению на Пороха в жизнь Ольга только тогда, когда орава подросшей шпаны, с которой свел ее Витька, стала действительно напоминать тренированный армейский отряд. Витек, все это время работавший охранником в Чайхане, как и наказала ему Оля, сообщал, что Порох посещает излюбленное заведение регулярно и именно там, как и раньше, встречается со своими корешами и подельниками. И, наконец, Ольга решила, что время пришло. Витька как раз обмолвился, что одна из официанток в их шалмане ушла в декрет, и начальство ищет кого-то ей на замену. Медлить больше было нельзя, и Оля, нацепив на лицо робкую улыбку старательной девочки отправилась устраиваться на работу. Понятно было, что слишком долго отсвечивать в Чайхане не стоит, оставалось надеяться, что Порох не заставит себя долго ждать. Так и вышло. Уже на второй день службы Оля услышала, как администратор зала говорит по телефону с неким Вячеславом Петровичем, страшно лебезит и расшаркивается, обещая, что отдельный кабинетик ко времени его приезда, конечно, будет подготовлен, и стол накрыл, как постоянный клиент предпочитает. Дело было за малым – незаметно заглянуть в гроссбух, куда администраторша вписывала брони, и убедиться, что кабинет действительно забронирован на завтрашнее утро господами Прохоровым и Красносельцевым. Ага, тот жирный чиновник и совладелец Пороховской компании. Отлично! Если Порох не изменил своим привычкам, которые она, за время работы на него, успела выучить на зубок, то с собой у него обязательно будет заветный чемоданчик. А в нем – вся подноготная их с Красносельцевым махинаций. Лишь бы только мясистый урод не явился раньше. И взрывное устройство, которое собрал Иван, а Витька, работавший в ночную смену, должен был установить над входом в ресторан, сработало вовремя. * * *Ольга провела ладонью по запорошенному серым боку чемодана. Взглянула на пальцы, выпачканные бетонной пылью и еще чем-то темным. Кровь? Кровь… – Толян, дай тряпку какую-нибудь, – приказала она. Ее команда, собравшаяся на хате, с вожделением смотрела на дипломат, в котором, как они считали, заключено было их блестящее будущее. Никто из них, правда, толком не знал, что именно находится внутри. Ольга подозревала, что каждый воображает там что-то свое. Кто – перетянутые резинками пачки баксов, кто аккуратные пакетики с порошком, а не отличавшийся умом Карась и вообще, наверное, предполагает увидеть золотые слитки и бриллианты. Бедняга будет очень разочарован. Ольге до сих пор трудно было поверить, что задуманный ею план удался. Все сработало, как часы, ничто не сорвалось. Она, конечно, сглупила и выдала себя, вздумав непонятно зачем спасать эту едва ей знакомую официантку Иру. Но даже эта идиотская выходка пошла ей на пользу – и Ирка в благодарность дала ей улизнуть от полиции. Толян сунул ей в руки чью-то заношенную продранную у ворота футболку. Ольга отерла чемодан и занесла пальцы над кодовым замком. Тот шифр, который она помнила, не сработал. Она на него особо и не надеялась – ясно было, что Порох не последний дурак, чтобы годами не менять код. Какое же число он мог выбрать в качестве пароля? Этот одинокий желчный мужик, не имевший ни семьи, ни друзей, ни каких-либо заметных привязанностей, чьей единственной страстью в жизни, кажется, были деньги? Дату рождения любимой собачки? Телефонный номер первой девушки? Ольга хмыкнула про себя. Это все явно не про Пороха… Что она вообще знала о нем, о человеке, которого сегодня лишила жизни? Да, в общем, немногое. Порох даже и в подпитии не слишком распространялся о себе. Разве что о службе в Афганистане во время войны любил поговорить. А что, если?.. О чем он там все твердил в приступе пьяной ностальгии? Панджерская операция?.. Какой же год, она ведь слышала эти байки тысячу раз… Оля, нахмурившись, тронула кнопки кодового замка пальцами и, подумав, набрала: 1981. Механизм щелкнул, и лежавший перед ней чемоданчик открылся. Есть! – Бумажки… – разочарованно протянул Косой, сунув нос в дипломат. – Эти бумажки, Костик, твой счастливый билет, – наставительно произнесла Ольга. – Что ж, кажется, пришла пора снова встретиться с господином Красносельцевым. – Я не пущу тебя к нему одну! – внезапно встал в позу Витек, когда раздолбанная девятка, в которой они сидели, остановилась перед высотным офисным зданием, в зеркальных окнах которого отражалась присыпанная первым легким снежком Москва. С документов, найденных в дипломате, благодаря которым, если Ольга правильно понимала, господин Красносельцев мог лишиться и теплого местечка, и депутатского мандата, и свободы на ближайшие лет пятнадцать, уже были сняты копии, и с собой у Ольги, разумеется, были именно они. – Это еще почему? – подняла брови она. После той первой ночи между ней и Витьком установились странные отношения. Назвать их любовными, пожалуй, было нельзя. Нет, это было, в первую очередь, братство, боевое братство. Они были подельники, соучастники, члены одной команды. Они были заодно. Ольга только сейчас поняла, как ей не хватало этого чувства после ухода из биатлона. И даже когда она обнимала Витьку, даже когда тот, подрагивающими от нетерпения пальцами рвал с нее одежду, первичным между ними было ощущение, что они товарищи, а не любовники. – Потому что он тебя грохнет, – мрачно буркнул Витек. – Я бы грохнул. Явилась какая-то зеленая девка, никто и ничто, еще и шантажирует. – Во-первых, я для него не никто, он меня помнит, – возразила Ольга. – А увидев, сразу сложит два и два и сообразит, кто помог Пороху отправиться к праотцам. А во-вторых, ему очень, очень нужны бумажки, которые совсем не впечатлили Косого. – Все равно… – начал было Витек. Но тут сидевший за рулем Карась рявкнул: – Мы долго будем тут торчать, как бельмо на глазу? Хотите, чтоб нас тут менты срисовали? Витек, глядя куда-то в сторону, рванул Олю к себе, притиснул к своей пахнущей снегом куртке. Потом коротко поцеловал в макушку и оттолкнул от себя: – Ну и давай, вали одна, раз такая умная. Потом не жалуйся… – Обещаю, если он меня грохнет, доставать тебя с того света не буду, – хмыкнула Ольга и, прижав к груди папку с копиями документов, вышла из машины. – Аа, старая знакомая? – приветствовал ее Красносельцев. Он растекся по креслу, будто все его тело состояло из пузырившегося дрожжевого теста. Оле показалось даже, что пиджак вот-вот лопнет на нем, и тесто выплеснется наружу, выползет на заваленный бумагами стол, распластается по полу. – Оля, кажется, да? – продолжал гнусить чиновник. – Что, кончился твой прошлый покровитель, упокой господи его душу? – он перекрестился пухлыми пальцами. – А ко мне чего пришла, нового ищешь? Да ты не смущайся, я не злопамятный. Может, и договоримся о чем, девка ты видная. – А я все же надеюсь, что память вас не подводит, – отозвалась Ольга и положила перед Красносельцевым стопку документов. – Просмотрите, пожалуйста, эти бумаги вам знакомы? Красносельцев, еще не успев стереть с толстых красных губ глумливую усмешку, притянул к себе бумаги, зашелестел ими. Оля наблюдала, как краска постепенно сползает с его лица, отвисшие щеки начинают подрагивать, руки все торопливее хватаются за листки, мнут их, надрывают. – Откуда ты?.. Что ты?.. Красносельцев зашарил ладонью по столу. Ищет кнопку вызова охраны, – поняла Оля. И, подавшись вперед, хлопнула по его пальцам рукой, придавив кисть к столешнице. – Слушай внимательно, Красносельцев, – выговорила она отчетливо и хлестко. – В этой папке – твоя судьба. И если она попадет, куда следует, ты, подонок, лишишься и этого уютного кабинета, и удобного депутатского креслица. А усвистишь в совсем другие места, из которых такие, как ты, не возвращаются. Если, конечно, тебя не грохнут в камере еще до суда. И вызывать своих головорезов я тебе не советую. Я, конечно, могу отсюда не выйти. Но ты же не совсем идиот и понимаешь, что это копии. А оригиналы, если со мной что-то случится, тут же попадут и в УБЭП, и в Госнаркоконтроль, и в ФСБ. – Что… Что ты хочешь?.. – заблеял Красносельцев. – О, я вижу, мы друг друга поняли, – усмехнулась Ольга. – А хочу я самую малость. Конечно, по сравнению с теми миллиардами, которыми ворочаешь ты, любитель отдыха в сауне. Я хочу долю Пороха. Как ни напуган был Красносельцев, от этого заявления он едва не прыснул. – Ты? Сопля? Долю Пороха? – Именно, – отрезала Ольга. – И твое мнение о моем возрасте и опыте меня ни разу не интересует. Я знаю, какой участок наркотрафика курировал Порох, я знаю, какими процессами он руководил, и как это делал. И знаю про фирму грузоперевозок, который вы владели на паях, для которой ты, урод, подписывал разрешения на ввоз якобы болеутоляющих медикаментов в Россию. И все это должно отойти мне. Мне плевать, как ты это устроишь. Но сегодня вечером все документы должны быть переоформлены на мое имя. И только тогда ты получишь на руки оригиналы этих интересных бумажек. Слушать клекот и бульканье обескураженного Красносельцева Ольга не стала, поднялась из-за стола и вышла из кабинета. Уверенности в том, что взбешенный чиновник все же не натравит на нее своих горилл или сам не выстрелит в спину, не было. И Оле потребовалось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы не сорваться и не вылететь из офиса бегом. Однако это испортило бы эффект, и весь путь она прошествовала размеренно, держа спину и глядя прямо перед собой. Торжественный обмен бумагами Оля назначила в буфете Большого Театра. А что, место многолюдное – не сауна какая-нибудь и не ресторан, где можно заблаговременно забашлять хозяину и рассадить под каждым столом парней с пушками. На встречу уже отправились вместе. Олю ослепил блеск огромных хрустальных люстр, белизна ступеней лестниц, роспись потолков. До сих пор она, диковатая нищая девчонка, никогда не бывала здесь и сейчас, на мгновение позабыв о деле, приведшем ее сюда, во все глаза смотрела на степенных мужчин, на женщин в вечерних туалетах, на нафталиновых старушек, сжимающих в паучьих лапках едва ли не довоенные ридикюли. Негромкие разговоры, легкий смех, пузырящееся в бокалах шампанское. Витька, неизвестно где по такому случаю раздобывший костюм, сидевший на нем, как на корове седло, чинно придерживал Ольгу под локоть, незаметно сжимая ее пальцы горячей шершавой, как у дворового мальчишки, которым он, в сущности, и оставался, ладонью. Иван следовал за ними, держась чуть позади, в своем неизменном древнем темно-синем свитере и вытертых джинсах. Толян, со своими мелкоуголовными ухватками, выступал впереди. «Гвардия ее величества», – рассмеялась про себя Ольга. Швейцар на входе, завидев такую колоритную компанию, переменился в лице, но все же не стал их задерживать. Красносельцев, синевато-бледный, осунувшийся, с запавшими глазами, уже ожидал их в буфете, сидя за хрупким столиком, казалось, трещавшим под напором его брюха. Двое амбалов-телохранителей маячили за его спиной. Должно быть, за прошедшие часы чиновник весь извелся, пытаясь сообразить, как без потерь выкрутиться из ситуации. Но выхода не нашел. И прикинул, что обнародование бумаг Пороха грозит ему большими потерями, чем необходимость поделиться частью бизнеса. Рожа его, стоило Ольге приблизиться, перекосилась, и все же он трясущейся рукой сдвинул по столу в ее сторону стопку документов и прошамкал: – Здесь все… И Ольге впервые подумалось, что по-хорошему надо было бы взять с собой юриста. Ни она, ни один из ее свиты ни черта не понимал в деловых бумагах, и если Красносельцев задумал обвести их вокруг пальца, ему это удастся в два счета. Все же ей пока катастрофически не хватало опыта для ведения серьезных дел. Ну да лиха беда начало. Ольга с важным видом перелистала бумаги. На первый взгляд все выглядело верно, а в нюансах она все равно не разбиралась. – Где?.. Где?.. – снова забулькал Красносельцев, простирая к ней дебелые руки. Ольга сделала знак, и Витька сунул руку под полу пиджака. Амбалы Красносельцева тут же выступили вперед, загораживая клиента. А Толян фыркнул: – Да не ссыте так. У него там бумаги, – и выждав, пока охранники, убедившись, что Витек действительно достал папку, отступили, добавил. – Волына у меня, – и зашелся беззвучным смехом. – Где… Где гарантия, что у вас не осталось копий? – бормотнул Красносельцев, жадно перебирая бумаги. Один их охранников хотел забрать у него папку, но тот взвизгнул: – Руки убери! Я сам! И Ольге представилось, что он сейчас запихает листки в рот и примется торопливо жевать их. – Гарантии? – обворожительно улыбнулась она. – Мое честно слово. Неужели вы ему не доверяете? – Гарантий нет и быть не может, – выступил вперед Витек. А Ольга, оттеснив его, добавила: – Но, если мы будем удовлетворены тем, как складываются наши деловые отношения с партнером, нам самим будет не выгодно, чтобы что-то повредило его репутации, ведь так? Витек тем временем ухватил с подноса пробегавшего мимо официанта ведерко, где, во льду, лежала бутылка шампанского, ловко открыл ее, выстрелив пробкой в потолок и разлил по бокалам. – Ну че, сбрызнем это дело? – За плодотворное сотрудничество, – ухмыляясь, провозгласила Ольга. Толян, загоготав, опрокинул бокал и сморщился: – Че это за лимонад? А водяры нет? Почтенная публика принялась оглядываться на них из-за столиков. Какая-то пожилая бывшая красавица в платье темно-вишневого цвета взглянула на Толяна с брезгливым ужасом. Красносельцев пригубил из своего бокала, отставил его на стол и принялся демонстративно таращиться в сторону. Похоже, теплую встречу пора было сворачивать. И Ольга, сделав знак своей команде, вышла из театра, крепко сжимая в руках стопку бумаг. В ту ночь они не спали. Гоняли по ночной Москве на раздолбанных жигулях, пили на набережной, салютую пластиковыми стаканчиками блестящему ночными огнями Кремлю, орали: – За Ольку! Олька красава! Потом Толян сказал задумчиво: – А все-таки не порядок, что у тебя кликухи нет. Что за авторитет без кликухи? Не по понятиям. – Чума! – ввернул Витька. – Смертоносная и непобедимая. – Да ну тебя, медик недоделанный, – возразил Карась. – Давай Кошка. Ну, Котова – Кошка, нормально же? – Берета! Бомба! Сатана! – понеслось справа и слева. А Ольга, с усмешкой выслушав все предложения, коротко бросила: – Фараонша. – За Фараоншу! Да здравствует Фараонша! – тут же подхватили все. Витек хватал ее на руки и кружил, и перед Олиными глазами мелькала черная вода в реке, усыпанная размытыми отражениями разноцветных огней, кремлевские башни, увенчанные алыми звездами, золотые фары машин на мосту. Впереди лежала новая жизнь. Выстроенная на крови, выстраданная и созданная собственными руками. Жизнь, которая должна была превратить нищую одинокую девчонку, единственным богатством которой была старая кукла, терпеливо дождавшаяся ее выхода из колонии в камере хранения, в великую и ужасную Фараоншу.