Календарные демоны

Октябрь и ноябрь (С. Фл. Мариан)[183]

Словом «брумэрел» или выражением «брумариу мик»[184] румыны обозначают октябрь, потому что именно в этом месяце, как правило, начинает выпадать иней. Вместе с тем «брумариу» или «брумариу маре»[185], у македонских румын — брумаул, это следующий месяц, то есть ноябрь, потому что в соответствующий период иней не только выпадает чаще, но и становится обширнее и гуще.

Кроме того, Брумариу Мик или Брумэрел, а также Брумариу или Брумариу Маре — это еще и мифическое существо, а точнее, некий Фэт-Фрумос или осенний дух, который всегда появляется верхом на караковом коне, в одежде серовато-белой или белоснежной.

Этот Фэт-Фрумос, сверхъестественный воин, не кто иной, как персонификация инея, который обычно выпадает в месяц брумэрел или брумариу, ибо как изморозь уничтожает все нежные цветы, к которым прикасается, так и Брумэрел или Брумариу копытами своего коня топчет всякий росток, попавшийся на пути, и вот что он сам о себе говорит, отвечая на вопрос одной цветочной феи, представшей в облике девицы, которую он чуть раньше попросил о поцелуе, а она ему отказала:

Воплощения и вестники удачи и неудачи

Когда рождается младенец, к нему приходят духи женского пола, которые называются урситоареле, и определяют, какой будет его судьба. С урситоареле связано множество поверий, и каждое сказанное ими слово имеет такой вес, что ни одна сила в целом мире (даже сверхъестественная) не может его опровергнуть. Однако в румынской мифологии упоминаются и другие создания, связанные если не с судьбой в целом, то с отдельными ее аспектами, которые для простоты назовем удачей и неудачей.

В переводе на румынский «удача» — noroc (норок). В народной мифологии и фольклоре Норок иногда предстает чем-то очень абстрактным, своего рода стихией, но бывает и так, что он живое, разумное существо, обитающее, как правило, в ином мире или пространстве. С ним можно повстречаться при благоприятном стечении обстоятельств, как это вышло у одной царевны с несчастливой судьбой…

Девушка, приносящая беду (из собрания П. Испиреску)[187]

Некогда жил-был царь, и было у него двенадцать сыновей. Когда все они садились за стол, получался безупречный венец. И был этот царь всегда в добром расположении духа, ведь все у него шло как по маслу.

Властители земель, расположенных по соседству, ужасно завидовали такой беспечальной жизни. А царь… что царь? Он, как вы уже знаете, был человек славный: простого люда не притеснял, ни вдовы, ни бедняка ни разу не обидел.

Впрочем, никто не ведал, какой червячок на самом деле точит сердце царя. Мечтал он, многоуважаемые, о дочери — о да, одной-единственной в придачу к стольким сыновьям.

Текли годы друг за дружкою вереницей, и вот так вышло, что в конце концов смилостивился над ним Господь, исполнил заветное желание: понесла царица и через девять месяцев произвела на свет дочурку — красавицу, какой свет не видывал.

Казалось бы, вот теперь-то царь почувствовал себя целиком счастливым человеком, но не тут-то было! Выпал на его долю тот же жребий, что всем простым смертным, и о жребии этом в песне поется:

Дела государственные пошли вкривь да вкось. Если какая неприятность могла случиться, она случалась. То один царь пригрозит, что пойдет на него войной, ежели он не поступит так-то и так-то; то другой царь потребует отдать то-то и то-то; то подданные взбунтуются, то скотина с царских лугов перейдет на соседские, где ее поминай как звали; то и вовсе падеж начнется. Беды следовали друг за дружкою, словно бусины на нити ожерелья, и бедный царь почти уверился, что сведут они его в могилу.

Изо всех сил он с двенадцатью сыновьями старались сохранить в том краю мир и навести порядок, покончить с разбушевавшимся злом, да только все впустую, и утекала царская казна сквозь пальцы.

В конце концов вызвал царь звездочета, чтобы тот поведал, по какой такой причине все пошло наперекосяк и как же это исправить.

Явился философ, поглядел на звезды и наутро сказал царю, чтобы тот три ночи кряду наблюдал, как спят его дети.

Как прошел отпущенный срок, философ вернулся во дворец. Царь поведал ему, что сыновья спят то закинув руки за голову, то на боку, то с руками на груди, то на спине, вытянув руки вдоль тела; а вот дочка — то ничком, то сжавшись в комочек, то спрятав руки меж колен.

— Вот кто приносит беду твоему царству, — заявил философ. — Если не отправишь ее куда-нибудь подальше, сгинешь вместе с сыновьями без следа.

Царь поверил философу, потому что и сам заметил: как только появилась у него дочь, тут дело и приняло скверный оборот. Он понятия не имел, как следует поступить, как спасти от происков злой судьбы дюжину сыновей.

Бедный царь! Ведь и она была его родным дитем. Он, видите ли, не хотел терять родную кровинушку. Но в конце концов пришлось согласиться с мудрым звездочетом. Лучше пусть один ребенок погибнет, а дюжина спасется, чем все умрут и станут всеобщим посмешищем.

Царь все думал и гадал, царица терзалась сомнениями: ну как же решиться на такой шаг? Но беды сыпались отовсюду, и поддались они на уговоры ближайших советников — выбрали одну жертву вместо тринадцати.

Призвал царь к себе верного слугу. Дескать, пусть сообщит царевне, что собрался на охоту и хочет взять ее с собой — ведь она же не раз говорила, что ей нравится наблюдать за охотниками; а как окажутся они в глухом лесу, там-то слуга ее и оставит. Конечно, таким образом, чтобы она ни о чем не догадалась.

Разрывалось сердце царя от скорби при мысли о том, что дни его дочери сочтены, и страданиями переполнилась душа царицы, когда она укладывала в дочкину корзину провизию, под которой лежало чистое белье, а с ним — кое-какие драгоценности.

Когда повозка была готова, положили в нее корзину с провизией и кувшин с водой, а потом царевна и верный слуга сами туда же забрались. Пустились в путь и в конце концов очутились в густом лесу. В это же самое время во дворце рыдали царь, царица и братья девушки, и кто их слышал — тот сам жить на белом свете не хотел.

^{Начало бури. Фото Курта Хилшера, 1933 г.}

^{Kurt Hielscher / Wikimedia Commons}

В лесу верный слуга оставил повозку у обочины, подле тропки, и они с царевной, взяв корзину и кувшин, углубились в чащу. На поляне девушка стала собирать цветочки, чтобы сделать из них букет; а верный слуга бродил среди деревьев, якобы выслеживая птиц, и потихоньку, шаг за шагом, удалялся от царевны. Добравшись до повозки, он прыгнул в нее — и был таков.

Когда спохватилась царская дочь, верный слуга как сквозь землю провалился. Кричала она, вопила, звала — в ответ тишина. Что же делать бедной девушке? Как увидела она, что и вечер близко, влезла на дерево, огляделась по сторонам — нет ли где хижины какой. Нету… Повертелась царевна вновь туда-сюда и вдруг заметила вдали мерцающий огонек, похожий на звездочку. Тогда слезла она с дерева, взяла корзину в одну руку, кувшин с водой — в другую и, еле волоча ноги от усталости, побрела к огоньку.

В конце концов пришла бедняжка к хижине, где на окне горела плошка. В ответ на стук в дверь появилась старая нищенка, которую царевна стала умолять о приюте. Нищенка ее впустила, но сказала, что еды нет, ибо все ее богатство — курочка, пес и кошка.

Тогда царевна достала припасы из корзины и поделилась со старушкой.

Наутро, когда они проснулись, старуха запричитала — курочка ее умерла прямо в гнезде. Рыдала нищенка, что теперь умрет с голоду, ведь яйцо, которое каждый день несла курочка, было ее единственной пищей.

Бедная царевна пожалела нищенку и дала ей одну из спрятанных в корзине драгоценностей, чтобы та купила новую курицу.

Старушка поворчала, но деваться было некуда, и дар она приняла да и притихла.

На следующее утро умер пес. Тогда она сказала:

— Дочка, забирай-ка свои пожитки и уходи из моего дома, ибо с той поры, как ты пришла, нагрянули беды чередой. Этот пес мне дороже любых денег, он мою хижину стерег и столько лет со мной прожил.

— Не сердись, матушка, — сказала царевна. — Я отплачу, хватит на нового песика, с лихвой.

И подарила еще одну драгоценность.

На третье утро и кошка испустила дух.

— Ступай, девочка, из моего дома, — сказала старушка, — и не вздумай возвращаться. По тебе видно, что ты из зажиточной семьи, но к чему такие богатства? Я лучше буду жить в нищете, зато беспечально. С той поры, как ты пришла, я только и делаю, что плачу от горя. Иди, дитя мое, иди — и забери с собой все, что принесла, хорошее и дурное.

Девушка поняла, что деваться некуда, и собралась уйти. Но перед тем сняла свои богатые одежды и попросила взамен какие-нибудь лохмотья. Старушка, чтобы поскорее от нее избавиться, поискала среди подушек, под кроватью, на грядах и нашла какие-то тряпки. Обрядила незваную гостью в них да и выставила за дверь.

А богатые одежды, которые оставила царевна, старушка потом вынесла из хижины в сарай.

Так и пошла царевна прочь, в лохмотьях, словно попрошайка, бродить по дремучему лесу, надеясь найти хоть какую тропку, что выведет ее к людям.

Шла она, шла и увидела кошару. Там не было ни души, ибо хозяева — три товарища — ушли с отарой. Ну, раз уж пришла, взялась царевна за метлу, потом расставила все в хижине по местам, развела огонь и подвесила над ним котелок. Пока то да сё, вымыла посуду, а еще ведра и кадушки для молока. Как все сделала, спряталась.

Пришли пастухи, увидали такую перемену и диву дались. Огляделись по сторонам — никого. Молвили они:

— Кто бы нам ни сделал такое добро, если то юноша — братом нам будет, а если девица — сестрой.

Тут царская дочь и показалась хозяевам на глаза. Взмолилась пустить ее пожить с ними, ведь она, мол, несчастная, по миру скитается, не зная, где преклонить голову.

Пастухи согласились и поручили ей то да сё. Вечером вернулись — и опять всюду порядок, и ужин готов, и кадушки для брынзы чистенькие, и каждая вещь в кошаре на своем месте.

Только вот один пастух пожаловался, дескать, овцы с самого утра чахнут, словно приболели или еще какая-то беда приключилась.

На следующий день-другой сказал, что у овец оспа, и поди знай, выживут ли.

А на третий день последний пастух вернулся лишь с горсткой овец. Сказал, что погнал отару через тот мостик, по которому водил ее каждый день, но тут в одну из овец будто вселился нечистый, и она кинулась в воду. За ней вторая, третья — и чуть ли не вся отара сошла с ума. Бедолага пытался сдержать овец, но куда там! Если овцы чего-то испугались, их уже не остановить; еле-еле спас нескольких, их и пригнал обратно в кошару.

Призадумались опечаленные пастухи: как же вышло, что всего за три дня после появления девушки в кошаре с ними приключилось столько бед? Поняли они, что названая сестра привела с собой недолю, и не спастись от этакой напасти иначе, нежели прогнав ее.

— Как пришла, сестрица, так и уходи, — сказали они. — Господь милосердный тебе путь укажет. У нас ты оставаться больше не можешь. С тобою в наш дом пришла нищета. Всего, что мы потеряли за три дня, пока ты спала под этой крышей, и за десять лет не вернуть.

Царской дочери нечего было сказать. Она и сама поняла, что это правда. Встала, попросила прощения за зло, которое навлекла на них, сама того не желая, и пошла прямо через поле куда глаза глядят. Шла с тяжелым сердцем, заливаясь слезами, как вдруг увидела вдали огромные палаты. Ускорила шаг, чтобы успеть до темноты. Оказалось, что жила в тех палатах богатая арапка.

Царская дочь попросила слуг, чтобы ее впустили. Арапка увидела девушку, когда та вошла в ворота, и велела привести. Как только взглянула на нее, сразу поняла, кто это такая; приказала ее хорошенько искупать, одеть в чистое, да и оставила при себе.

Как-то раз царскую дочь позвали и велели вычесывать вшей из волос арапки, ибо у таких, как она, даже если телом они чисты, все равно живность на голове заводится, потому что волосы сальные, с колтунами и ужас какие густые. Заглянула девушка арапке в буйные кудри, узрела такое, чего отродясь не видывала, и сделалось ей так нехорошо, что захотела она плюнуть.

Поглядела направо, поглядела налево — вокруг сплошное роскошество, на которое не плюнешь. Отойти она не могла, потому что арапка успела задремать, положив голову ей на колени. Вконец растерявшись, сплюнула царская дочь арапке прямо в космы.

Чертовка тотчас же проснулась. Посмотрела на девушку с жалостью и сказала:

— Кабы я не знала, кто ты такая, наказала бы тебя собственноручно. Но, раз уж так вышло, прощаю. Готовься, мы с тобой поедем кое-куда. Прикажи, чтобы запрягли лошадей.

Пока они собирались, карету подали к крыльцу. Спустились, поехали. Арапка сказала вознице, куда держать путь, а в дороге поделилась с царской дочерью наставлениями о том, что ей там следует делать.

Еле-еле успела арапка договорить, как они прибыли во дворец, в котором комнат было тысячу раз по тысяче. Вышли из кареты, и арапка повела царскую дочь в одну из этих комнат, где были двое мужчин: один, молодой да упитанный, сидел посреди неубранной золотой постели и игрался с двумя клубками шелковых ниток; другой, старый, неустанно ходил из угла в угол. Этот второй был от тяжких трудов горбат, а еще выглядел таким изможденным, тощим и слабым, что его можно было принять за тень. Оказалось, парень был судьбой царской дочери, а старик — судьбой арапки.

Как только увидела царская дочь юношу, что игрался с клубками, ринулась к нему, как велела арапка, выхватила клубки и побежала со всех ног! Вылетела стрелой из дворца, прыгнула в карету, возница хлестнул лошадей — и остановились они только дома.

Пока увалень встал, пока на крыльцо выбежал да вслед за каретой потрусил, обиженно пыхтя, возница успел оставить царскую дочь в палатах арапки и вернуться во дворец, чтобы забрать хозяйку.

Так вышло, что царь, правивший в той земле, решил жениться. Невеста попросила, чтобы ей сшили платье из очень дорогого шелка. Царь из кожи вон лез, отыскал эту редкостную ткань и отдал портному. Но вот незадача! Шелка оказалось маловато, понадобился еще лоскуток. Царь послал слуг на розыски, но те, как ни старались, во всей стране нужной ткани не нашли.

И что же прикажете делать с платьем невесты? Не сшить его как она велела означало получить от ворот поворот; а если нужный лоскут так и не найдется, закончить наряд не выйдет. Но это же неслыханное дело, отменять свадьбу из-за пустяка!

Царь вновь послал верных слуг за тканью, и тут выяснилось, что у той самой арапки кусочек нужного шелка имеется, и как раз такого размера, какого портному не хватило.

^{Традиционный костюм. Вылча, нач. XX в.}

^{Muzeul Naţional al Ţăranului Român, Bucureşti, România}

Он, этот кусочек, таился в одном из клубков, которые царская дочь отобрала у своей ленивой судьбы.

Царь велел своим людям выкупить ткань. Но арапка заявила, что отдаст лоскут лишь в том случае, если за него дадут столько золота, сколько он сам весит. И когда шелковая тряпица легла на чашу весов, та немедленно опустилась. Царские слуги начали сыпать монеты на другую чашу, однако без толку. Сколько ни добавляли, весы не шевелились. Высыпали они все золото, что имели при себе, а чаши оставались в прежнем положении.

Вернулись слуги к царю. Изумился он, узнав о случившемся. Послал арапке несколько мешков золота, однако гонцы принесли ту же самую весть: не удалось им сдвинуть чашу дьявольских весов ни на йоту. Тогда царь, прихватив еще несколько мешков с золотом, отправился к арапке сам, чтобы поглядеть на этакое чудо собственными глазами, ибо верилось с трудом.

Как вошел он в палаты арапки, так и увидел царскую дочь, от которой отец избавился, потому что она приносила несчастье. Увидел — и запала она ему в душу. Она же, чтоб вы знали, вовсе не была уродиной; внешность имела прелестную, видом своим очаровывала, да и ученость не скроешь — царская дочь, как-никак. Просто до той поры удачи не знала.

Взглянул царь на весы: чаша с золотом оставалась вверху, с шелком — внизу. Положил он мешок из тех, которые привез, но весы не шелохнулись. Положил второй, третий — безрезультатно. Он взвалил туда все мешки, а чаша знай себе держалась, как прибитая. От досады вскарабкался царь сам поверх наваленного золота, и каково же было его удивление, когда чаша начала опускаться, а затем остановилась в точности на том же уровне, что и вторая, с шелком. Иными словами, наконец-то было достигнуто равновесие.

— Получается, — сказал царь, — за этот лоскут шелка я могу заплатить лишь самим собой.

Он был мудрым владыкой и понял, в чем суть волшебных весов.

— Твоя правда, государь, — ответила арапка.

— Раз такое дело, — продолжил царь, — я готов разорвать помолвку с капризной невестой, но только при условии, что та, кому принадлежит шелк, захочет меня в мужья.

— Как же ей не захотеть, — ответила арапка, — если ты, государь, сам видишь, что лоскут стремится к тебе?

Вот и поговорили они, а вскоре сыграли свадьбу, и было много радости и любви.

А уж как обрадовались отец, мать и братья царевны, когда узнали, как все обернулось!

Так и породнились две семьи, устроив пир на весь мир.

В сказке о несчастливой царевне Норок — удача, судьба — предстает в нормальном человеческом облике, но так бывает не всегда. Например, в истории о двух братьях-богачах, один из которых стремительно обеднел после того, как Норок брата прикончил его собственный, олицетворение удачи описано емким румынским словом matahală (матахáлэ) — «страшилище». А в байке про девку-чернавку так и хочется вообразить его косматым, как йети или очень большой и грозный с виду пес.

Не все Нороки одинаковы (из собрания Т. Памфиле)[188]

Жила-была одна женщина, у которой все в жизни складывалось очень хорошо. День-деньской она ничего не делала, знай себе на печи сидела, а люди шли к ней и шли, чтобы взять взаймы и попросить мудрого совета.

Девка-чернавка, которая на нее работала, как-то раз сказала:

— Какая же славная у тебя жизнь, тетушка!

— Такой уж у меня Норок! — ответила хозяйка.

— Господи, как бы мне хотелось поглядеть на него и узнать, какой он! — восхитилась чернавка.

— Так иди и погляди! Завтра пойдешь в поле и отнесешь ему поесть — кликнешь, он и объявится!

Наутро хозяйка научила чернавку, какую пищу надо приготовить и разложить по трем малюсеньким горшочкам, чтобы затем пойти на хозяйкино поле, на желтеющие нивы, и крикнуть:

— Норок, эй, Норок! Приходи — еды дам впрок!

Девушка все сделала как велели, и пришел Норок, весь мокрый от росы, которую собирал на чужих полях и переносил на поле хозяйки: потому-то у всех хлеб родился плохой, а у нее — красивый, такой, что колосья до земли гнулись.

Норок принялся за еду, но что он съедал, то вырастало вновь.

Пришла чернавка домой и поведала обо всем хозяйке.

— Эх, как бы я хотела и на своего поглядеть! — довершила она свой рассказ.

— Да что тут сложного-то, — ответила хозяйка. — Поесть приготовь, положи в самые большие горшки, ступай в поле и кликни его.

Девушка так и поступила. Пришел ее Норок, но был он сухой, а не мокрый, как хозяйкин; начал есть и все слопал без остатка. А в конце концов заявил чернавке:

— Завтра еще приноси!

И лег спать.

Девушка вернулась домой в слезах и передала хозяйке слова Норока.

— С чего вдруг ему еду таскать, если он тебе не служит? — удивилась та.

— Но почему мой Норок не такой, как твой, тетушка?

— Потому что так Господь решил: каждому свое. Не все Нороки одинаковы!

Фольклорист Тудор Памфиле рассказывает про духов судьбы следующее: Норок каждого человека рождается и умирает одновременно с ним и, как правило, незримо сопровождает его. Это немного напоминает ангела-хранителя. От того, кто сквернословит и обижает других людей, Норок убегает; он предпочитает добродушных и веселых, неунывающих, даже если эти качества идут бок о бок с любовью к выпивке.

Еще бывает так, что Норок любит поспать.

Норок спит — и ты поспи (из собрания Т. Памфиле)[189]

Жил-был один царь, уже совсем старый и сам не свой от забот: отпущенный ему срок жизни близился к концу, а наследником, которому можно было бы передать престол, Господь его так и не наградил.

Тут стоит заметить, что царь этот вовсе не был плохим человеком: не знал жадности, трудился усердно и вершил справедливый суд. С юных лет во всех своих свершениях руководствовался он страхом Господним, не забывая возносить ему хвалу всеми возможными способами; делился богатством с бедняками, по-отечески заботился о недужных, был милосерден к обездоленным, и потому все его подданные, сокрушенно вздыхая, молились у икон:

— Продли, Господи, дни властителя нашего, пусть живет в покое, ибо славная, христианская у него душа!

Все об этом просили, кроме одного сына нищенки.

Лачуга этой женщины стояла как раз подле царского замка. Муженек ее всю жизнь трудился не покладая рук и нелегко ему пришлось, но собрал он ровно столько, сколько нужно вдове, чтобы много лет жить, не зная тревог и не вынуждая драгоценное свое дитятко гнуть спину.

Мальчик рос на всем готовом, как сыр в масле катался. Когда жизнь легка, время летит быстро — и порою случается так, что денежки, сбереженные на черный день, заканчиваются, а эти самые черные дни все длятся и длятся…

Царь про него вспомнил и как-то раз поздоровался:

— День добрый, отрок!

Было сыну нищенки лет четырнадцать-пятнадцать.

— Мое почтение, царь-батюшка, — ответил он.

— А ты у нас молодец-удалец, как я погляжу?

— Уж каким уродился по воле Господа, царь-батюшка.

— Чем же ты занимаешься день-деньской, а то что-то я тебя не видел в трудах?

— Сплю, досточтимый царь, с утра и до вечера, а после — с вечера до утра, сплю и сплю, ибо нет мне в жизни счастья. Отца своего я не знаю, ибо умер он давно, а бедная моя матушка от старости вся зачахла. Одежонка моя изорвалась, ибо неудачлив я, и кошки еду мою прямо из миски воруют! Ни в чем нет мне везения, не ведаю покоя! Потому сплю днями и ночами, и коли угодно было бы Господу сделать так, чтобы каждый день было два утра, а каждую ночь — два вечера, я бы спал вдвое дольше!

— Бедный ты, несчастный! — сокрушенно вздохнул царь. — Тяжелы твои дни и невыносимы муки! До чего же тяжкие беды свалились на твою голову, отрок!

Повздыхал он и вернулся к своим царским делам, а сын нищенки вернулся в дом и опять лег спать, положив ладони под голову.

Прошло несколько недель, и опять царь ехал мимо. Сын вдовы как раз проснулся и грелся на солнышке.

— Ну что, как там твой Норок? Проснулся или все еще спит?

— Поди знай, царь-батюшка, поди знай! Ни я его не видал, ни он меня; вот и все, что я знаю, ибо спать мне хочется так, что очи сами смыкаются.

— Ох и непросто все складывается, как я погляжу… Но велик Всевышний — однажды он и с этой бедой справится.

Такие слова не очень-то понравились лодырю, так что он ответил:

— Ой, не верится что-то, царь-батюшка…

Царь вернулся к своим делам, а через три дня прислал сыну нищенки строгий наказ отправляться на поиски своего Норока, чтобы привести его на суд. Дали ему дорожную грамоту, чтобы в пути не заплутал, ну и все. Разве мог он не послушаться царя? Ох, никак не мог.

^{Крестьянский дом в Бессарабии. Фото Курта Хилшера, 1933 г.}

^{Kurt Hielscher / Wikimedia Commons}

Мучился и страдал наш отрок, тянул как мог, но царский наказ — такое дело; раз пришел, надо выполнять. И с трудом, через силу, покинул он родной дом.

Шел он, шел — по местам пустынным, где обитают дикие звери, и вот позвольте спросить, разве бывает такое, чтобы кто-то в пути не устал и не думал, как бы эту усталость побороть? Сын нищенки смастерил себе добрый посох — и потрудился; сплел лычаки из липовой коры — и опять потрудился; перебрался через множество оврагов — и вновь усилия приложил; собирал плоды и искал родники, чтобы утолить жажду — и трудился, трудился не покладая рук. Сегодня муху прихлопнул, завтра зайца в силки поймал, а послезавтра, не дай Господь, с волком повстречался — чего только не найдешь в краях безлюдных, — и вот так вышло, что в руках у сына нищенки прибавилось сноровки, а через девять месяцев после того, как пустился в путь-дорогу, этот самый неудачливый отрок храбро сражался с семью змеями разом!

И вот попал он в чащу лесную, которой не было конца и края; лучи солнца не проникали сквозь густой полог, и не видел сын нищенки ни тропы, ни дороги. Суетливые твари лесные, точно черти из ада, прыгнули на него из засады, собираясь прикончить, но он сам их всех поубивал. Шел вперед и вперед, пока не оказался перед глубокой пропастью, откуда полезли балауры и давай с ним драться. Как драться? Не на жизнь, а на смерть, и никак иначе. Одержав победу и в этой битве, заполучил сын нищенки бесценный камень, который теперь озарял ему путь во тьме лесной.

Шел он, шел и в конце концов увидел впереди свет. На опушке лесной сел передохнуть и поразмыслить обо всем, что с ним приключилось в пути, о жизни своей, о Нороке и, конечно, о смысле царского наказа.

Понял он, что добрался до тех мест, где обитают Нороки.

Вы меня спросите, какие они, те места? Да такие же, как наши, — люди там живут и умирают, как мы, им то весело, то грустно; словом, наш мир и мир Нороков похожи друг на друга как две капли воды.

Повидал сын нищенки немало селений и ярмарок, только вот своего Норока так и не отыскал. В конце концов повстречался ему один старик. Отрок поведал ему, как и многим другим, обо всех своих приключениях и с немалой радостью узнал, что дедок этот не кто иной, как Норок самого царя. Он был уже совсем старый, но продолжал усердно трудиться, чтобы обеспечить сынка, который до недавнего времени только и делал, что лодырничал.

— Видишь ли, дорогой мой гость, не хочу я, чтобы он от голода помер, — признался старик, — потому и стараюсь изо всех сил. Но вроде он теперь хоть иногда шевелится!

Вот так, за разговором, они и пришли домой к царскому Нороку. И какой у него был дом! Всех флигелей и сараев не перечесть, куда ни взглянешь — богатство; чего душа пожелает, все было.

Там нашего доброго молодца приняли со всем возможным гостеприимством, а как пришла пора возвращаться, старик дал ему письмо для царя-батюшки, в котором были такие слова: «Мы с тобой, брат мой любезный, через несколько лет умрем, так что пусть наши сыновья достойно продолжат наше дело каждый в своем мире!»

А отроку сказал так:

— Ступай назад и поведай моему брату, что повидал на своем пути. Коли спросит, где же твой Норок, скажи, что нашел его — и это мой сын, и я уже старик, и сыном своим дорожу что зеницей ока.

Отправился сын нищенки в родные края с головой, полной дум. Долгой и трудной была дорога! Вернулся он в палаты царские и, когда государь узнал обо всем, что приключилось, кое-что понял. Начал он отрока испытывать и убедился, что тот переменился с головы до пят. Стал сын нищенки достойнейшим из людей.

И тогда царь назвал его своим сыном. Велел обучить всем премудростям царского дела, да и сам поручал то одно, то другое, чтобы еще сильнее ума-разума прибавилось. Радовался очень, что смилостивился над ним Господь, не дал уйти в землю с камнем на сердце.

Через несколько лет царь испустил дух, и вместо него стал править сын нищенки. Такая вот история приключилась! И нет в ней ни слова неправды, точно вам говорю. Коли случится вам повстречать на своем пути такого же человека, как тот отрок, ни в чем не знавший удачи, скажите ему то же самое, что сказал престарелый царь: «Норок спит — и ты поспи!»

^{Валашское кладбище. Дьёдонне Огюст Лансело, 1868 г.}

^{Le Magasin pittoresque. P. 257. Paris, 1868 / Wikimedia Commons}

Иногда Норока можно обхитрить, но чаще всего над ним не властен даже Господь.

Неудачник он и есть неудачник (из собрания Т. Памфиле)[190]

В те времена, когда Господь и святой Петр бродили по земле, повстречался им один человек, под чьей крышей они не раз ночевали. Был этот человек неудачником — Господь об этом знал, ибо он всеведущ.

И вот сказал он святому Петру:

— Видишь, Петря, этого человека?

— Вижу, Господи, — сказал его спутник. — Он много раз давал нам приют в своем доме.

— Все верно, — ответил Господь. — Этот человек — неудачник.

— Как же так, Господи? — удивился Петр. — Ты об этом знаешь и не хочешь ему помочь? Он же столько раз делал нам добро, пускал к себе переночевать. Разве бедняга не заслужил кошель с монетами?

— Заслужил, — сказал Господь, — но он его все равно не увидит и не возьмет.

Так и вышло. Господь, проходя через мост, оставил посередине кошель, полный денег, чтобы неудачник, идущий следом, его подобрал. И что же? Неудачник, он и есть неудачник! Ступил на мост, который был узковат, и закрыл глаза, потому что вдруг захотелось проверить, сможет ли он пройти по мосту с закрытыми глазами. Так мимо кошеля и прошел…

Истина такова, что против Норока даже у Господа власти нет.

Кроме урситоареле и Норока существуют также Пьяза Бунэ и Пьяза Ря (Piază bună, Piază rea) — благое и дурное предзнаменования. Они в большей степени мифические абстракции, чем существа, потому что могут воплощаться по-разному. Пьяза Бунэ — это, например, домашний дух в облике змеи (Шарпеле Касей), которого необходимо уважать, заботиться о нем, чтобы в доме царили мир, порядок и благополучие. Пьяза Ря, наоборот, приносит всевозможные несчастья и может вселиться как в человека (до поры до времени совершенно не осознающего, что беды происходят не только с ним, но и вокруг него), так и в растение, животное или какой-то предмет.

Этимология у слова piază запутанная, и обычно его происхождение считается неизвестным. На этом фоне выделяется мнение лингвиста Августа Скрибана, который связывал слова piază и piez (пьез), «часть ноги ниже лодыжки» (и оба — с латинским pes, pedis, «ступня»)[191]. По мнению А. Скрибана, понимание пьязы как хорошего или дурного знака проистекает из широко известного народного поверья, согласно которому левая сторона ассоциировалась со злыми силами, и, соответственно, если утром встать не с той ноги, тебя весь день будут преследовать неудачи.

Таким образом, в сказке про царевну, приносящую беду, мы видим отображение сразу двух мифологических явлений, и они оказываются связаны друг с другом: ленивая судьба — или Норок — главной героини становится причиной того, что сама она превращается в ходячее несчастье, и, если бы не мудрость арапки (рискнем предположить, колдовская), ее история могла бы закончиться очень плохо.

Народные приметы, связанные с удачей и неудачей[192]

2683. Если хранить пасхальное яйцо 40 дней и за это время оно не испортится (не начнет вонять), значит, удача на твоей стороне. — Стынка, Яссы.

2684. Если ребенок родился в понедельник, он будет удачливым и проживет долгую жизнь. — Цэпу, Текучиу.

2686. Проси взаймы в понедельник, чтобы разбогатеть. — Цэпу, Текучиу.

2694. В Мясопуст[193] перед Великим постом нехорошо убирать со стола, его надо оставить нетронутым после того, как все поели и выпили вина, потому что ночью придет Норок, он тоже поест. — Гринду, Яломица.

2696. Когда утром скрипит дверь, значит, пришел Норок. — Жудец Сучава.

2698. Если у ребенка седые волосы, он будет удачливым. — Цэпу, Текучиу.

2706. Кто во время крещения держит незаконнорожденного ребенка в руках, тому будет сопутствовать удача в разведении коней. — Буковина.

2707. Там, где закапывают послед роженицы, надо закопать и серебряную пара[194], чтобы новорожденному сопутствовала удача в деньгах. — Ионяну.

2709. У кого свадьба в дождь, тот удачливым будет. — Катане, Долж.

2713. Если человек при жизни был удачливым, родственники должны снять с него мерку и поместить на матицу[195], чтобы Норок не ушел из дома. — Ионяну.

2720. Кому с разведением свиней везет, тому и в остальном везет. — Цэпу, Текучиу.

2730. Кто идет со скотиной на рынок, должен выдернуть у нее шерстинку и сказать: уйдет бычок — придет Норок. — Вылчя.

2738. Не ешь, стоя на пороге, — удачу съешь. — Севастос («Путешествия»).

2747. Когда моешься, ноги не вытирай — удачу сотрешь. — Ковурлую.

2761. Если ребенок спит лицом вверх, закинув руки за голову, то ему сопутствуют удача и благополучие. — Стынка, Яссы.

Демоны болезней и способы борьбы с ними

Возможно, самыми известными демонами болезней в румынской народной мифологии были Чума и Холера, но, конечно, ими дело не ограничивалось. Даже в те периоды, когда не происходило никаких эпидемий и не было особых поводов бояться упомянутых грозных недугов, в жизни простых людей хватало иных страхов. В частности, молодые матери трепетали, заслышав имя Самка — ведь это грозное мифическое существо могло лишить здоровья и жизни не только новорожденных, но и их самих.

Самка (С. Фл. Мариан)

I[196]

Самка, согласно народным поверьям и текстам заговоров, — это крайне уродливый и злой нечистый дух: он является в облике нагой женщины с непокрытыми, взъерошенными космами до пят, с грудями до колен, с глазами как звезды, с железными руками, с длинными и острыми ногтями на руках и ногах — прямыми, как спицы, или изогнутыми, как серпы, — а также с огненным языком.

Нечистый дух, у которого из огромной, уродливой и слюнявой пасти неустанно бьет пламя, приходит в полнолуние и новолуние, принимая разнообразные облики, к детям от одного до четырех лет и так их пугает, что они сразу заболевают, или же прямо в колыбели терзает и мучит, истязает и грызет, пока они не умрут.

И это еще не все! Самка часто является к роженицам на ложе, также пугает и мучит их, лишает сил и сводит с ума; в конце концов они, как правило, испускают дух или навсегда остаются искалеченными и немощными.

Как уже было сказано, Самка может приходить к детям и женщинам в разном облике. Так, прежде всего она является в виде уже описанной женщины, а также очень уродливой девки, но еще способна обернуться огромной и злобной свиньей; борзой или какой-то другой собакой с оскаленными зубами; драной кошкой с вытаращенными глазами, горящими огнем; лупоглазым дверным ключом с разинутым безобразным ртом[197]; а также вороной, мышью, мухой и пауком[198].

Дети, которых пугает или одолевает этот нечистый дух, по слухам, очень много и громко плачут, пока от рыданий не теряют сознание и не делаются лиловыми, так что можно подумать, будто они уже умерли.

У некоторых детей от действий этого духа происходят желудочные колики, которые их словно мнут и скручивают изнутри так, что они порой сжимаются в комок и подтягивают ножки ко рту. Другие же вытягиваются всем телом, выпучивают глаза, изо рта у них идет пена, а на лице сменяются всевозможные гримасы; более того, иной раз они терпят такие муки, так извиваются, что на них даже смотреть больно, то есть ручки и ножки у них выворачиваются, сходятся крестом, челюсти перекашиваются, все жилы слабеют, и остаются они — ежели сразу не умрут — такими искалеченными и немощными на всю жизнь. Увы, большинство детей не в силах избавиться от этой коварной напасти[199]. Да разве такое возможно? Ведь Самка не только пугает их и царапает своими длинными, острыми ногтями, не только бьет и корежит всевозможными способами, не только швыряет об землю и надувает грудную клетку, как кузнечный мех, она еще и туго натягивает жилы, запирает внутренности, лишает чувств и стискивает легкие, ломает и крушит все кости; она не только мучит их, пока все тело не станет синюшным, точно крыло голубки — она еще и высасывает молоко и кровь, пока не сделает их ни на что не годными или не убьет[200].

^{Иллюстрация из книги сказок Кармен Сильвы и Альмы Стреттел «Легенды речные и горные». Томас Хит Робинсон, 1896 г.}

^{Sylva, С., Strettell, A. Legends from River and Mountain. London, 1896}

Почти то же самое, что случается с детьми, происходит и с роженицами. К ним Самка приходит во сне, пугает своим ужасающим видом, мучит и сводит с ума, пока большинство из них не умирает.

Этот нечистый, уродливый дух, свирепый и весьма зловредный, которого весьма боятся слабые духом румынки, стоит лишь упомянуть о нем в их присутствии; этот грозный демон, прикончивший, согласно поверьям, многие тысячи младенцев и женщин, и чье имя, по слухам, не надо упоминать, в особенности вечером, если в доме имеются маленькие дети, чтобы это сатанинское отродье к ним не приблизилось, — у этого существа есть девятнадцать имен, кои перечислим: 1. Вестиция, 2. Навадария, 3. Вальномия, 4. Синья, 5. Никосда, 6. Авезуха, 7. Скоркойла, 8. Тиха, 9. Миха, 10. Громпа, 11. Слало, 12. Некауса, 13. Хатаву, 14. Хулила, 15. Хува, 16. Гиана, 17. Глувиана, 18. Права, 19. Самка.

Согласно другой версии, эти девятнадцать имен звучат следующим образом: 1. Авездуха, 2. Крыло Сатаны, 3. Залисту, 4. Злайсту, 5. Тихана, 6. Муха, 7. Хулуба, 8. Хулубина, 9. Скомирна, 10. Испра, 11. Невита, 12. Неневита, 13. Сила, 14. Сбоару, 15. Гурона, 16. Комина, 17. Никоара, 18. Никоару, 19. Самка.

Болезнь детей, которых демон пугает и мучит, та самая, из-за которой большинство из них, как уже было сказано, умирают, помимо слова «самка» может также именоваться словом «спазмы» или «хворь», а то и «детская немочь».

Очевидно, что у Самки имеется некий супруг, поскольку как в заговорах против нее, так и в других, где она просто упоминается, встречается и формулировка «Самка с Самкоем», то есть присутствует Самкой, Самкойул[201]. В одном заклинании от ангины говорится, что у Самки есть «девять сыновей», кои красотой и очарованием своим пошли в матушку, то бишь они такие же вытришковатые, клыкастые, косматые и жуткие, так что одним своим видом заставляют деток дрожать в ознобе.

Но какой бы свирепой и злобной ни была Самка, румыны все же знают, как от нее избавляться. Желая оградить детей и женщин от воздействия этого нечистого духа, а также других домочадцев и всякую скотину, и еще исцелить тех, кто уже занедужил, румыны и в особенности румынки первым делом употребляют некоторые молитвы, а затем — заговоры и разные другие методы.

Поскольку заговоры против Самки будут опубликованы вместе с некоторыми комментариями в моем сборнике, здесь я их цитировать не стану; упомяну лишь две из упомянутых молитв и другие средства, при помощи которых румыны избавляются от сего зловредного демона.

Но прежде чем перейти к этим самым молитвам, считаю не лишним кое-что пояснить.

Эти молитвы или проклятия — сам не знаю, какое слово тут больше подходит, — судя по тому, что мне известно на данный момент, и судя по их тону, не придуманы в народе и не возникли сами по себе, а были переведены с некоего иностранного языка или сочинены каким-то монахом, каким-то престарелым священником, а после получили широкое распространение путем переписывания и чтения вслух теми, кто верил, будто претерпевает мучения из-за Самки.

^{Розарий (четки), кон. XIX в.}

^{Muzeul Naţional al Ţăranului Român, Bucureşti, România}

Подтверждением этого вывода служит то обстоятельство, что означенные молитвы ни одна знахарка наизусть не знает и никогда ими не пользуется; их читает в присутствии больного какой-нибудь дьячок, а то и крестьянин, умеющий понемногу читать и писать.

Как мне было сказано, несколько десятков лет назад эти молитвы или проклятия читали и священники старой закалки.

Далее следует напомнить и тот факт, что в народе, особенно среди ворожей и знахарок, никто не знает иного имени этого нечистого духа, помимо имен Самка и Самкой; а еще названного в честь демона растения самка, или самкуция[202].

Причина, по которой я цитирую здесь эти молитвы, заключается в желании продемонстрировать, каким образом и через кого народ усвоил множество верований и обычаев, не свойственных ему изначально, а также способ применения означенных молитв, кои сами по себе уникальны.

Покончив с вводной частью, обратимся же непосредственно к молитвам, с помощью которых, как считают румыны, можно сберечь от Самки своих детей, жен, скотину и дома как таковые.

II[203]

Первая молитва звучит следующим образом:

Спустился святой архангел Михаил с горы Елеонской и встретил Авезуху, отродье сатанинское, и была она вельми грозной. Власы ее достигали пят, очи ее были точно звезды, а длани были железные, а ногти были точно серпы, и изо рта ее выходило пламя. Сказал ей святой архангел Михаил:

— Откуда ты грядешь, дух нечистый, и куда держишь путь?

— Иду я в Вифлеем Иудейский, ибо дошли до меня слухи, что родится там Иисус Христос у Марии-Девы, и хочу я ее погубить!

Тогда схватил ее архангел Михаил за космы и сковал железными цепями, воткнул ей клинок под ребра и начал избивать, дабы она все свои ухищрения раскрыла.

И начала она говорить:

— Я могу обернуться псом, кошкой, мухой, пауком, вороной, страшной бабой и в таком обличье взойти в жилище людское, дабы губить младенцев и нести лихо, а имен у меня девятнадцать.

Здесь перечисляются имена, что уже были приведены ранее, а далее следует:

— И где эти имена записаны, я к тому дому не могу приблизиться больше чем на три тысячи шагов.

Тогда молвил святой архангел Михаил, вождь воинства Господня:

— Ныне велю тебе дать слово, что не приблизишься ты к жилищу раба Божиего такого-то, а также к его имуществу и скотине, а также к его домочадцам, взамен же отправишься в горы безлюдные, туда, где кругом ни единой живой души, и там отныне будет обиталище твоё. Аминь!

Вторая молитва против Самки гораздо сложнее первой и звучит следующим образом:

Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь!

Спустился святой архангел Михаил с горы Елеонской и узрел духа нечистого, нагого, с власами до пят и грудями до колен, с языком огненным, вельми грозным. Узрев тварь такую, опечалился архангел Михаил и, на восход повернувшись, Господу помолился, вослед за чем тотчас же раздался глас из-за туч:

— Ступай, о великий архангел Михаил, и да пребудет с тобой благословение Господа нашего Иисуса Христа!

И немедля святой архангел Михаил направил стопы свои к духу нечистому и сказал сей твари:

— О дух нечистый! Откуда грядешь ты и куда держишь путь?

Дух нечистый изрек ему в ответ:

— Слыхала я, что должна родить дитя Мария, и вот иду ее губить!

Заслышав слова такие, схватил ее святой архангел Михаил за космы и поколотил так сильно, что извергла утроба ее множество младенцев.

И вновь молвил архангел Михаил:

— О дух нечистый! Как твое имя?

А дух нечистый ответствовал, что имен у него девятнадцать, и назвал все имена по очереди…

И вновь тот, кто зачитывает молитву, вставляет здесь второй из приведенных ранее списков имен, от Авезухи до Самки. Далее следует текст:

…И было, что святой архангел Михаил, заслышав такие слова, вытащил меч и воткнул нечистому в бок, и оковы железные на него надел, а после спросил:

— Каковы ухищрения, с которыми ты подходишь к рабам Божиим?

А нечистый ответствовал:

— Принимаю я много обличий: сперва претворяюсь в женщину, после — в мышь, кошку, муху, свинью и паука, и вот так иду губить младенцев, а также скотий приплод!

И святой архангел Михаил, слова такие заслышав, молвил:

— Се, заповедаю ти именем Господа нашего Иисуса Христа и Пресвятыя Его Матери, яко да будеши связан и проклят преподобным святым Феодосием и святым апостолом Андреем Первозванным, и святым Саввою Освященным, и святым Спиридоном, чудотворцем, и святым Иоанном Златоустом, и святым Григорием Богословом, и святителем Николаем, чудотворцем, и святым великомучеником Димитрием, и святым пророком Илиею, и святым великомучеником Георгием, и святыми двенадцатью апостолами Господа нашего Иисуса Христа, и всеми святыми, и ангелами, и архистратигами, и страшными херувимами и серафимами, и теми 518, что были на святом соборе Никейском!

И рече святой архангел Михаил:

— Се, заповедаю ти именем Господа, да не приблизишься на семь миль к рабу Божию такому-то, ни к дому его, ни к пище его, ни к трапезе его, ни к чему, елика суть его, но беги и уклонися, дух нечистый, аще во храмине, аще во дворе, аще в двери, аще на порозе, аще в жердке домовой, аще в ограде, аще в омуте или месте ведомом или неведомом, — беги и уклоняйся, дух нечистый, со сатаною в бездну адову, во чрево огня неугасимаго, яко тамо жилище твое во веки веков, аминь![204]

Если любую из этих двух молитв зачитывали три раза подряд, а девятнадцать имен Самки записывали на стене или где-то еще в доме, то, как верили румыны, оказавшийся во власти демона страдалец должен был потихоньку поправиться и жить дальше.

Помимо молитв, которые, как уже было сказано, зачитывал дьячок или какой-нибудь крестьянин, знающий грамоту, в присутствии детей и женщин, про которых думали, что их атакует Самка, и помимо кое-каких заговоров, румыны еще используют другие средства против этого демона. В частности, больных детей иногда купают в отваре растения, которое называется самка или самкуция[205].

Если после такого купания они не выздоравливают, берутся жир и экскременты черной свиньи, помет черного петуха, ладан, деготь, а также из растений: чеснок, девясил, любисток и самку-траву; все это складывают в глиняный горшок и варят на огне, хорошенько помешивая. Как все будет готово, этой смесью мажут ребенка, страдающего от Самки: от макушки к правому уху, потом наискосок через грудь и до кончика большого пальца на левой ноге; затем от макушки к левому уху и наискосок через грудь до кончика большого пальца на правой ноге. Схожим образом мажут его и со спины. После той же мазью рисуют кресты в самых важных местах дома, а именно на дымоходе и четырех стенах — на той, что обращена в сторону полуночи; на той, что обращена на восход; на той, что обращена в сторону полудня; и, в конце концов, на той, что обращена на закат. Затем рисуют кресты на всех четырех сторонах каждой двери как в самом доме, так и во всех пристройках, а также на всех четырех сторонах каждого окна. И если было кому, тот писал на какой-нибудь стене или двери все девятнадцать имен Самки.

Посредством этих способов, а также тех, что упоминаются в развернутых примечаниях к заговорам против Самки, румыны пытались избавить от страданий детей и женщин, мучимых нечистым духом, и исцелить их, а также добиться того, чтобы Самка никогда больше не приближалась к дому, который пострадал от ее козней[206].

Этимология слова Samca представляется запутанной. В некоторых источниках указано, что оно имеет славянское происхождение, но это мало что проясняет. На общем фоне выделяется позиция лингвиста Иона-Аурела Кандри, который считает, что в основе демонического имени лежит болгарское слово «сянка» или «сенка»[207], в буквальном смысле означающее тень, а в фигуральном — злого духа. Проблема, однако, заключается в том, что Кандря утверждает, будто этот болгарский злой дух также мучит детей и рожениц, тогда как в других источниках говорится о сянке (таласоне, стопане и т. д.) как о хранителе определенного места, рожденном из тени замурованного человека или животного[208].

Увы, загадка остается без ответа.

Заговор против Самки (из собрания С. Фл. Мариана)[209]

Вынтоаселе, Фрумоаселе (из собрания С. Фл. Мариана)

Вынтоаселе, Фрумоаселе — «Ветреницы», «Красавицы»; мифологические существа, предстающие в облике прекрасных девушек, которые по ночам водят хороводы в уединенных местах. Известны также как Иелеле. Встреча с ними нередко оборачивается болезнью или смертью.

^{Иллюстрация из книги сказок Кармен Сильвы и Альмы Стреттел «Легенды речные и горные». Томас Хит Робинсон, 1896 г.}

^{Sylva, С., Strettell, A. Legends from River and Mountain. London, 1896}

Заговор от бельма (из собрания С. Фл. Мариана)[212]

Мифы, легенды и поверья о чертях

Одежды дьявола (из собрания Е. Никулицэ-Воронки)[213]

Были у Лукавого прекраснейшие одежды, и святой Илия возжелал их заполучить. Отправился он с дьяволом купаться, а Господь сделал так, что над Лукавым намерз лед в пять саженей толщиной. Святой Илия накинул на себя одежды и пустился бежать. Дьявол проломил лед, догнал святого и отнял похищенное. Опять отправился Илия с ним купаться. Тогда Господь сотворил лед в десять саженей толщиной. Вновь святой накинул дьявольские одежды и бросился прочь. Дьявол выбрался наружу, помчался следом. «Повернись немедленно, — велел Господь святому, — и отруби ему крыло мечом». Потому-то дьяволу и не хватило сил, чтобы вернуть свои одежды; вознесся святой Илия вместе с ними на небо.

Лукавый думал-думал и придумал: смастерил цепь с замками, чтобы поймать святого Илию. Тот как раз шел мимо, и нечистый ему сказал: «Вот ужо я тебя цепями опутаю да запру на замки». «А покажи-ка», — попросил святой Илия. Дьявол сам себя опутал цепью; святой Илия перекрестился, молвил: «Аминь, Господи!» — да все так и осталось.

Когда Господь собрался вознестись на небо, нечистый обратился к нему: «И ты меня оставишь здесь одного, брат?» — «Смочи мизинец и сделай так, чтобы брызги во все стороны полетели, вот и будут у тебя братья», — предложил Господь. Дьявол так и поступил, сотворил множество, да такое множество, что отправилось оно на небо, возжелав сместить Господа с его престола. Тогда Господь обратился к святому Илие: «Илия, не мог бы ты избавить нас от нечисти, покончить с нею раз и навсегда?» Наделил его силой, и три дня да три ночи грохотало над землей без остановки, а черти сыпались с небес дождем. И когда человек, забивая в землю кол, попадает черту в голову — ибо черти как упали, так и лежат, — в жизни у него все идет наперекосяк, он может ума лишиться. Но вот если наткнется на черта, который в земле застрял башкою вниз, ногами кверху — ибо падали они по-всякому, — то ничего плохого не произойдет. А у Илии Господь одну руку отнял, ибо слишком уж яростно святой громыхал.

^{Святой Илия. Неизвестный сербский художник, XVIII в.}

^{Photo by Szilas in the Greek Orthodox Church and Museum, Miskolc / Wikimedia Commons}

Мотив о «конфликте», возникающем в тот момент, когда дьявол и какой-то святой по той или иной причине идут вместе купаться, широко распространен на Балканах, и, хотя суть легенды не меняется — главный-над-чертями неизменно оказывается посрамлен, — иной раз детали до того разнятся, что полностью затмевают этот факт, вызывая особый интерес.

Далее следует еще одна, куда более подробная версия легенды, где речь идет, однако, уже не о чудесных одеждах, а о судьбе человечества — и, как в уже упоминавшемся предании о золотых руках, мы вновь сталкиваемся с гностическим мотивом, мифическим реликтом в виде рождения Христа из головы Богоматери.

Святой Илия и Иуда Скараоцкий (из собрания Т. Памфиле)[214]

Эту легенду рассказывают в Верхней (Северной) Молдавии.

Давным-давно Сынтилие (святой Илия), который был еще таким юным, что у него только-только пробивались усы, служил батраком у Иуды Скараоцкого, старшего над чертями. В те времена Господь и черти были товарищами во всех отношениях: в делах земных, в труде, все они друг с другом делили.

Скараоцкий то и дело посылал Сынтилие к Господу с какими-нибудь вопросами. Однажды Господь сказал Сынтилие:

— Слушай, мальчик… — ибо он не называл святого по имени, — спроси-ка у своего хозяина, кто искупит грехи потомков Адама. И не страшись ничуть гнева Скараоцкого: он даст тебе пощечину, но мое благословение сделает так, что тебе не будет больно.

На следующий день, когда Сынтилие и Скараоцкий пошли на берег океана купаться, первый задал второму тот вопрос, какой было велено задать. Тот отвесил ему пощечину и вошел в воду. Сынтилие совершенно не почувствовал боли. Прошел еще день, и он отправился к Господу. Господь спросил:

— Ну что? Ты задал вопрос? Что он сделал?

— Дал мне пощечину.

— Больно было?

— Нет.

— Завтра спросишь то же самое; он тебе снова даст пощечину, но моя сила удержит его руку, и больно не будет.

Назавтра Скараоцкий опять пошел купаться. Как только он сбросил одежды и подошел к воде, Сынтилие задал ему тот же вопрос. Скараоцкий дал ему по физиономии и без единого слова продолжил то, чем был занят.

Сынтилие в тот же день отправился к Господу и обо всем ему поведал. А Господь велел спросить в третий раз, и будь что будет. И вот, когда Скараоцкий вновь захотел искупаться, Сынтилие тут как тут.

Скараоцкий разгневался:

— Да сколько еще ты будешь мне досаждать?! — И снова отвесил ему оплеуху.

А потом, уже из воды, старший над чертями прибавил:

— Да никто не искупит грехи потомков Адама, разве что родившийся от девы, что не знала мужчин, причем родившийся через макушку!

Сынтилие все хорошенько запомнил, а когда Скараоцкий нырнул и всколыхнулись воды, Господь молвил слово — и по-над океаном, куда ни кинешь взгляд, возникла ледяная корка, и был этот лед толщиной в девять аршин, так что дьявол не мог выбраться наружу. Как ни бился он башкой, выходило все равно что биться о железо.

— Вот так западню мне устроил мой батрак!

А Сынтилие уже не стоял на берегу, ибо даровал ему Господь двадцать четыре крыла, и он в мгновение ока вознесся, а там и рассказал Господу все, о чем узнал от Иуды Скараоцкого.

— Вот так-то, Господи, вот так-то.

Господь превратил Сынтилие из юнца в седобородого старца и назначил командующим пушками.

Дьявол тем временем так бился лбом об лед, что разбил голову, и все же в конце концов выбрался на волю, окровавленный и хромой. Первым делом вострубил он в рог, и зазвучал тот до того громко, что содрогнулась земля. Со всех концов света черти поспешили к своему предводителю, и были их мириады. Скараоцкий поведал своим подданным, что от него сбежал батрак и унес с собою важную весть; батрака следовало поймать и разорвать на мелкие клочки, никак иначе. Ринулись они на поиски, и сам Скараоцкий выступил в поход во главе своей дружины; прихватил он с собой свой символ власти и трон, который намеревался водрузить выше Господнего и тем самым превзойти Его. Как увидел Скараоцкий деда при пушках, спросил его и Господа, не видали ли они сбежавшего батрака.

— Нет!

Суетливые черти понеслись прочь, и тут Господь сказал Сынтилие:

— Брат Илие, я не знаю, что это за шум и гам… — а это шли все новые и новые отряды чертей, — но ты не мог бы навести здесь красоту, как на военном параде? Я же погляжу, на что ты способен в старости.

Сынтилие только этого и ждал; начал он стрелять из пушек, и каждый выстрел попадал точно в цель. Кому-то голову разбил, кому-то крыло оторвал, кому-то ногу; и падали черти на землю, кто куда. Вот почему ныне на земле полным-полно чертей. (А если хочешь построить дом, захватить некое место, надобно позвать священника, чтобы он изгнал оттуда чертей.) Какой поднялся грохот на небе и на земле! И пожалел Господь, но не чертей, а свои творения…

А Скараоцкий в конце концов взмолился, дрожа:

— Останови парад, Фыртат, иначе пропаду я вместе со всем своим народом!

И Господь велел Сынтилие прекратить, а чтобы тот не погубил весь белый свет, отнял у него руку и ногу, ибо останься святой цел и невредим, стенало бы все живое, до того он рассердился на Скараоцкого.

У самого же Скараоцкого Господь отнял способность возноситься в небо. С той поры сидит чертячий тартор[215] на самом дне ада и никуда оттуда не высовывается.

Воздушные мытарства и вражьи слюни (из собрания Т. Памфиле)[216]

[Вариант легенды], который рассказывают в некоторых частях Олтении, повествует следующее.

В начале времен в мире не было чертей, только ангелы небесные при Всевышнем. Как-то раз самый главный из этих ангелов, именуемый Люцифер, ныне чертов тартор, захотел воздвигнуть свой престол выше Господнего. Не успел он об этом поразмыслить, как превратился из лучезарного ангела в темнейшего из чертей.

С небес он низвергся в недра земные, в самые адские бездны. Когда пал тартор, за ним последовало все воинство, коим он прежде управлял. Они все падали и падали с небес на землю и ниже, один за другим. И тогда один ангельский воевода, увидев, что вот-вот никого на небе не останется, ринулся в самую гущу и крикнул:

— Стойте!

Этим воеводой был Сфете-Арангел[217]. И когда молвил он «стойте», тотчас же все словно окаменели. Кто все еще был на небе, тот остался сияющим ангелом под предводительством Сфете-Арангела. Кто упал, тот превратился в темного черта, подчиняющегося тартору.

Черти, когда Сфете-Арангел велел всем остановиться, замерли кто где был: в недрах земных, на земле, в воде, в воздухе, вверх ногами, по-всякому. Те черти, которые угодили в недра вместе с тартором, построили ад, где мучат души грешников; которые остались на земле, — творят всевозможные пакости, стремясь погубить как можно больше народа, довести до греха; которые попали в воду — «водяными» их называют, и они тоже творят пакости с теми, кто странствует по водам на кораблях, лодках и так далее; черти, оставшиеся в воздухе, устроили там воздушные мытарства и останавливают, совсем как на земных заставах, души умерших, стремящиеся на небо. Черти-мытари требуют у души отчета о добрых поступках; если таковых оказывается маловато, забирают одежды, которые раздают за помин души на протяжении сорока дней после смерти, а если и их недостаточно, отнимают погребальную монету, которую вкладывают в руку умершему. Если душа никак не может расплатиться с мытарями за свои грехи, они хватают ее и отправляют в ад.

У чертей, которые остались висеть в воздухе башкою вниз, изо рта постоянно течет слюна. Она называется вражьими слюнями. Слюни эти, Господь свидетель, много вреда приносят людям! Ибо попадают они в колодцы, ручьи и родники, в любые воды, и когда люди пьют из них, то пьют и вражьи слюни, а потом заболевают до смерти.

От болезней, что случаются из-за вражьих слюней, нельзя исцелиться, кроме как посредством церковных служб, миропомазания, почитания святых даров или прикосновения к мощам святых, что хранятся в каком-нибудь монастыре, но даже это не всегда помогает.

Вражьи слюни погубили бы все живое, но днем они теряют свою силу, потому что Святое Солнце их выжигает подчистую. Они лишь ночью вредят, от захода и до восхода светила[218].

И конечно, происки злых духов нередко становились причиной того, что герой — Фэт-Фрумос, пусть даже он не всегда носит именно это имя, — не мог жить обычной жизнью, а вынужден был отправляться в странствия, надолго задерживаться в далеких краях и испытывать самые необыкновенные превратности судьбы.

Витязь, рожденный с книгой в руке (из собрания П. Испиреску)[219]

Жили-были дед да баба. До почтенных лет дожили, а детей у них все не было. Что только ни делали, как ни старались! Они бы обрадовались и хилому, больному дитятке — да и такого Господь не послал. Побывали у знахарок, колдунов и звездочетов, все надеялись, что окажется баба на сносях, но тщетно.

Вот состарились оба, и стало им грустно.

— Что же мы будем делать, баба, — сказал как-то раз дед, — ежели вдруг нагрянет пора нужды иль немощи? Ты же знаешь, я все сделал, что от меня зависело, но не дал Господь чадо, чтобы оно стало нам опорой, когда мы совсем одряхлеем.

— Ну! А чья же в том вина, дед? Ты-то знаешь, я везде и всюду побывала, исходила всех ворожей и целителей, все сделала, как велели, чтобы кто-нибудь сделался нашей отрадой в старости со всеми ее невзгодами — ох, и тяжкие они! Знать, не суждено…

— Давай-ка пойдем мы с тобой в разные стороны, посмотрим, куда нас воля Господня заведет, — чего впустую сиднем сидеть вдвоем, раз уж мы такие горемыки.

— Раз ты так решил, дед, расстанемся. Но кто же закроет нам очи, когда истечет отпущенный срок?

— А ты верно говоришь, баба; давай так: бери с собой платок, что был при мне в день нашего венчания, а я — тот полосатый рушник из твоего приданого. Каждый день будем на них поглядывать; когда увидим на ткани три капли крови, поймем — пора возвращаться. Это станет знаком, что кого-то из нас подстерегает смерть.

— Так тому и быть, дед.

Сказано — сделано. Собрались они в путь-дорогу, и каждый взял мешок заплечный: баба в свой положила мужнин платок, а дед — женин полосатый рушник, и один отправился на восток, другая — на запад.

Девять дней и девять ночей шли они, шли, все вперед и вперед. Спрашивали каждого встречного-поперечного, малого да великого, как бы им завести ребенка. Но на любой совет был один ответ: пробовали уже, толку никакого. Все искали того, кто скажет что-нибудь доселе неслыханное, да никак не находили.

На десятый день встал дед, вышел во двор — лицо умыть и отправиться дальше. Только взял в руки рушник, чтобы вытереть глаза, и что же узрел? Три капли крови на ткани.

«Пора возвращаться, — подумал он. — Одному Господу ведомо, что с моею бабой приключилось».

Пустился дед в обратный путь. Забыл про еду и сон — так старался не опоздать; и вернулся той же дорогой, какой ушел.

— Что стряслось, баба? — вскричал он, увидев свою вторую половину.

— А что со мной могло стрястись, дед? Искала я, стало быть, свой путь и спрашивала у каждого встречного-поперечного, не может ли он научить меня такому средству, чтобы у нас с тобой родился ребенок. Но все мои вопросы и мольбы пропали втуне, зря я мозолила язык. И все-таки я шла вперед, пока не очутилась в большом-пребольшом лесу, какому нет равных, и в его дебрях так заблудилась, что уже не знала, как выйти к людям. Тут передо мною возник старик, такой ветхий, словно про него и смерть, и сам Господь позабыли. Я ему поведала, что искала и как сбилась с пути. Он, согбенный от бремени дней своих, присел рядышком, поговорил со мною и кротким голосом указал, какая дорога ведет к дому, — да и велел возвращаться, ибо Господь услышал наши молитвы.

— Так вот о чем был знак на моем рушнике?

— Выходит, об этом.

Решили они больше не разлучаться, а жить вместе, какой бы горькой ни была эта жизнь.

Через некоторое время баба сказала деду, что чувствует: понесла.

Ай-ай-ай! Видел бы Господь, как обрадовался дед, услышав такую славную новость!

Все ходил туда-сюда, счастливый, и не знал, за что хвататься, что бы такое предпринять.

И вот так дни шли один за другим, пока не миновали девять месяцев — и баба, коей помогала сама Богородица, произвела на свет младенца, милого мальчика, причем с книгой в руке.

На третью ночь, когда пришли урситоареле, вышло так, что дед бодрствовал. Ему, знаете ли, от радости не спалось, за три дня он ни разу не сомкнул глаз, все ходил вокруг бабы, заботился о ней и осведомлялся о самочувствии. Потому-то он и не спал, когда пришли владычицы судьбы, а сидел, забившись в угол, словно бедный родственник.

Когда начали урситоареле прорицать, дед весь обратился в слух и не упустил ни единого словечка.

Сказала старшая из них:

— Это дитя вырастет Фэт-Фрумосом и обретет богатство.

Средняя прибавила:

— Это дитя, когда ему исполнится двенадцать, похитят злые духи.

А младшая завершила:

— Коли спасется это дитя от злых духов, взойдет оно на царский престол.

От таких слов деду в сердце будто острый нож вонзился. Он же, понимаете, никак не мог смириться с тем, что сказала вторая из урситоареле. Им завладела великая тревога, и с того самого момента он начал придумывать, как уберечь своего сынишку от беды.

^{Рэшинари, пожилая пара. Фото Курта Хилшера, 1933 г.}

^{Kurt Hielscher / Wikimedia Commons}

Время шло, ребенок рос, слушался родителей и не выпускал из рук книгу, с которой появился на свет. Он все время ее читал и узнавал что-нибудь новое, так что все вокруг только диву давались, видя такое усердие и ученость.

Когда исполнилось мальчишке девять лет, стал он кладезем знаний. Сам сделался книгой, и все окрестные жители приходили к нему, чтобы разузнать ответы на любые вопросы.

Дед был рад — ну как мог он не радоваться сыну? — а баба от счастья разве что не лопалась, видя, до чего ее мальчик хорошенький, да к тому же такой смышленый. Дед же, сами понимаете, тихонько скрежетал зубами; он-то знал то, что знал, но ни с кем своим знанием не поделился.

Мальчик рос, делался все красивее и умнее. Вся деревня его уважала и слушала, как никого до той поры; а дед с течением времени становился все печальнее.

Когда мальчику должно было исполниться двенадцать, дед уже не мог держаться, правда так и рвалась наружу. Он решил, что пришла пора поведать и остальным, какая судьба предначертана его сыну. И вот как-то вечером, когда сидели они все вместе у огня и веселили друг друга разными небылицами, чтобы скоротать время, дед возьми и скажи обо всем, что услышал от урситоареле.

Ой-ой, баба от горя едва не померла, услышав такие новости; но дед и сын тотчас же вскочили, побрызгали на нее водицей и кое-как, потихоньку, привели в чувство. А потом мальчик призадумался.

Что задумал он, то задумал, и вот через несколько дней поведал отцу, как должно поступить. Отец его слушал, ловя каждое слово, а потом отправился по деревне и всем соседям рассказал: в такой-то вечер, когда сыну исполнялось двенадцать, им надлежало собраться в церкви, чтобы помолиться за избавление мальчика от злых духов. Поговорил и со старым батюшкой, и все пообещали выполнить просьбу деда. На том и порешили.

Настал час, и все окрестные жители — мужчины, женщины, дети да и батюшка — собрались в церкви на молитву. Когда пришли дед с бабой и сыном, все с той же книгой в руке, соседи провели их в середину сборища, а потом начали молиться. Вот они молились, молились, как вдруг церковь наполнилась густым туманом. Тогда все упали на колени, и молитвы их сделались такими яростными, что дрогнул бы и злейший из духов. Туман рассеялся, не причинив никому вреда.

На второй вечер — в тот же час, когда все молились, — вдруг вышло так, что церковь наполнилась мышами простыми да летучими, и в придачу совами, которые заметались туда-сюда, облепили людей и начали кусать куда ни попадя.

Все перепугались, даже батюшка. Тогда дедов сын с книгой в руке упал на колени и стал горячо молиться. Так же поступили сам дед и батюшка, а за ними и все соседи, какие были в церкви. Мыши и всякие летучие гады исчезли без следа.

На третий вечер собрались все и стали молиться — молились, молились, пока к полуночи не содрогнулась церковь, не послышался грохот и рокот, будто над крышей разыгралась гроза. Вновь они упали на колени, вложили в свои молитвы всю веру в Господа. И что бы вы думали? Посреди молитвы с колокольни спустился монах, схватил дедова сына под мышки, даром что тот пребывал посреди толпы, и вознесся обратно вместе с ним. Люди монаха толком рассмотреть не успели, а он уже скрылся из виду, будто призрак. То ли спрятался где-то на колокольне, то ли покинул церковь; то ли здесь он был, то ли там. Вот так-то! Украл монах мальчика, пропал дедов сын.

От ужаса все застыли, будто пыльным мешком прибитые, особенно дед с бабой. Когда схлынул страх и в церкви все затихло, народ разошелся, поплелся каждый к себе домой.

А дедов сын, хоть его и похитили, книги своей из рук не выпустил. Он все читал и читал в полный голос, и когда дошел до середины, монах уже не мог его держать. Хотел вырвать книгу из рук мальчика, но тот вцепился крепко. Сражаясь с похищенным в полете, пытаясь отобрать книгу, монах его уронил, и дедов сын упал в глубокую пропасть.

^{Площадь в румынском городе Сибиу. Фото Курта Хилшера, 1933 г.}

^{Kurt Hielscher / Wikimedia Commons}

Один Господь знает, сколько он там пролежал без чувств после падения, пока не пришел в себя. Когда очнулся, оказалось, что книга по-прежнему у него в руке. Дедов сын возблагодарил Господа, который вырвал его из лап нечисти и сохранил жизнь — но вот незадача, он понятия не имел, где находится! Встал и пошел куда глаза глядят. И потихоньку, полегоньку выбрался из пропасти. Потом двинулся наугад, положившись на милость Всевышнего. Шел на закат — шел, пока летний день не перешел в вечер — и не встретил на пути ни одного села, ни единой живой души не увидал. Шел, пока ноги держали, а потом увидел дерево и решил под ним передохнуть. Не евши, не пивши, заснуть так и не сумел. Борясь с голодом, жаждой и бессонницей, размышлял, куда стоит держать путь, чтобы выйти к людям. На следующий день продолжил путь на закат, каковой выбрал изначально, и в конце концов наткнулся на груды черепов и человечьих костей.

От страха дедов сын весь заледенел и начал читать свою книгу, которая некоторым образом ослабила ужас, почти сковавший его по рукам и ногам. Стиснув зубы, парнишка двинулся вперед; и чем дальше он шел, тем сильней множились груды человечьих костей. Он притворился, будто их не замечает, и в конце концов достиг большого города, от которого остались одни руины. Мало какие стены еще стояли. И вот он шел, шел, пока не очутился перед прекраснейшим дворцом.

^{Руины княжеского дворца в Тырговиште. Мишель Буке, 1843 г.}

^{Bouquet, M. Album valaque: Vues et costumes pitoresques de la Valachie dessinés d'après nature. Paris, 1843 / «Mihai Eminescu» Central University Library Iasi}

Увидев перед собой ворота, постучался в них. Хотел попросить чего-нибудь поесть, ибо неведомо сколько дней во рту у него не было ни крошки, да и разрешения вздремнуть, ибо не отдыхал по-человечески целую вечность. Но никто не ответил на стук.

Он еще раз постучался. Увы, опять тишина.

Наконец дедов сын постучался в третий раз, чуть сильнее.

— Кто там? — спросили изнутри слабым голосом.

Он ответил, дескать, всего-навсего путник, которому нужна крыша над головой.

Как думаете, кого дедов сын увидел, когда ворота открылись? Не человека, а сущую тень — старца с бородой до колен, убогого и горбатого, такого тощего, словно он ел только по пятницам. Незнакомец перекрестился при виде Фэт-Фрумоса и заявил, что не встречал людей с той поры, как ходил пешком под стол. Этот старец оказался привратником, и его поставили охранять дворец[220], покуда не найдется тот, кто сумеет снять заклятие с этого места.

Стоило Фэт-Фрумосу войти, как старец накрыл для него стол, а на столе том был хлеб белее снега, да вкуснейшие овощи, приготовленные без особых ухищрений.

Парнишка поглощал еду, словно волк, ибо сам уже не помнил, когда сидел за столом в последний раз. Насытившись как следует, он заговорил со старцем:

— Ладно, почтеннейший — скажи, как вышло, что за столько дней, сколько я шел, мне не повстречалась в ваших краях ни одна живая душа, лишь груды человечьих костей, разбросанные там-сям? Да и во дворце лишь ты один присутствуешь во плоти, тогда как прочее — истинная обитель смерти.

— Ох, мальчик мой, у этого царства долгая история. Я тебе поведаю лишь толику малую. Видишь ли, внучек, когда-то оно славилось своими просторами и мощью. Но у царя с царицей не было детей. Им бы Господа молить о наследнике, а они принялись ходить по чародеям. Ходили-искали, пока не наткнулись на одного, и был он истинный мастер своего дела. Не ведаю, какие чары он сотворил, знать не знаю, какое зелье состряпал, но так вышло, что царица понесла и через девять месяцев родила девочку прекраснее любой небесной зыны. Девица эта и сейчас жива-здорова. Такая красивая, что стоит один раз увидеть — и уже ни в жизнь ее не забудешь… И вот, когда через три дня пришли урситоареле, предсказали они, что царская дочь не выйдет замуж, пока не найдется тот, кто проведет ночь подле ее спаленки и уцелеет. Господь, стало быть, наказал дитя за грехи родителей. Мало того, урситоареле распространили кару на все царство. Сказали, с того самого дня, когда придет первый жених и не уцелеет, все города и села превратятся в руины, какими ты их и узрел, а люди сгниют, и останутся от них только кости. Это чтобы нагнать страху на юношей и помешать им свататься. Видишь ли, чародей, благодаря которому царица и родила, тоже был наказан — именно его тень приходит по ночам, чтобы терзать бедных юношей, которые осмелятся остаться в покоях молодой госпожи. Многие молодые люди попытали счастья, и все погибли.

Услышав такое, Фэт-Фрумос заявил привратнику, что тоже хотел бы увидеть царскую дочь.

— Беги отсюда, внучек, не пятнай душу грехом. Перекрестись и поспеши прочь из наших краев, а не то лишишься жизни. Негоже погибать такому юному, как ты.

«Ну ладно! — подумал парнишка, вспоминая все, что случилось до сих пор. — Все равно смысла нет жить одному на этой пустоши». И приложил все силы к тому, чтобы его отвели к царевне.

Привратник, видя, что остановить гостя невозможно, покорился. Когда двое повстречались, они друг другу понравились. Как будто были друг для друга созданы. И разве могло случиться иначе?

Бедная царевна и хотела бы, чтоб Фэт-Фрумос остался на ночь в ее покоях; только вот ей было жаль его, такого юного — негоже этакой красоте и молодости пропадать. Вместе с привратником они опять попытались уговорить паренька не оставаться. Но все тщетно; Фэт-Фрумос был из тех, кто если примет решение, то сам черт его не разубедит.

И вот, когда наступил вечер, отправился он со своей книгой на бдение. Поди знай, что делал и чего не делал, но до утра дожил. Когда забрезжил рассвет, оказалось, что он по-прежнему держит в руках книгу, а сам исхудал и пожелтел, как свечка, будто таскал неведомые тяжести невесть сколько ночей, не евши и не пивши.

Царевна тоже проснулась в своей опочивальне и, увидев его целым и невредимым, изрекла:

— Быть тебе моим мужем.

И тотчас же, нежданно-негаданно, начали воскресать горожане и селяне, с ними и дворцовые слуги, и все, кто жил и здравствовал в день, когда прибыл самый первый жених, — зашевелились они и восстали, будто очнувшись от глубокого сна.

Народ занялся трудом, войско забило в барабаны и затрубило в трубы, явилось к царскому двору, чтобы засвидетельствовать свое почтение. Там, где раньше царили тишина и смерть, теперь гремели голоса и прочие звуки, какие издает толпа свободных и батраков, когда каждый занят своим делом.

Привратник был потрясен увиденным. Только и мог он, что вертеть головой, пытаясь объять взглядом все, что творилось вокруг.

Фэт-Фрумос и царевна явились миру. Толпа кричала от радости так, что шумно было и на небесах, и каждый не уставал повторять: «Да здравствуют царь и царица!»

^{Почтовая марка с изображением Фэт-Фрумоса.}

^{SERGIU ZARIMBA / Mi: RO 2421 / WikimediaCommons}

Сын деда и бабы, женившись на царевне, взошел на трон и стал править войсками, боярами и простонародьем, как подсказывала его книжная мудрость. Все были довольны порядком, который он учредил.

И жили они, радуясь своему супружеству, пока однажды он не вспомнил про отца и мать, да и опечалился из-за того, что ничего не знал об их судьбе.

Царица заметила, что муж ее грустит, а поскольку он был ей весьма дорог, она не хотела, чтобы им хоть на миг завладела тоска. В ответ на расспросы он во всем признался, и тогда она убедила его отправиться за родителями и привести во дворец, чтобы всем вместе жить-поживать, да добра наживать.

Фэт-Фрумос этого и желал. И все-таки не мог он оставить жену в одиночестве. Он-то знал, бедолага, каково это, когда ты один на белом свете. Но тоска по родителям все крепла и росла, так что в конце концов он решил отправиться в путь.

Перед отъездом, однако, жена подарила ему перстень, который, по ее словам, достался от далеких предков, и еще сказала, что в перстне сокрыта великая сила: стоит снять его с пальца, посмотреть повнимательней и пожелать, как воздвигнется дворец, не имеющий себе равных. Царица также отправила с мужем советника, старого и верного, знающего толк в службе, и поручила беречь господина как зеницу ока.

Нарядившись и подготовившись, царь попрощался с царицей, боярами и солдатами, да и отправился в село, где жили его родители. Его путь пролегал через земли Сефера-царя, страну зын и один Господь ведает, что еще.

Странствовал он три года, три месяца и три дня, пока не достиг того края, где жили родители. Когда проезжал мимо двора Сефера-царя, там его встретили царевы сановники и приняли, как самого дорогого гостя. А когда ехал через страну зын, те соревновались друг с другом, какая встретит его радушнее и окажет больше почестей.

И вот прибыл Фэт-Фрумос в родительское село, остановилась его карета перед лачугой батюшки и матушки, которые его не узнали. Когда он это понял, попросился переночевать. Старики его приняли и извинились за то, что не могут дать больше, чем имеют — ведь у них не было ничего, кроме той лачуги. Он извинения принял и поужинал чем бог послал. Ночью встал, тихонько вышел на улицу и, глядя на перстень, пожелал, чтобы вместо ветхого жилища возник грандиозный дворец.

Не успел он толком все осмыслить, как воздвиглись — вы только вообразите, почтеннейшие! — палаты великие со всевозможными украшениями, с просторными садами и чистыми источниками, ну просто диво дивное. А внутри? Все, что душе угодно. Кладовые, лавки, постели — дороже не бывает.

Проснулись утром дед да баба, увидели, что окружает их сплошное золото, и перепугались. Терли глаза, смотрели по сторонам, да никак не могли поверить в увиденное. Им все казалось, это сон.

Тогда вошел к ним Фэт-Фрумос, вынудил опомниться от изумления и признался, что он и есть их похищенный сын, ставший царем.

Как услышали дед и баба такие слова, от радости умерли и тотчас же воскресли. А потом начали его обнимать-целовать, он же лобызал им руки.

Прошел по селу слух, дескать, дед и баба разбогатели, а как — то и Господу неведомо, и бросился народ к ним, чтобы бросить взор на этакое чудо.

Как дошел слух до местного барина, он тоже отправился посмотреть на палаты, да и застыл, вытаращив глаза. Был он человек завистливый, со злобной душой. Не выносил даже мысли о том, что кто-то мог его превзойти в том, что касается казны или имения. Вот пришел он, чтобы самому убедиться в подлинности чуда, и задумал выдать за Фэт-Фрумоса одну из своих трех дочерей.

Пригласил барин царя к себе домой, чтобы завязать с ним дружбу. Фэт-Фрумос, человек честный и не знавший угрызений совести, приглашение принял — так уж заведено! И вот хозяин имения завел речь о женитьбе, дескать, был бы рад отдать за него любую из своих трех девиц, какая больше понравится.

Фэт-Фрумос заявил без обиняков, что женат и собирается вскоре вернуться к супруге. Да и поведал заодно, какая сила помогла ему построить чудесные палаты.

Тогда-то негодяй-помещик вместе со своими дочерями замыслил украсть перстень с пальца Фэт-Фрумоса. Прошло не так уж много дней, и пригласили они молодого царя на пир, чтобы вместе вкусить разных яств и хорошо провести время, ибо свидеться вновь не судьба, верно же?

Фэт-Фрумос, которому и в голову не пришло, что новые знакомцы что-то задумали, прибыл на пир. И вот когда все поели и попили сколько душе угодно да собрались встать из-за стола, злонравный хозяин попросил налить еще по одной — как говорится, на посошок. В кубок, который дали Фэт-Фрумосу, он подмешал без ведома гостя кое-какие сонные травы.

Тот выпил — и украл его разум Агиуцэ[221]. Впал Фэт-Фрумос в оцепенение, подобное смерти. Голова бедолаги упала на грудь, будто он свернул себе шею. Взяли его за руки за ноги, уложили в кровать, и там он лежал до следующего дня. А пока Фэт-Фрумос спал, с его пальца сняли перстень, да и спрятали.

Когда Фэт-Фрумос проснулся, стало ему очень стыдно за случившееся. Он все каялся и мучился из-за того, что так опростоволосился и напился до потери памяти. Понимаете, он-то думал, что захмелел, поскольку хлебнул лишнего!

Придя в себя, отправился молодой царь домой, не заметив, что перстень исчез с его пальца. Вернувшись, увидел, что палаты сгинули без следа, а родительская лачуга вернулась на прежнее место. И опять Фэт-Фрумос покаялся в совершенной глупости, но, как говорится, после драки кулаками не машут.

Решил он возвратиться в свое царство, подальше от людей, чьи души черны от злобы. Родителей попросил отправиться с ним, обещая жизнь как в раю. Но они хотели упокоиться в том же селе, где появились на свет, и пожелали сыну спокойной жизни без дьявольских козней.

Бедолага Фэт-Фрумос, опечаленный утратой перстня и тем, что родители не захотели уехать к нему жить, сидел повесив нос и гадал, как бы все исправить. Тут предстал перед ним советник, посланный царицей.

— Что случилось, господин, отчего ты так кручинишься, себя не жалея? Неужто получил дурные вести из царства?

— Не получал я дурных вестей, почтеннейший. Но ты послушай, что со мной приключилось…

Слова потянулись друг за дружкой, будто бусины на ниточке, и Фэт-Фрумос поведал советнику все от начала до конца.

— Не печалься, господин, по пустякам.

— Да о чем ты говоришь? По-твоему, то, что я потерял перстень, такое редкостное сокровище — это пустяк? И ты считаешь мелочью, что мне придется разлучиться с родителями, не надеясь на новую встречу?

— Нет, господин мой, но нам надобно сперва друг друга понять верным образом. Если родители твоего величества не хотят поехать жить к тебе, можно и здесь обеспечить им славное житье-бытье, оставив кругленькую сумму — а денег у тебя, слава богу, достаточно. Что касается перстня, то и об этом позаботилась госпожа наша царица. Перед отъездом она дала мне вот этот перстень и строго-настрого наказала вручить, лишь когда я увижу, что уныние вот-вот одолеет твое величество. И кажется мне, что сей момент настал. Прошу!

Тотчас же он вынул из-за пазухи прекрасный перстень, не хуже предыдущего, и вручил царю, прибавив, что у этого сокровища свойство такое: если посмотреть на него и пожелать, пред тобою предстанут два арапа, которые исполнят любой приказ.

Так уж вышло, что тот самый барин как раз ехал мимо, направляясь по своим делам в повозке, запряженной четырьмя лошадьми. Фэт-Фрумос, взяв перстень в руку, посмотрел на него и пожелал, чтобы появились два арапа. И действительно, тотчас же пред ним возникли двое — черные, как дно котла, ловкие и проворные, словно барсы.

— Что прикажешь, господин? — сказали они.

— Хватайте того человека в повозке и не давайте ему спуску до тех пор, пока не отдаст перстень, который вероломно сорвал с моего пальца.

Видите ли, он уже сообразил, что захмелел на пиру в силу чьих-то нечистых помыслов; но не мог с этим ничего поделать, оттого и помалкивал.

Ой, как накинулись арапы на барина, точно змеи, точно могучие львы, быстрее камня, выпущенного из пращи! Вмиг они его настигли, и один перехватил поводья, отчего упряжка встала, как вкопанная, другой сцапал богатея-завистника за шиворот, и тот опомниться не успел, как очутился на земле; и как начали бить-колотить — вы бы и сами его пожалели, коли увидели.

Когда арапы попросили перстень, негодяй закричал, что не понимает, о чем речь. Дьявол ему внушил, что нельзя отдавать сокровище. Думаете, арапы позволили барину отделаться парой тумаков? Ага, держи карман шире.

Они его опять взяли в оборот. Он перелетал от одного арапа к другому, будто мяч. Отдубасили его, отколошматили, накостыляли и отмолотили — и он уже почти испустил дух, да так и не признался в содеянном.

Как увидели арапы, что негодяй обозлился и не хочет отдавать перстень, швырнули оземь, и один держал, а другой выхватил нож из-за пояса и начал точить, притворяясь, будто хочет содрать шкуру живьем.

Тут-то понял завистливый подлец, что это не шутки и жизнь его повисла на волоске. Желая избежать гибели, признался он, что завладел перстнем, и немедля отдал. Он-то хотел, чтобы слуги, советник да батрак, ринулись спасать хозяина из рук арапов. Но кто мог с ними сравниться? Советник да батрак получили по тумаку, грохнулись оземь, а встали увечными.

Фэт-Фрумос наблюдал за происходящим, и от того, как негодяю заслуженно намяли бока, молодой царь сильно воспрянул духом.

Получив свой перстень, Фэт-Фрумос надел его на палец рядом с другим и решил вернуться в свое царство. Он дал родителям пару кошелей золота, раз уж они не захотели отправиться с ним, собрался, сел в карету и отправился в путь.

Спрашиваете, как они расстались? Плакали даже деревья и камни от жалости к деду и бабе. Они же понимали, что больше никогда не увидятся. На небесах-то еще ладно, а здесь, на земле — увы!

Отправился Фэт-Фрумос в путь-дорогу длинную-предлинную, и вышло так, что остановился он на красивом лугу, подле коего тек небольшой ручей. Местечко было такое славное, что не хотелось его покидать, и Фэт-Фрумос решил устроить привал.

А барин-мерзавец, что бы вы думали, по-прежнему всем сердцем желал завладеть перстнем Фэт-Фрумоса. Он отправился следом, решив, что хитростью, уловками или обманом лишит молодого царя его сокровища. Увидав, что Фэт-Фрумос устроил привал, он и сам остановился поодаль, за терновником, и дождался, пока путник заснет.

Фэт-Фрумос, у которого и в мыслях не было, что кто-то замышляет против него недоброе, расстелил на лугу несколько дорогих ковров из своих запасов, устроился на них с удобством, поел и лег спать. Советник долго стоял на страже, а когда увидел, что даже вода в ручье не шевелится, будучи и сам уставшим с дороги, прикорнул да задремал.

Как увидел барин, что оба крепко спят, вышел из зарослей. Тихонечко, словно кот, который охотится за мышью, приблизился к Фэт-Фрумосу, снял перстни с его пальца и был таков.

Фэт-Фрумос, проснувшись, увидел, что перстни пропали, и решил, что их забрал советник, чтобы положить в надежное место, опасаясь, как бы хозяин не потерял во сне. Спросил и услышал, что советник ничего не брал, боже упаси! Тогда понял молодой царь, что, пока все спали, на лугу побывал какой-то вор, и очень опечалился.

Разгневанный, приказал он запрячь лошадей в карету и продолжить путь. Он не знал, кто украл перстни, и некого было за ними посылать. Ехал Фэт-Фрумос, терзался и мучился от тоски, думая, что ответит царице, когда та спросит про перстни. Понятное дело, не хотелось ему представать в чьих-то глазах таким нерадивым простаком, такой сонной тетерей.

Когда сожаления охватили его пуще прежнего, карета как раз ехала через лес, обширный и густой. Внезапно он услышал, как какие-то лэутары[222] играют на скрипках — и были эти музыканты истинными змеями-чародеями, из тех вещунов, что питаются огнем[223]. Пение скрипок становилось все громче, и вот лэутары показались возле кареты Фэт-Фрумоса. Не переставая играть, они пожелали ему доброго дня.

Молодой царь поблагодарил их и принялся расспрашивать:

— Откуда вы, добрые люди, и куда путь держите?

Ответили лэутары:

— Мы идем играть на свадьбе твоей царицы.

— Как это, на свадьбе моей царицы? — изумился Фэт-Фрумос, и от тревоги у него екнуло сердце.

— Видишь ли, почтеннейший… Владыка соседнего царства, увидев, что ты так давно ушел и до сих пор не вернулся, пошел с войной на твои земли, чтобы вынудить царицу взять в мужья своего сына. Царица воспротивилась, и дважды сходились войска, дважды тот царь одерживал победу. В конце концов даже она оставила надежду на твое возвращение. Из милосердия, чтобы не гибли больше города и села, не умирало так много солдат, она сдалась и ответила на просьбу царя, так что завтра свадьба.

— Но как такое возможно?

— Да вот, видишь, очень даже возможно. Но раз уж ты возвращаешься и хочешь успеть до начала свадьбы, бросай свою карету, пусть едет своим ходом, а сам отправляйся с нами.

Фэт-Фрумос не заставил себя уговаривать. Тотчас же вышел из кареты и собрался в путь-дорогу вместе с лэутарами. Один взял его на закорки, а потом поднялся сильный ветер, и бросился музыкант в небеса, понесся вихрем. Он бы полетел со скоростью мысли, но боялся, что Фэт-Фрумос от такого лишится рассудка.

Один раз Фэт-Фрумос крикнул:

— Стой, я шапку потерял, надо подобрать!

— О чем ты, почтеннейший? Забудь про шапку — до того места, куда она упала, пешком идти полгода.

И летели они все дальше, пока не приземлились перед дворцовой лестницей.

Когда Фэт-Фрумос вернулся домой, царица и все бояре вышли ему навстречу. После радушных приветствий поведали, как владыка соседнего царства затеял войну, как его войско дважды одерживало победу над войском царицы, и как они готовятся к третьей битве.

А потом царица призналась, что сама послала лэутаров, потому что хотела его поскорее вернуть и знала, что он потерял сокровища. Не успели они договорить, как появился гонец и передал царице перстни, а царю — шапку, которая упала с его головы.

Царица сказала, что двум лэутарам из тех, кого он повстречал в лесу, был дан приказ: одному надлежало доставить во дворец его самого, а другому — перстни.

Царь изрядно повеселел, но вместе с тем сильно разозлился из-за того, что сосед осмелился пойти войной на его земли.

А жители, услышав о возвращении Фэт-Фрумоса, толпами пришли записываться в солдаты. Собрались все, от малого до великого, и выросла рать несметная. Фэт-Фрумос обратился к воинам и обучил их с врагом сражаться. Они его слушали, преисполнившись любви великой. А что же бояре? И они не подвели. Вы же и сами понимаете, что был он справедливым, милостивым и храбрым царем.

Отправившись на войну во главе такого огромного и грозного войска, Фэт-Фрумос завоевал царство отважного соседа. Также он захватил в бою своего недруга и вместе с сыном приволок к царице, чтобы у нее на глазах обоих казнили.

Затем, присоединив соседнее царство к собственным владениям и приложив все усилия к тому, чтобы подданные возрадовались, стали они с царицей жить-поживать, и век свой провели, ни с кем больше не враждуя.

Колдовство и ворожба (из собрания А. Горовея)

LXXV. Лягушка

347. Если в дом забралась лягушка, значит, кто-то насылает на тебя чары, порчу. Лягушку следует выгнать из дома палкой, приговаривая: «Иди к тому, от кого пришла, у нас тебе не рады. С чем тебя послал, все ему и отдай, пусть будет ему же во вред». — Стынка, Яссы[224].

CXCI. Петух

988. Считается, что хорошо иметь дома черного петуха, потому что к тем местам, где ходит этот петух, ни одна порча не пристанет. — Буковина[225].

DCLXV. Гадание

4202. Вечером после ужина в канун Рождества девушка собирает посуду со стола, берет все ложки, сжимая их одной рукой, выходит на крыльцо и стряхивает, а потом слушает, с какой стороны донесется лай собак, считая, что оттуда придут свататься. — Буковина.

^{Женщина из Трансильвании. Артур Кулен, 1903 г.}

^{Brukenthal National Museum, Sibiu, România}

4203. Вечером в канун Нового года девушки с завязанными глазами считают шесты в заборе до девятого, который обвязывают красной шерстяной ниточкой, чтобы отыскать его завтра. Если шест окажется с корой, то девушке предстоит выйти замуж за состоятельного мужчину, а если ошкуренный — за бедняка. — Стража, Буковина.

4204. Вечером в канун Дня святого Василия[226] девушки помещают в миску с водой веточку базилика и веточку яблони, а также серебряную монетку-подвеску и оставляют все до утра, чтобы ночью приснился суженый. Если вместе с суженым приснится что-то зеленое, то жизнь будет счастливая, а если приснятся буйволы, это дурной знак, и надо обратиться к ворожее, чтобы сняла порчу. — Ионяну.

4205. Девушка, которая хочет узнать, когда она выйдет замуж, в День святого Василия идет в хлев и пинает лежащую корову со словами: «В этом году». Если корова встанет, тогда считается, что в этом году будет свадьба; если нет, девушка пинает опять, говоря: «В следующем году», и так далее, пока корова не поднимется. — Буковина.

4206. В канун Нового года девушки так узнают свое будущее: бросают монетку с большой высоты в металлическую тарелку с водой, которую перед тем четыре раза перекрестили. Если монетка из тарелки выпрыгнет, это говорит о том, что гадальщица в следующем году выйдет замуж или умрет, в зависимости от того, как она поставила вопрос. А если монетка останется в тарелке, то задуманное ею не исполнится. — Стража, Буковина.

4207. В канун Дня святого Василия девушки на выданье кладут на остывающие угли две заговоренные свиные щетинки, одну с собственным именем, другую — с именем жениха, и если щетинки, сгорая, переплетутся, то свадьбе быть, а иначе — нет. — Ионяну.

4208. Утром в День святого Василия девушки на выданье льют в воду расплавленный свинец, чтобы узнать свою судьбу. — Ионяну.

4209. Вечером в канун праздника Боботяза[227] девушка на выданье кладет сухую веточку базилика на оголовок колодца и думает о том, кого хотела бы видеть своим женихом. Если утром веточка окажется влажной, свадьбе быть, а иначе — нет. — Ионяну.

4210. Вечером в канун Богоявления девушки закрепляют на заборе веточки базилика, и утром у кого веточка покроется инеем, у той будет муж богатый, а у кого нет — бедняк. — Ионяну.

4211. В канун Богоявления девушки кладут бусы на порог, чтобы священник, когда придет совершать обряд, переступил через них, а потом снова надевают, чтобы поскорее выйти замуж. — Ионяну.

4212. Девушки верят, что, если на Богоявление, после того как священник освятил воду, пройти за ним след в след, можно скоро выйти замуж. — Буковина.

4213. Вечером в канун Дня святого Андрея[228] собираются девушки и лепят комочки из теста или мамалыги, смазывают сливочным или растительным маслом, помечая, где чей, а потом впускают в комнату кошку, и чьи комочки она съест, те девушки и выйдут замуж в этом году; а если ни одного не съест, то никто до конца года замуж не выйдет. — Буковина.

4214. В канун Дня святого Андрея в сенях ставят две корчаги, под одну прячут полотенце, под другую — платок; если девушка на выданье поднимет ту корчагу, под которой полотенце, считается, что ее возьмут замуж; а если ту, что с платком, — то нет. — Буковина.

4215. Девушки ходят по улицам и подслушивают под окнами разговоры в домах; если кому-то скажут, чтобы сидел смирно, девушка в этом году замуж не выйдет; а если кого-то отправят из дома с каким-нибудь поручением, то считается, что ее ждет свадьба. — Стынка, Яссы; Буковина[229].

DCLXVI. Ворожея

4235. Женщина, которая забирает ману[230] у коров, не поддается тлению. — Холда, Броштени[231].

Стригои (из собрания А. Горовея)[232]

3597. Если у одной матери родилось шесть девочек одна за другой и все выжили, а потом седьмым ребенком опять оказывается девочка, эта последняя наверняка стригойка. — Буковина.

3598. Считается, что, если в одной семье есть семь сыновей или семь дочерей, один из них точно стригой или стригойка. — Буковина.

3599. Если отлученный от груди ребенок через неделю после отлучения тайком сосет материнское лицо, он после смерти превратится в стригоя. — Вылча.

3600. Если ребенок родился «в шапочке», считается, что после смерти он сделается стригоем. Поэтому, когда он умирает, его тело обвязывают тернием[233] и в таком виде кладут в могилу, и еще ему вкладывают [смирну и ладан][234] в глаза, рот, нос и уши, чтобы он в стригоя не превратился. — Ионяну.

3601. Превращается в стригоя человек, чью тень забрали, измерив тростинкой, чтобы замуровать в стене. — Цэпу, Текучиу.

3602. Мертвец, поверх которого перебежала кошка, превращается в стригоя. — Пэдурени, Путна; Чьюлница, Яломица.

3603. Превращается в стригоя мертвец, под которым прошла кошка или какая-нибудь собака. — Цэпу, Текучиу.

3604. Положи в рот и нос мертвецу смирну и ладан, чтобы он не стал стригоем. — Вылча.

3605. Нельзя, чтобы петух пересек выкопанную могилу, ибо станет мертвец стригоем. — Цэпу, Текучиу.

3606. Не оставляй мертвеца одного во время бдения, иначе станет стригоем.

3607. Если нашел разрытую могилу, а в ней — мертвеца, не трогай, потому что это стригой и закапывать его — грех. — Цэпу, Текучиу.

3608. Стригоем становится покойник, у которого украли мертвые путы[235]. Их воруют часто, очень уж они хороши для ворожбы. — Цэпу, Текучиу.

3609. Если усопший был лунатиком и родился в один день с братом, который еще жив, в глаза, нос, рот и уши ему засыпают просо, смешанное с камешками, чтобы он не стал стригоем; после погребения над могилой надо выстрелить из пистолета. Так делают, чтобы на том свете братья не враждовали друг с другом. — Ионяну.

3610. Считается, что дом, где есть чеснок, защищен от стригоев, ибо они от него бегут. — Буковина.

3611. Стригой остается на земле до полуночи. — Цэпу, Текучиу.

3612. Стригой, который ночью выбирается из могилы и приходит в дом к родственникам, съедает всю готовую еду, какую найдет, и высыпает муку из кадок. — Катане, Долж.

3613. Если на протяжении шести недель после смерти человека в его семье умирает еще кто-то, тогда могилу первого покойника раскапывают и, если обнаружат его лежащим лицом вниз, считают стригоем. Ему сразу же забивают кол в сердце, которое вынимают из груди и обмазывают им всех членов семьи, оберегая их таким образом от новых смертей. — Ионяну.

3614. Среди могил нехорошо часто ходить, особенно ночью во вторник и субботу, потому что мужчины и женщины, которые были при жизни стригоями, воровали молоко[236] и так далее, встают и бродят там, ибо они так много грешили, что и в земле им нет покоя, дьявол их туда-сюда гоняет, перекрестись и помолись Господу, и исчезнут стригои и демоны, а ты станешь сильным, и ничего с тобой не случится. — Лункушоара.

3615. Только те люди, которые на самом деле стригои, только они являются кому-то после смерти; но лишь тело у них человечье, а ноги как у жеребенка. Это можно доказать, ибо утром в День святого Андрея на дорогах и в других местах множество отпечатков, похожих на жеребячьи. — Холда, Сучава.

3616. Чтобы стригои не вставали ночью из могил и не ходили к родне, после смерти им на живот наваливают камни и протыкают кожу цыганской иглой; тогда, говорят в народе, они уже не могут ожить. — Сочету, Телеорман.

Поверье о стригое и цыганской игле для Румынии в целом нетипично, и можно предположить, что у него южнославянские корни: жудец Телеорман находится на юге Румынии, граничит с Болгарией, и Сербия тоже недалеко. На Балканах верят, что у вампира (а стригой во многом и есть вампир) нет костей, его тело представляет собой бурдюк, наполненный чем-то вроде студня. И достаточно хоть самую малость нарушить целостность «бурдюка», чтобы вампир утратил способность выбираться по ночам из могилы. Цыганская игла (спица, шило и т. д.) — вполне подходящий инструмент для борьбы с этим мифологическим существом.

3617. Говорят, через могилу стригоя не может перейти черный жеребец или гусак. — Жудец Олт.

3618. Чтобы узнать, не стал ли покойник стригоем, надо привести коня, жеребца и пустить его через могилу; когда конь артачится, значит, усопший в той могиле — стригой. — Вылча.

3619. Особенно в ночь на Святого Георгия[237] стригои выходят, чтобы забирать молоко у коров, ману у пшеницы и даже силу у людей. Поэтому накануне вечером каждый хозяин должен положить у дверей хлева охапку терновника, то есть шиповника, в знак того, что стригои туда войти не смогут. Кто в такую ночь останется в хлеву под бороной с железными зубьями, может увидеть, как придет стригой, и даже схватить его. Кто в День Креста[238] поймает змею, убьет и сунет ей в пасть семечко или зубчик чеснока, спрячет под крыльцом, чтобы чеснок пророс там, в змеиной голове, а потом его положит в шляпу, поднимется на колокольню, когда народ придет в церковь, у того появится дар видеть и распознавать стригоев. — Коммуна Куджиеру, Трансильвания.

3620. Если первой змее, которую увидишь перед Днем святого Георгия, отрезать голову серебряной монетой и сразу же положить ей в пасть зубчик чеснока, в День святого Георгия собственными глазами сможешь увидеть, как стригои забирают молоко у коров. — Коммуна Вестем, Трансильвания.

3621. В канун большого праздника — например, в канун Светлой Пасхи — если съешь несколько зубчиков чеснока, можешь не бояться, что стригойки съедят твое сердце. — Иосиф Станка.

3622. Когда рождается ребенок, в порог втыкают нож, а в колыбель кладут две иголки, чтобы стригои не смогли приблизиться к младенцу. — Истрия (Бурада).

Ученик Балаура

«Школой Балаура» или «Школой Дьявола» в румынских легендах и сказках называют загадочное учебное заведение, где колдуны-соломонары на протяжении нескольких лет обучаются темным искусствам. Их способности тесно связаны с погодной магией — прежде всего с умением насылать град и отвращать грозу от полей, нуждающихся в защите. Отношение к соломонарам в народе было двойственным: с одной стороны, их польза для любого крестьянина казалась очевидной, с другой — как и с любыми другими прислужниками Нефыртата, с ними предпочитали не связываться.

Легенда об одуванчиках (З. Бырсан)[239]

Всякому, кто покидал село весной, направляясь в сторону мельницы, бросался в глаза необычайно симпатичный пойменный луг, в самой низкой части которого виднелось довольно большое желтоватое пятно, словно там кто-то расстелил на зеленой травке платок, расшитый серебряными нитками. Я так хорошо помню место, повидавшее столько милых детских безумств, что сейчас, когда пишу эти строки, воочию вижу, как мы с Иленуцей, дочкой учителя, сооружаем шалаш и заводим такое домашнее хозяйство, что даже пролетающие над лугом птицы косятся на нас с любопытством.

Тот платок, расшитый серебряными нитями, был не чем иным, как плотным слоем желтых цветов, что разрослись на просторе. Они напоминали лесные маргаритки, только были побольше размером и пониже. Не знаю, как их величали в других краях, а у нас… у нас они звались одуванчиками[240], и мы, дети, переняли это название.

По воскресеньям после церковной службы мальчишки и девчонки, которые еще держались на ногах, отправлялись на луг с одуванчиками, и можно было увидеть малышей — кто-то забрался дальше, кто-то отстал, кому на что хватало сил, — шнырявших в кустистой траве, как будто их туда занесло ветром… Не знаю, существует ли сегодня этот обычай, и не хочу знать наверняка; мнится мне, что до той поры, покуда в моем селе будут дети и будут расти одуванчики на лугу возле мельницы, все останется таким же, как и прежде.

^{У входа в карпатскую деревню. Гравюра Джорджа Пирсона на основе фотографии Франца Душека, 1882 г.}

^{Samuelson, J. Roumania Past and Present. London, 1882}

Я вам, людям нового времени, хочу поведать о другом.

Меня всегда тянуло к деревенскому пастуху. Когда я подрос и перестал бояться мостика через овраг, мы с ним целыми днями пасли стадо на лугу. Он угощал меня тем, что было в белой домотканой торбе, а потом говорил:

— Знаю, теперь ты хочешь пить! Я пойду к колодцу, а ты мне подсоби, будь другом: ступай и пригони обратно ту корову, что отбилась от стада, — видишь ее?

В ответ я без единого слова хватался за посох. Я только этого и ждал! Стоило заполучить пастуший посох, и передо мной как будто открывался весь мир; я бегал, не чуя под собой ног, а когда возвращался, он уже протягивал мне шапку:

— Не спеши… да не спеши ты так, тебе на грудь течет!..

Ах, господи боже, какие были времена! До чего хорош был хлеб из торбы пастуха и до чего сладкой — вода из его шапки…

Через несколько лет, вернувшись домой после учебы в университете, я угодил в водоворот воспоминаний, связанных с местами, столь дорогими моему сердцу, и мне пришло на ум повидаться со старым пастухом. Когда я его разыскал, он лежал на траве, подперев голову правой рукой и надвинув на лицо шапку от ярких лучей солнца. Если бы он не поднял глаза, полные доброты, я бы его не узнал, очень уж бедолага одряхлел.

— День добрый, дедушка…

— И тебе не хворать, — ответил он, растерянно уставившись на меня.

— Не узнаешь?

Старик сдвинул шапку на затылок, несколько раз смерил меня взглядом с головы до пят, а потом просиял:

— Неужто сынок такого-то…

Я кивнул в знак согласия, и он продолжил:

— Ох, не узнал — счастливым будешь! А ты прямо вылитый батюшка… Но где же ты был, почему так долго здесь не появлялся? Видать, по заграницам ездил?

— Нет, дедушка. Я тут, недалеко был — в городе учился.

Старик кивнул и опустил взгляд, как будто о чем-то задумался.

— В городе был? — Он немного помолчал. — Странно, что я тебя там не встретил… я туда ездил в прошлом году на Страстную пятницу… ну, поди знай… людей-то много… а что ты здесь ищешь?

Я сперва не знал, что ему сказать, и понятия не имею, с чего вдруг мне взбрело на ум ответить, что я пришел собирать одуванчики. Он расхохотался от души и сказал, что с одуванчиками я попал пальцем в небо, потому что их время прошло и летом уже ни одного не найдешь.

— А почему ты не погонишь стадо вон туда, дедушка? Взгляни, трава по колено.

Пастух тотчас же посерьезнел и перекрестился.

— Э-э-э, видать, ты не знаешь.

— Чего не знаю?

— Садись-ка рядышком, и я расскажу…

Я сел на траву возле него, и мне захотелось обнять и поцеловать этого человека, чья душа была так чиста; человека, который не знал ничего, кроме неба, луга, хороших родников и смирных коров, что были — как он сам говорил — его доченьками.

— Сам не видел, и батюшка твой тоже не видел… но вот что мне говорили… Дескать, когда-то жил в нашем селе один человек, до того богатый, что деньги мерял ферделами[241]. Поди знай, как так вышло, может, он клад нашел… Взгляни-ка вон туда. Куда ни кинь взгляд, отсюда и до самого горизонта простирались его владения; он такое зерно выращивал, что слава шла по всей округе. Но при таком богатстве у него был единственный сын — надо признать, очень умный.

Через некоторое время то ли поп, то ли учитель убедили богача отдать мальчика в школу. Откуда бедолаге было знать, чем все закончится? Отправился сынок учиться и пропал лет этак на двадцать… Где он только не был! Вроде дошел и туда, где земля заканчивается и начинается море-океан… Да уж, много денег было у бедолаги-отца, и он ими щедро делился с сыном…

Пока этот самый сын ездил по заграницам, его батюшка сговорился с попом поженить отпрысков — ведь у попа была доченька, звали ее Флорика, и была она хорошенькая, всем на загляденье. Говорил дед Илие, упокой Господь его душу, что купали ее исключительно в молоке.

Ну так вот… вернулся сын богача домой, увидела его девица и влюбилась без ума, без памяти.

Наступили Русалии[242], и вышел старик с наследником в поле, показать ему имение. Пшеница уже созревала, и куда ни кинешь взгляд, всюду были только нивы.

^{Крестьянка за швейным полотном. Николае Григореску, между 1893 и 1900 гг.}

^{Galeria de Artă Românească a Muzeului National de Artă al României / Wikimedia Commons}

Разговорились сын с отцом, и начал богач выспрашивать, чему же юноша обучился там, где провел столько лет.

— Чему научился? Смотри, батюшка, я могу сделать так, что град обрушится на соседские поля, а на наших не тронет ни единого колоска.

Старик рассмеялся. Не успел он сказать ни слова, как юноша повернулся на восток и сделал три знака, чей смысл был лишь ему одному известен; и тотчас же сгустились такие тучи, что прямо волосы дыбом. Тучи эти ринулись по небосводу так быстро, словно их гнал кнутом нечистый, и остановились прямо над соседскими владениями. И потихоньку, полегоньку… сперва меленький, потом размером с чечевичное зерно… затем с горошину и, наконец, с утиное яйцо — словом, пошел такой град, что казалось, будто наступил конец света.

— Хватит, сыночек, хватит! — со слезами на глазах закричал богач, и юноша, повернувшись на закат, сделал три других знака.

Тучи умчались за край небосвода, и стал он таким же голубым, как прежде.

— Так вот чему ты научился, мой родненький?..

С той поры сыновняя ученость повергла его в такую тоску, что сидел он вечно мрачный, словно от собственных мыслей его терзала нестерпимая боль. А юноша проводил время с Флорикой, рассказывал ей о том, что повидал, странствуя по миру, и девица ловила каждое слово, слетавшее с любимых уст. Дошло до того, что она уже не могла быть с ним в разлуке, и вечером, когда приходилось отправляться домой, печалилась так, что всю ноченьку проводила в слезах.

Как прошло недели две, старик вывел сына на разговор в поле — вон туда, видишь? Я там вот уж сколько лет пасу свое голодное стадо. Что задумал богач, никто не знал, но вид у бедолаги был такой, словно он умом тронулся.

Вот пришли они, куда хотели, и отец сказал сыну:

— Родной мой, обнажи голову и возблагодари Господа за богатство, которое он нам подарил.

Юноша рассмеялся.

— Ну теперь-то ты понимаешь? — спросил меня пастух и перекрестился. — Не понимаешь! Юнец не только не поклонился Богу, он даже совершить крестное знамение не смог; в голове у него засел нечистый, и все время, пока он учился, прошло в школе шоломонаров… он продал душу дьяволу…

Богач, не говоря ни слова, вытащил из-за пазухи пистолет и застрелил сына.

Там и похоронил тайком, не поведав ни одной живой душе…

Ну, какие-то слухи были, однако никто не мог ничего сказать наверняка.

Разбитое сердце подсказывало Флорике, что с ее возлюбленным что-то случилось, и рыдала она днем и ночью, очень уж больно было бедняжке. Все бродила она и бродила, орошая слезами нивы, все искала могилу. Через неделю какие-то люди нашли ее на берегу ручья, мертвую.

Вскоре богач умер от скорби, а поля пришли в запустение — никто их не вскапывал, никто о них не заботился, и в конце концов получилось пастбище. Я вот уж сколько лет прихожу сюда со стадом, но береженого Бог бережет — к ручью ни разу не приближался…

Одуванчики, которые малышня собирает, — это слезы Флорики, упавшие на землю, пока она искала любимого… Взгляни-ка… там ведь уже нету ни одного? Нету, откуда же им взяться… Сейчас лето в самом разгаре, а они цветут всего лишь два месяца весной… И куда больше-то? Слабенькие, бедняжки… девичьи слезы да вечный покой…

Штима Банилор — Денежный дух (Т. Памфиле)[243]

Штима, Шкима, или Счима[244], Банилор — это дух денег или кладов; незримое существо, которому поручено стеречь сокровище, зарытое или помещенное в какой-либо тайник, также находящийся в земле. Это обязательство духа проистекает из клятвы, которую дал хозяин сокровища.

Согласно народным поверьям, Штима Банилор может принимать разные облики.

Дух хорошего, чистого клада — мужчина или женщина в белом одеянии. Если мужчина — у него белая борода; если женщина — белые косы[245].

Согласно иному мнению, Штима чистого клада — это Ангел или Белый человек[246], как его называют в некоторых регионах Трансильвании, и именно по его появлению узнают о существовании клада: «И когда видишь, как клад пляшет, не спускай глаз с того места, чтобы его не потерять, ибо искра появляется не более трех раз; и если подойдешь, чтобы оставить метку, она будет плясать, пока ты не окажешься близко; и если Господь будет на твоей стороне, клад окажется хорошим, и ты оставил метку там, где плясало, то можешь забрать его в любой момент, потому что хорошие клады охраняет Ангел. И когда видишь пляску, он тебе показывается в белых одеждах, потому его и называют Белым человеком; он тебя зовет и показывает, где спрятано; а если ты не хочешь приближаться, он подходит к тебе, и просит знак, и помещает его там, где клад»[247].

Иногда Штима выглядит расплывчато и ее называют тенью, как в одной из историй, рассказанных ранее, окруженной еще более расплывчатыми двойниками[248]. Она может даже превращаться в того, кто клад и закопал[249], и тогда получается, что человек этот раздает собственные деньги всем желающим, словно распахивает для них двери сокровищницы[250].

Змей, который, согласно многим поверьям, охраняет клад, — это олицетворение силы, необходимой подобному стражу, чтобы противостоять желающим сделать его службу напрасной. Как и тень, он поступает с доверенными ему деньгами так, как пожелает.

«Одному мужику из Мередьо Змеи пообещали отдать сокровище, если он придет к ним с достойным товарищем.

Мужик пошел с женой. Когда добрались до нужного места, он так устал, что уснул, положив голову ей на колени. Пришли Змеи, и они женщине до того приглянулись, что она знаками предложила подойти ближе и отрезать мужу голову, чтобы потом любиться. Но Змеи разбудили мужика, рассказали ему обо всем и прогнали, велев подыскать кого-то более достойного, чем жена. Мужик вернулся домой и вскоре опять пришел с собакой. Змеи изобразили, будто нападают на него, а собака бесстрашно бросилась защищать хозяина; и тогда они сдержали слово, отдали ему клад»[251].

Гораздо чаще денежную Штиму мы встречаем в другом облике: мужика[252], лисы, волка, — при этом нельзя точно сказать, что это за существо, лиса или волк, и оно не может подойти ближе к человеку, который стремится выкопать клад, ближе чем на три шага[253], — а также собаки, кошки, петуха, чужака, древесного листочка, — на который можно и не обратить внимания, пока он рядом летает[254], — козы и прочих существ, которые пытаются испугать того, кто хочет украсть сокровище, порученное им[255].