Поиски бессмертия

Молодость без старости и жизнь без смерти (из собрания П. Испиреску)[157]

Эту сказку нередко называют одним из ключевых текстов румынской фольклорной традиции. Румынский философ Константин Нойка писал о ней в своем эссе как о «сказке о бытии» (basmul ființei) — не просто волшебной истории, а рассказе, обращенном к главным вопросам человеческого существования. И действительно, привычные элементы жанра — добрый молодец, говорящий конь, чудовища и прекрасные девы — складываются во что-то более значимое.

За внешне простым сюжетом скрывается глубина, заставляющая вспомнить не только родственные повествования, например японскую легенду о рыбаке Урасиме Таро, но и ирландские имрамы, чья цель куда выше и важнее, чем простое развлечение слушателя. Ведь сама заглавная «формула» звучит не просто как обещание чудесного дара, а как отсылка к Библии: «Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие» (1 Коринфянам 15:53).

Было это во времена стародавние, а если бы не было, никто бы сказку не сказывал; когда родил тополек груши, а ракита цвела левкою на зависть; когда медведи хвостами дрались, а волки с ягнятами за шеи брались да целовались-братались; когда блохе подковывали одну лапку девяносто девятью оками[158] железа и подбрасывали в небеса благословенные, чтобы она принесла нам истории…

Жили-были в одном великом царстве-государстве царь с царицею, оба молодые да красивые, и, желая завести детей, делали они многократно все, что для этого требуется: ходили к лекарям и мудрецам, чтобы те узнали волю звезд и предсказали, суждено ли им иметь потомство; да все впустую. В конце концов прослышал царь, что в селе по соседству живет один искусный знахарь, и послал за ним; но тот ответил гонцам, что кому надобно, пущай сам и приходит. Что ж, собрались царь с царицею, взяли с собой нескольких бояр побогаче, солдат и прислужников и отправились к знахарю домой. Он, как их увидел издалека, вышел навстречу и сразу же сказал:

^{Валашская крестьянка. Дьёдонне Огюст Лансело, 1860 г.}

^{The Pitoresque World — Scenes in many lands. London, 1872 / Wikimedia Commons}

— Добро пожаловать во здравии, но скажи, царь, зачем ты пришел, что ты хочешь узнать? Желание твое принесет тебе печаль.

— Я не за этим сюда явился, — ответил царь, — а за тем, чтобы ты, ежели сможешь, дал нам снадобья, которые помогут заиметь детей.

— Могу, — ответил знахарь, — но дитя у вас будет всего одно. Фэт-Фрумос, прекрасный мальчик, но радости от него вам не будет.

Взяли царь с царицею снадобья, вернулись во дворец обрадованные, и через несколько дней царица почувствовала, что носит под сердцем дитя. Все царство, весь двор и все слуги ликовали от такой новости.

Еще до того, как настало время ребенку появиться на свет, он начал плакать в материнской утробе, да так, что ни один лекарь не знал, как его успокоить. Тогда царь начал обещать сыну все блага мира, но даже это не помогло.

— Тише, милый мой, — говорил царь, — и я подарю тебе земли такие-то или такие-то; тише, сынок, и будет тебе женой такая-то или такая-то царевна и так далее и тому подобное; в конце концов, увидев, что ничего не помогает, царь молвил: — Тише, мальчик мой, и я сделаю так, что ты будешь жить вечно, оставаясь юным.

И тогда дитя умолкло, а потом и родилось; слуги начали бить в барабаны и трубить в трубы, и во всем царстве-государстве устроили пир на целую неделю.

Чем старше становился мальчик, тем он делался умнее и смелее. Возили его по школам и мудрецам, и то, что обычные дети учили год, он проходил за месяц, так что царь от радости то обмирал, то воскресал. Все царство-государство гордилось тем, что править им будет царь столь же мудрый и искушенный, как сам Соломон. Однако с некоторых пор царевич сделался печальным и задумчивым. А потом настал день, когда ему исполнилось пятнадцать лет, и царь собрал за одним столом всех бояр и военачальников; пировали они, как вдруг встал Фэт-Фрумос и сказал:

— Батюшка, пришла пора дать то, что ты обещал мне при рождении.

Услышав такие речи, царь сильно расстроился и ответил:

— Но как же, сын мой, я могу дать тебе нечто столь неслыханное? Если я тебе что-то и пообещал в тот день, то лишь для того, чтобы ты перестал плакать.

— Батюшка, если ты не можешь этого дать, придется мне странствовать по всему миру, чтобы найти обещанное, ибо ради него я и появился на свет.

Тут все бояре во главе с царем рухнули на колени и стали умолять его не покидать царство-государство, ибо, как сказали бояре:

— Батюшка твой уже стар, и мы возведем на престол тебя, а в жены тебе определим самую прекрасную в мире царицу.

Но не вышло у них его отговорить, остался он непреклонным, точно скала; а батюшка-царь, увидев, что все так складывается, дал согласие и велел приготовить сыну в дорогу припасы и все прочее, что могло пригодиться.

Тогда пошел Фэт-Фрумос в царские конюшни, где стояли прекраснейшие жеребцы со всего царства-государства, желая выбрать себе одного; но, стоило ему дернуть очередного коня за хвост, тот падал навзничь, и так царевич перебрал всех одного за другим. В конце концов, когда он был уже готов выйти из конюшни, оказалось, что в самом дальнем стойле есть еще один конь, паршивый тощий одер, весь в язвах. Подошел Фэт-Фрумос к нему, взял за хвост, а конь повернулся и сказал человечьим голосом:

— Чего изволишь, хозяин? Благодарю Господа, что позволил дожить до того дня, когда вновь меня коснулась рука доброго молодца.

И, упершись ногами, остался одер прямым, как свечка. Тогда Фэт-Фрумос рассказал ему, что задумал, и ответил конь:

— Чтобы достичь желаемого, надобно тебе попросить у батюшки своего палаш, копье, лук, колчан со стрелами и одежды, которые носил он в юности; а меня ты должен шесть недель собственными руками холить, лелеять да кормить овсом, сваренным на молоке.

Фэт-Фрумос попросил у царя-батюшки все, что велел ему конь, и тот, призвав казначея, велел ему открыть все сундуки с одеждами, чтобы сын выбрал, что придется по сердцу. Фэт-Фрумос три дня и три ночи перебирал содержимое этих сундуков, пока наконец-то на дне одного, очень старого, не нашел одежды и оружие времен отцовской юности, но все в ржавчине. Тогда он собственными руками взялся их чистить, и через шесть недель все блестело не хуже зеркала. Одновременно ухаживал он и за конем, как тот велел. Потрудиться пришлось изрядно, и все же Фэт-Фрумос справился.

Как услышал конь от молодого хозяина, что одежды и оружие как следует вычищены и готовы, тотчас же встряхнулся — и осыпались с него все болячки и парша, стал он точь-в-точь каким его мать родила, упитанный, крепкий, четырехкрылый. Увидев его таким, Фэт-Фрумос сказал:

— Через три дня отправляемся в путь.

— Как скажешь, хозяин; я готов хоть сегодня, коли прикажешь, — ответил конь.

На третий день утром весь двор и все царство-государство погрузились в печаль. Фэт-Фрумос, одетый как витязь, с палашом в руке, верхом на коне, которого сам выбрал, попрощался с царем и царицей, с боярами великими и малыми, с воинами и всеми слугами придворными, которые со слезами на глазах его уговаривали отказаться от путешествия, дабы не завершилось оно тем, что сложит он голову на чужбине; но добрый молодец, пришпорив коня, умчался за ворота, словно вихрь, а вслед за ним двинулись повозки с припасами и деньгами и сотни две солдат, которым царь велел сопровождать сына.

Как выехали они за пределы отцовского царства-государства и оказались в ничейных землях, Фэт-Фрумос разделил все богатство между солдатами и, попрощавшись с ними, отправил назад, оставив себе ровно столько припасов, сколько мог нести его конь. И, направившись на восток, ехал он, ехал, ехал, пока через три дня и три ночи не оказался посреди обширной равнины, сплошь усыпанной человечьими костями.

Приостановившись, чтобы передохнуть, конь сказал ему:

— Знай, хозяин, что мы попали на земли Геоноайи[159], которая настолько зла, что никто сюда не ходит, опасаясь лишиться жизни. Когда-то она была обычной женщиной, но проклятие родителей, которых она не слушала и только огорчала, превратило ее в Геоноайю. Прямо сейчас она со своими детенышами, но завтра в лесу, что виднеется вон там, мы с нею встретимся, когда она нагрянет, чтобы тебя погубить. Она до жути огромная, но не пугайся, а держи лук наготове, чтобы поразить ее стрелой, да про палаш с копьем не забывай, ибо они сослужат тебе добрую службу в нужный момент.

Они устроили привал, но отдыхать решили по очереди.

На следующий день, едва занялась заря, приготовились они пересечь лес. Фэт-Фрумос оседлал и взнуздал коня, затянул подпругу туже обычного и двинулся вперед. Внезапно раздался ужасный грохот. И сказал ему конь:

— Держись, хозяин, — вот и Геоноайя приближается.

И неслась она так быстро, ей-богу, что деревья валились; а конь взмыл, точно ветер, и оказался где-то над Геоноайей. Фэт-Фрумос натянул тетиву — и стрелой снес чудищу лапу, а потом, когда он собрался это повторить, закричала Геоноайя:

— Стой, Фэт-Фрумос, я тебе ничего худого не сделаю!

Видя, что он ей не верит, она дала ему расписку, писанную собственной кровью.

— Да здравствует твой конь, Фэт-Фрумос, — прибавила она, — ибо он нэздрэван, то есть вещий, и кабы не он, сожрала бы я тебя и даже косточек не оставила; но вышло так, что ты меня уел. Знай, что до сего дня ни один смертный не отважился пройти по землям моим до этого места; лишь несколько безумцев посмели — и добрались лишь до поля, где видел ты множество костей.

^{Почтовая марка с изображением Фэт-Фрумоса.}

^{SERGIU ZARIMBA / Mi: RO 2421 / Wikimedia Commons}

Отправились они к ней домой, и Геоноайя приняла Фэт-Фрумоса как дорогого гостя. А когда сидели за столом и вином угощались, Геоноайя застонала от боли, и он тотчас же вытащил лапу, которую держал в торбе, и приставил на место — она приросла. Геоноайя от радости устроила пир на три дня и три ночи и все просила, чтобы Фэт-Фрумос взял в жены одну из трех ее дочерей, прекрасных, как зыны[160]. Он отказался и поведал ей, что ищет, а она ответила:

— С таким конем да с такой удалью молодецкой, думаю, ты преуспеешь.

Три дня прошли, и вновь пустились они в путь-дорогу. Ехал Фэт-Фрумос, ехал все дальше и дальше и, когда покинул пределы владений Геоноайи, очутился на прекрасном лугу, где по одну сторону все зеленело и цвело, а по другую было выжжено. Он спросил коня:

— Отчего трава выжжена?

Тот ответил:

— Мы теперь на земле Скорпии, сестры Геоноайи; две эти грымзы не уживаются друг с другом. Родительское проклятие настигло обеих, и оттого стали они чудищами. Вражда меж ними лютая, и хотят они друг у друга владения отнять. Когда Скорпия не в духе, плюется она огнем и смолой; видать, с сестрой поссорилась, пришла прогнать ее со своей земли и там, где ступала, сожгла траву. Она еще злее сестрицы, да к тому же трехголовая. Отдохнем чуток, хозяин, а завтра на заре будем готовы.

Наутро они собрались, как и перед встречей с Геоноайей, и поехали дальше. И вдруг раздались рев и свист, каких они прежде не слыхивали!

— Будь готов, хозяин: вот идет на нас згрипцоройка[161] — Скорпия.

Скорпия мчалась словно вихрь, разинув челюсти от земли до небес и изливая пламя. Взвился конь над нею, как стрела, и завис в некотором отдалении, а Фэт-Фрумос натянул тетиву — и пала голова с плеч. Как собрался он отстрелить ей и вторую голову, Скорпия со слезами стала молить о пощаде, дескать, не причинит она ему вреда, и в подтверждение этого дала расписку собственной кровью. Скорпия устроила ради Фэт-Фрумоса пир еще пышнее, чем Геоноайя, а он отдал ей голову, что сразил стрелою, и она немедленно приросла к шее. Через три дня отправился добрый молодец снова в путь.

Покинув земли Скорпии, ехал он, ехал, все дальше и дальше, пока не очутился посреди поля, сплошь покрытого цветами, где безоглядно царила весна; каждый цветок был дивной красоты и источал сладкий, пьянящий аромат. Все они еле-еле колыхались от легкого ветерка. На поле этом путники устроили привал, и конь сказал Фэт-Фрумосу:

— Вот мы добрались сюда, хозяин, но впереди еще одно испытание. Ждет нас опасность великая, и если с Божией помощью мы с нею справимся, тогда по праву будем витязи. Там, за горизонтом, — дворец, где юность вечна и смерти нет. Эта обитель окружена густым и высоким лесом, в котором обитают самые дикие твари на свете; днем и ночью стерегут они тропы, не смыкая очей, и их так много, что биться с ними нет никакой возможности. Пройти через лес нам не по силам, но остается одно: если сумеем, перелетим поверху.

Отдохнув дня два, они опять приготовились в путь-дорогу; и конь, переведя дух, сказал:

— Хозяин, затяни подпругу как можно туже, а как сядешь в седло, держись крепче за мою гриву, а ноги в стременах прижми к моим бокам, чтобы не мешать мне в полете.

Вскочил он, словно проверяя, все ли в порядке, и тотчас же оказался у самого леса.

— Хозяин, — продолжил конь, — сейчас как раз тот час, когда лесных тварей кормят и все они собрались во дворе. Нам пора.

— Пора, — согласился Фэт-Фрумос, — и да смилуется над нами Господь.

Взмыли они над лесом и увидели дворец, сиявший так, что на солнце еще можно было взглянуть, а на него — ни за что. Перелетели они через чащу, и, когда собрались опуститься к дворцовой лестнице, конь самым краешком копыта задел верхушку одного дерева, и тотчас же весь лес пришел в движение: звери выли и рычали так, что волосы встали дыбом. Фэт-Фрумос и конь поспешили прочь оттуда, и, если бы в это самое время хозяйка дворца не кормила своих крошек (так она называла лесных обитателей), ждала бы обоих неминуемая гибель.

Очень обрадовалась хозяйка их появлению, ибо до той поры не видала ни одной живой души. Остановила она зверей диких, укротила и послала обратно в лес. Была эта хозяйка зыной — высокой, стройной, а уж какой красивой, вы себе не представляете! Как увидел ее Фэт-Фрумос, так и остолбенел. А она, взглянув на него милостиво, сказала:

^{Фэт-Фрумос в битве со смеулом (змеем).}

^{Apcar Baltazar / Wikimedia Commons}

— Добро пожаловать, Фэт-Фрумос! Что ты здесь ищешь?

— Я, — проговорил он, — ищу то место, где юность вечна, а смерти нет.

— Если ищешь то, что сказал, — ты нашел.

Тогда он спешился и вошел во дворец. Там увидел еще двух женщин, таких же молодых; это были старшие сестры. Он стал благодарить зыну за то, что она спасла его от опасности, а хозяйки с радостью приготовили ужин и подали его на золотой посуде. Коня отпустили пастись где вздумается; позже его познакомили со всеми лесными тварями, чтобы бродил по лесу спокойно, ничего не боясь.

Три женщины стали упрашивать доброго молодца, чтобы он остался жить с ними; дескать, надоело одиночество; а он и рад стараться — согласился с благодарностью, ибо этого и хотел.

Мало-помалу он к новой жизни привык, поведал свою историю и приключения, какие пережил, стремясь сюда, и вскоре взял в жены младшую из сестер. После этого хозяйки разрешили ему ходить где захочется, за исключением одной долины, которую показали и велели туда не соваться, ибо добра не жди; долина та звалась Долиной Плача.

Добрый молодец прожил там очень долго, сам того не замечая, ибо оставался таким же юным, как в тот день, когда пришел. Ходил он по лесу, ничего не боясь, наслаждался золотыми палатами, жил в мире и спокойствии со своей супругой и свояченицами, радовался красоте цветов и сладости чистого воздуха, словом, был совершенно счастлив. Частенько выходил на охоту, и вот как-то раз погнался за зайцем: выстрелил из лука раз, выстрелил два — и промахнулся; рассердившись, побежал следом и пустил третью стрелу. Наконец-то попал, но в суете погони несчастный не заметил, что попал в Долину Плача.

Прихватив добычу, вернулся он домой, и… кто бы мог подумать? Накатила на него страшная тоска по отцу и матери. Он хозяйкам ничегошеньки не сказал, но они по лицу печальному и общему непокою сами все поняли.

— Ты, несчастный, побывал в Долине Плача! — в ужасе воскликнули они.

— Побывал, милые мои, пусть и не по собственной воле совершил я этакую глупость; и вот теперь изнываю от желания повидаться с родителями, но не смею вас покинуть. Я здесь столько дней прожил и не ведал печали. Я отправлюсь домой, чтобы разок повидать отца и мать, но потом вернусь и уже никогда не покину это место.

— Не покидай нас, любимый; твоих родителей уже сотни лет как нет в живых, и мы страшимся, что ты уйдешь, а назад не вернешься; останься с нами, ибо что-то подсказывает — мы тебя больше не увидим.

Но ни мольбы трех женщин, ни уговоры коня не могли унять тоску по отчему дому, что так и грызла его изнутри. В конце концов конь промолвил:

^{Проект витражей «Легенда о Фэт-Фрумосе». Апкар Балтазар, кон. XIX — нач. XX в.}

^{Apcar Baltazar / Wikimedia Commons}

— Ежели ты не хочешь меня слушать, хозяин, знай: будешь сам виноват во всем, что с тобой приключится. Я поставлю тебе одно условие, коли примешь его — отвезу тебя обратно.

— Приму! — ответил добрый молодец радостно. — Говори!

— Как доберемся до дворца твоего батюшки, там ты спешишься, и если хоть на час задержишься, я вернусь назад один.

— Да будет так, — решил царевич.

Завершив все приготовления к отъезду, он обнял всех трех хозяек на прощание и пожелал им счастливо оставаться, а потом пустился в путь-дорогу, а зыны остались, вздыхая, со слезами на глазах.

Добравшись до мест, где раньше простирались владения Скорпии, он увидел там города; леса превратились в поля. Он стал расспрашивать встречных-поперечных про Скорпию и ее палаты, но они отвечали, что их деды слыхали от прадедов байки о такой вот ерунде.

— Да разве это возможно? — говорил им Фэт-Фрумос. — Я же позавчера здесь проезжал!

И рассказывал, что с ним приключилось. Все над ним смеялись, как над тем, кто бредит или грезит наяву, а он сердился и продолжал путь, не замечая, как волосы и борода становятся все белее.

Добравшись до земель Геоноайи, он задавал те же самые вопросы и слышал те же самые ответы, что и в краю Скорпии. Он никак не мог взять в толк, почему за считаные дни все так переменилось. И продолжил путь в замешательстве, с белой бородой до пояса, чувствуя слабость в ногах, пока не добрался до царства-государства своего батюшки. Там были сплошь другие люди и другие города, а если что-то прежнее и сохранилось, изменилось так, что он не узнавал. В конце концов попал он во дворец, где родился. Когда спешился, конь поцеловал ему руку и молвил:

— Будь здоров, а я возвращаюсь, откуда пришел. Если желаешь ехать со мной, скорее в седло, и в путь!

— Ступай, а я надеюсь, что скоро и сам туда вернусь.

Конь умчался, словно стрела.

Увидев вместо дворца руины, поросшие сорными травами, царевич тяжело вздохнул и попытался со слезами на глазах вспомнить, какими светлыми были прежде палаты, в которых он провел детство; обошел он развалины два-три раза, не пропуская ни одной комнаты, ни одного уголка, которые напоминали о минувшем; зашел и в конюшню, где нашел коня, и в погреб, вход в который был наполовину завален упавшими камнями.

Так он искал, сам не зная что, с белой бородой до колен, поднимая веки руками и еле дыша, пока не наткнулся на ветхий сундук. Приоткрыл его, но внутри было пусто; заглянул в ящичек под крышкой — и слабый голос проговорил:

— Добро пожаловать… опоздай ты еще чуть-чуть — и пришел бы мне конец.

И Смерть, которая иссохла так, что выглядела сущим крючком в ящичке, дала ему пощечину; он упал замертво и тотчас же обратился в прах.

Чудесные близнецы

Мэр и Пэр (из собрания И. Поп-Ретеганула)[162]

Давным-давно это было…

Жили-были царь с царицей, и хоть лет им уже исполнилось немало, не было у них детей; никто не дарил им радость, не помогал выносить невзгоды, забывать о жизненных неурядицах — ведь во времена былые, как и сейчас, вокруг было полным-полно страдания; не было у них деток, чтобы баловать и наряжать, как подобает царскому сыну или дочери, и целовать, как целуют родители своего единственного ребенка.

^{Валашский крестьянин. Дьёдонне Огюст Лансело, 1860 г.}

^{The Pitoresque World — Scenes in many lands. London, 1872 / Wikimedia Commons}

И они могли бы с этим в конце концов смириться, но одна мысль причиняла обоим самую сильную боль: они понимали, что некому унаследовать трон и сокровища, коих царь скопил немало, и они с царицею, что называется, купались в роскоши.

Но к чему все это, если не было у них ни сына, ни дочери?

И даже с этим они бы свыклись понемногу, а вот еще сильнее беспокоила мысль о том, что род их прервется.

Ох, Господи! Горе это, великое горе. Как вспоминали бедные о своем несчастье, плакали, точно дети малые. А как тут не плакать? Как не страдать и не мучиться, как не тосковать тому, кто знает, что некому его будет отпеть, некому оплакать с истинной скорбью после смерти, некому помянуть со всем почтением в должный срок?

И не только их это терзало: все жители царства горевали, видя, что род властителей вот-вот прервется; а ведь они, царь с царицею, славные были люди, чистое золото. Не было во всей стране человека, которому они не сделали бы какое-нибудь добро, не было бедняка, которому не помогли, больного, которому царица не послала бы что-то, узнав о его недуге.

Право слово, таких царей днем с огнем не сыщешь, и потому горевали жители, сокрушались, что хороших людей становится все меньше.

Боялись они, что на смену властителю придет какая-нибудь недобрая душа и жизнь в царстве станет горькой в той же степени, в какой была сладка до сих пор.

Утратив надежду зачать дитя, ибо возраст у них был уже преклонный, царь с царицею обратились к Господу и препоручили себя ему, свято веря, что Господь все замыслил во благо людей и не им судить, верно он решает или нет, ибо он в некотором смысле всех нас любит, а мы-то сами не знаем, что для нас будет лучше, — только Господь знает, и это определяет все его поступки.

Как-то раз царь с царицею возвращались из церкви по мосту, и царица увидела в воде очень красивую рыбу.

— Смотри-ка, — сказала она мужу, — хорошо бы ее приготовить на обед, а то давно я вкусной рыбы не ела.

Посмотрел царь и тоже увидел эту рыбу под мостом. Как прибыли они в свои палаты, он велел рыбакам поймать несколько рыб, похожих на ту, которую они с женой видели.

Все рыбаки, какие были в городе и поблизости, отправились к реке, чтобы поскорее выполнить царский наказ. Долго они эту рыбу искали, но все напрасно: лишь один в точности знал, кого следует ловить, и одной-единственной рыбы хватило, чтобы порадовать царицу.

Кухарка-цыганка тотчас же принялась за дело, стремясь приготовить из этой рыбы самое лучшее блюдо, и пустила в ход все ухищрения, на какие только была способна, чтобы порадовать властительницу.

Как поджарилась рыба, кухарка попробовала ее на соль, и оказалось, что хоть солила она достаточно, мясо было все равно что вовсе не соленое; она соли добавила и опять попробовала — да что ж такое, опять несоленое! Пришлось в третий раз досолить и снова попробовать, лишь тогда цыганка решила, что блюдо готово.

Она отнесла рыбу царице, которая с нетерпением ждала, когда же та поджарится.

Царица съела рыбу, а кости бросила собаке. И надо же было такому случиться, что через некоторое время и царица, и кухарка забеременели; а собака вскоре должна была ощениться.

Через девять месяцев после того, как поела рыбы, царица родила красивого мальчика, которому дали имя Мэр. Только представьте себе, как радовались царь, царица и весь народ.

Старикам теперь было кем радоваться, кого целовать, они знали, кто взойдет на престол следом за царем и унаследует богатства, а народ уже не боялся, что славный род прервется.

Все понимали, что это чудо могло случиться лишь по воле Господа, и не переставали его восхвалять за то, что прислушался к молитвам.

В тот же день, ближе к вечеру, родила и кухарка, тоже мальчика, которого назвали Пэр. А собака-то давно произвела на свет шестерых щенков, один красивее другого, и они уже успели подрасти.

Мэр рос, не зная горя, то у матушки на руках, то у батюшки; но и Пэр, кухаркин сын, от него не отставал, и, хотя Мэра одевали и кормили лучше, чем Пэра, которому пришлось, когда он чуть подрос, помогать матери на кухне, они все-таки были так похожи, словно близнецы, родившиеся в один день. Царице это не нравилось, и она много думала над тем, как бы сделать так, чтобы ее дитя отличалось от кухаркиного; но что придумала, то отложила до лучших времен.

Как исполнилось мальчикам восемь лет, стали их брать на охоту, и разделили они шестерых молодых псов; Мэр своих назвал Флориан, Чабан и Душистый Майоран, а Пэр — Воришка, Крышка и Еловая Шишка. И вот стали они то и дело отправляться в лес с луками, а добычу приносить домой.

Как-то раз во время такой охоты решили Мэр и Пэр сделаться назваными братьями и поклялись друг другу в вечной дружбе.

После такого решил Мэр, что больше не будет носить дорогие одежды, а только такие, какие есть и у Пэра, и родители, готовые на все ради любимого сына, который уже был не ребенком, а добрым молодцем, подарили и кухаркиному отпрыску такой же красивый наряд, какой был у царевича.

Теперь их и впрямь было невозможно отличить друг от друга. Не было в их облике ни одной несовпадающей детали. До сего момента, пока хоть по одежде можно было понять, кто есть кто, царица еще могла это стерпеть, но вот ее терпение иссякло. Она уже много раз, желая порадовать сына поцелуем, целовала сына кухарки, и еще чаще угощала чем-нибудь вкусным не царевича, а того, другого. Она опять задумалась над тем, что надо бы обязательно пометить Мэра, чтобы больше не путаться.

И вот как-то раз юноши приехали с охоты, а царица узнала сына, потому что он ей крикнул: «Мама!» Она подозвала его к себе и клеймом, в огне раскаленным, обожгла его правую руку.

Мэр взревел, точно лев, когда почувствовал клеймо, и сказал:

— Мама, ты погубила мою удачу! Теперь я один в целом мире, неудачник, и не знать мне покоя, пока я вновь не обрету удачу, ибо без нее мне жизнь не мила. Храни вас Господь, а мне пора в путь!

Царь с царицею, услышав от сына такие речи, от горя обмерли, взмолились, чтобы он не уходил, и Пэр его о том же просил, и весь народ, но впустую. Он одно повторял:

— Ухожу я, чтобы поскорее прожить жизнь неудачную и с Божией помощью вернуть себе ту, в которой есть место удаче.

Когда отправился он в путь-дорогу, названый брат Пэр два дня его сопровождал и просил, чтобы хоть ему Мэр раскрыл тайну своего ухода, ибо опасался, что царевич пожалел о своем решении побрататься с сыном кухарки.

— Слушай меня, брат, — ответил Мэр. — Матушка погубила мою удачу, а о чем я им не сказал, так это о том, что должен умереть; а вот ты, как увидишь на этом платке, который я тебе даю, три пятнышка крови, знай — я мертв. И тогда найди меня, и, если сумеешь, я верну свою удачу, но не ранее.

И он дал брату платок.

— Тогда, брат Мэр, я тебя не брошу и отправлюсь с тобой и, если случится какая-нибудь беда, тотчас же спасу.

— Молю тебя, брат, позволь мне продолжить путь одному и отправляйся на поиски, когда настанет час.

Обнялись они на прощание и расстались.

Мэр с тремя своими псами отправился через лес и вдали увидал огонек. Как приблизился, оказалось, это пастухи при овечьей отаре.

— Вечер добрый! — поздоровался Мэр.

— И тебе того же, чужестранец, — ответили пастухи, — садись-ка на этот бочонок, а то видно по тебе, что ты очень устал.

— Да не так уж сильно я устал, только утром в путь и отправился. Но сделайте милость, дайте немного воды, а то меня жажда замучила.

— Воды у нас нету, — ответили пастухи, — мы тебе дадим сыворотку, которую сами пьем.

Царевич впервые в жизни попробовал сыворотку, и она ему пришлась по нраву, но он не мог не спросить, почему же у пастухов нет воды.

— Ай, брат… — ответили пастухи. — Тут неподалеку поселился змей, который выпивает всю воду из нашего ручья, и овец становится все меньше — и он их жрет, и от жажды мрут. Мы хотели покинуть эти места, но он не позволит, он не успокоится, пока всех нас не съест. Похоже, что дни наши сочтены, да не только наши, и твои тоже, ведь он и тебя, как нас, отсюда не выпустит.

— Если псы мои его не одолеют, я буду с ним биться сам.

— И ты дерзнешь вызвать его на бой?

— С той поры, как исполнилось мне восемь лет, я со своими псами целыми днями охотился, еще детьми мы с братом медведей убивали, а теперь-то я уже добрый молодец, и как же мне не сразиться со змеем? Я верю в своих псов не меньше, чем в самого себя.

Не успел он договорить, как раздался в лесной чаще такой шум и треск, что овцы вместе с пастушьими собаками от испуга сбились в одну кучу.

— Вот и змей, — сказали пастухи, — опять у нас нескольких овец заберет.

Тогда добрый молодец позвал своих псов и ринулся к змею. Как приблизился к чудищу, что огнем из пасти дышало, молвил ему:

— Хватит свирепствовать, пламя из твоей пасти мне не вредит и даже не греет, потому что я тебя не боюсь.

— Ты кто такой, что осмелился встать на моем пути? — прорычал змей. — Уж не Мэр ли ты или Пэр со своими псами?

— Это я и есть, — ответил добрый молодец, — а ты почему донимаешь честных людей день за днем, житья им не даешь?

— Потому что сам хочу жить не тужить, особенно сегодня, когда сожру тебя и твоих псов без остатка, — сказал змей.

— Да что ты? — ответил Мэр и позвал своих псов. — Эй, Флориан! Эй, Чабан! Эй, Душистый Майоран! Хватайте его и держите крепко.

Псы только этого и ждали: сразу же прыгнули на чудище и вцепились в шею. А Мэр взял и отсек ему голову.

Тело он отдал псам, а башку сжег, кости смолол в пыль и пыль эту рассеял по ветру.

Радость пастухов была безгранична, ибо теперь им некого было бояться и оставалось лишь пасти своих овец в тишине и спокойствии. Они горячо благодарили Мэра и просили, чтобы он принял в дар половину отары.

Мэр отказывался, но пастухи не желали слушать, и избавиться от них ему удалось, лишь пообещав, что он заберет эту половину на обратном пути.

Затем он с ними попрощался и отправился своей дорогой.

И вновь он некоторое время шел, пока поздним вечером не пришел в какое-то село; постучался к одной старушке и попросился переночевать. Она его приняла с радостью, ибо была богобоязненной женщиной и к чужакам относилась с добротой, как подобает румынке.

Когда стемнело, Мэр вытащил из дорожного мешка пойманную днем дичь и спросил старушку, не позволит ли она ему это мясо приготовить.

Она взяла и приготовила сама. Мэр, когда подумал, что мясо уже прожарилось, спросил хозяйку:

— Матушка! А где бы я мог у вас в селе купить немного хлеба? Не знаю, какие здесь порядки; может, ты бы сама и купила? Деньги-то вот они.

— Ох, милый мой! Я бы с радостью сама дала тебе хлеб, чтобы ты не тратил свои монеты, а то ведь путнику их вечно не хватает, но покупать нечего… Так уж вышло, что мы здесь давным-давно хлеб не едим. Поселился в лесу по соседству дикий бык, который губит наш урожай, а что он не успевает вытоптать, то мы сами оставляем на поле, потому что боимся его. По этой причине вот уже несколько лет и не сажаем ничего, живем впроголодь; и уйти бы отсюда, но жаль село оставлять, мы же в нем родились. Много бед приключилось с теми, кто его просто увидел, не спаслись они от рогов и копыт дикой твари. Придется тебе есть мясо без хлеба, как и мы едим пойманную дичь.

— Да как же вы живете без хлеба? — растерялся Мэр.

— Тяжко… — ответила старушка. — Не приведи Господь кому-то пережить то, что переживаем мы.

^{Дом на окраине деревни. Николае Григореску, кон. XIX — нач. XX в.}

^{Brașov Art Museum. Braşov, România}

— Тогда, матушка, будь добра и расскажи мне про этого быка все, что знаешь. Где он обитает? Когда приходит? Как вы узнаете, что он скоро придет? Большой он? И прочее, чтобы я смог лучше понять, с кем имею дело.

— Не трогай лихо, — сказала старушка. — Не дай бог тебе с ним повстречаться, обходи его десятой дорогой. Но, раз уж хочется тебе знать, слушай. Это большой бык с серой шкурой… — Тут она прервалась, чтобы перекреститься. — Убереги нас, Господи. — Так говорят, что шкура у него серая, рога в половину сажени, глаз во лбу и зубы как у кабанов лесных. Это если верить тем, кто видел его с близкого расстояния. Обитает он в лесу по соседству с селом и на поле, особенно сейчас, когда там трава зеленая — его чаще на поле встречают, чем в лесу. О том, что он приближается, мы узнаем по мерзкому реву, которым он нас оповещает, чтобы не покидали пределы села, — а кто не послушается, тому конец придет.

— Где я могу его повстречать? — спросил Мэр.

— Ох, убереги тебя боже от этой встречи! Да за какие грехи с тобой могло бы приключиться подобное?

— Хочу его убить.

— Тебе жить надоело?

— Да я его прикончить хочу!

— Милый мой, не смей и думать, ибо с ним никто не может сразиться. Мы пробовали, вышли на него большой толпой, чуть ли не всем селом, с вилами, топорами и косами, но меньше половины вернулось, а прочих он всех убил.

— И все-таки я верю в своих псов.

Поужинал Мэр, потом старушка постелила ему, и он лег почивать, ибо весьма утомился в дороге.

Утром он встал, Господу помолился дольше обычного, оделся и как следует накормил псов, а потом собрался в дорогу.

Старушка тоже помолилась, чтобы Бог помог доброму молодцу.

Идя через поле, Мэр ничего не увидел и вернулся в лес, где раздался громкий рев. Он тотчас же кликнул своих псов:

— Эй, Флориан! Эй, Чабан! Эй, Душистый Майоран! Держитесь все подле меня.

Не прошло много времени, и вот нагрянул бык с глазом во лбу. Он бежал прямиком на Мэра. Тот выхватил лук, натянул тетиву и всадил стрелу быку в единственное око. Ослепшее чудище взревело от жуткой боли и, вонзив рога в землю, взрыло ее, точно лопатой.

Тогда Мэр опять кликнул псов:

— Эй, Флориан! Эй, Чабан! Эй, Душистый Майоран! Ату его, а я бегу следом за вами!

И набросились на быка псы, и вспороли ему брюхо, а когда прибежал Мэр, оказалось, что можно лишь позволить им довершить начатое, ибо они вырвали чудищу язык.

Добрый молодец разрешил псам насытиться и вернулся с ними в село.

А там его уже ждал народ — кому старушка рассказала, кто и сам услышал грозный рев быка и вышел посмотреть, что происходит.

— Он сбежал? — спрашивали сельчане.

— Нет, — отвечал снова и снова Мэр. — И уже не сбежит, потому что я его убил. Поглядите на моих псов, их пасти до сих пор в его крови.

И все отправились посмотреть на мертвого быка, причинившего столько вреда. Люди все шли и шли, ибо весть о том, что чужестранец прикончил чудище, разлетелась повсюду, как ветер.

Убедившись, что бык и впрямь испустил дух, сельчане всей толпой собрались вокруг Мэра, упали на колени и пожелали его отблагодарить. Но молвил добрый молодец:

— Поднимитесь с колен, братья, ибо лишь Господа надлежит благодарить, стоя на коленях.

Толпа плакала от радости и от всего сердца его восхваляла.

А он сказал:

— Возьмите его голову и сожгите, а тело надобно закопать в землю, чтобы от него и памяти не осталось.

Потом приблизился он к быку, отсек голову и отдал сельчанам, а они вернулись домой и все сделали так, как велел Мэр.

И устроили пир горой, и всем угощения хватило. Затем люди спросили Мэра, что же они все-таки ему должны за убийство чудовища.

— Ничего, — ответил Мэр.

— Нет, так дело не пойдет, ты должен что-нибудь от нас получить! — вскричали собравшиеся. — Мы дадим тебе денег, сколько сумеем собрать.

— Братья! — сказал Мэр. — Я сейчас направляюсь не домой, и мне ваши деньги без надобности; а когда буду идти обратно, все сложится иначе. Не могу я у вас ничего взять, совсем ничегошеньки.

Прислушались люди и перестали его уговаривать.

Снова отправился Мэр в путь-дорогу и прошел целое царство, чтобы в конце концов оказаться в незнакомом городе. Он попал туда в полдень, и поскольку было очень жарко, постучался в один дом и попросил немного воды, чтобы утолить жажду.

В доме оказалась лишь старушка, которая в ответ на просьбу о воде сказала:

— Ох, мил человек, я бы с радостью тебя напоила, если бы в доме моем была вода, но ее нету, ни единой капельки. В городе нашем есть лишь один колодец, и в нем поселился балаур с семью головами. Каждые полгода выбирает он себе девушку и требует ее отдать, а если город не повинуется, оставляет нас без воды. И вот он выбрал царскую дочь; а царь, поскольку она его единственное дитя, попытался ее подменить, но балаур распознал обман и теперь не дает нам воду, пока царь не отдаст дочку. Мы уже пять дней не пили, и дальше так нельзя; по слухам, сегодня царь отдаст дитя свое чудищу, ибо нет у него другого выхода. Никому из горожан это не нравится, а что поделать, такая вот беда стряслась…

— А царевна эта, она красивая? — спросил Мэр.

— Не то слово! Будто из солнечных лучей соткана. Лет ей всего-то шестнадцать или семнадцать, и кудри у нее золотые. А сколько в ней доброты, какое у нее сердце, поймет лишь тот, кто хоть разок перемолвился с ней словечком. Горюем мы и скорбим, от мук душевных изнутри рвемся, ибо нет у царя других детей, и это беда великая, что род его прервется, ведь это милостивый род, но куда деваться — такой жребий нам определил Всевышний.

— Неужто никто не пробовал убить балаура?

— Боже ты мой! — ужаснулась старушка. — Кто же осмелится бросить вызов этакому мерзкому чудищу? К нему и приблизиться-то невозможно, он любого смельчака тотчас же в колодец затаскивает. Да и как сражаться с тем, у кого семь голов, и все ядовитые? Говорят, если одну отрубить, вместо нее вырастут три новые.

— Смотри, вот у меня есть немного мяса дичи, которую я поймал в лесу, будь добра, разреши мне мясо поджарить, поесть и немного отдохнуть, а потом я хочу взглянуть на этот колодец и обитающего в нем балаура.

— Я сама, мил человек, поджарю твое мясо, а к колодцу многие пойдут, ибо, как я уже говорила, сегодня царь отдаст дочь.

— Я попробую убить балаура, — сказал Мэр.

— Ох! И думать забудь, ничего у тебя не выйдет — только разозлишь балаура еще сильнее, и он царевну заберет, а воды нам не даст. Не пытайся изменить судьбу, которая этому городу предначертана.

— Что ж, тогда я поем и немного отдохну, а дальше будь что будет; псы мои мне помогут, я же помогу псам.

Старушка поджарила мясо и подала Мэру, который, будучи весьма голодным, поел с большим аппетитом. Оставшееся, жареное и нежареное, отдал псам.

Поев, он прилег отдохнуть, но не сумел сомкнуть глаз, ибо мысли были только о царской дочери. Убедившись, что заснуть не выйдет, Мэр встал, трижды перекрестился, взял своих псов, наточил саблю и отправился к колодцу.

Как прибыл туда, увидел огромную толпу, которая ждала прибытия царской дочери. Затесался и он среди людей. Простоял совсем недолго и увидел, как подъехала повозка, вся затянутая черной тканью, и, когда она остановилась, вышла девушка — красивая, словно ангел небесный. Золотые кудри струились по спине, личико было — сама нежность, очи темно-синие, губки алые, и все, вместе взятое, возносило ее над прочими Божьими созданиями, обитавшими в бренном мире.

^{Крестьянка, лежащая на траве. Николае Григореску, между 1886 и 1895 гг.}

^{Galeria de Artă Contemporană a Muzeului Național de Artă al României}

Выбравшись из повозки, она заплакала, и вместе с нею зарыдали и собравшиеся. Сердце разрывалось при виде бедной девушки в ожидании смерти. Ноги ее уже не держали, она лишилась чувств и рухнула как подкошенная. Мэр, увидев такое, не вытерпел — вышел из толпы, подозвал псов, приблизился к царевне и сказал:

— Вставай, девица! Не страшись — я не дам балауру тебя убить.

Тогда она подняла голову, увидела его и сказала:

— Кто ты? Пришел надо мной насмехаться или рискнуть жизнью ради меня?

— Я всего лишь чужак, который оказался здесь по воле случая и, увидев, что происходит, пожелал тебя спасти…

— Значит, ты хочешь рискнуть жизнью, — сказала царевна. — Оставь меня и уходи, спасайся, пока цел, и запомни, что была такая несчастная, чьи последние мгновения оказались сочтены.

— Без тебя я не уйду, лучше уж умереть! — коротко ответил Мэр.

— Но почему ты рискуешь собственной жизнью?! — спросила царевна.

На этот вопрос Мэр ответить не сумел и в конце концов сказал:

— Не спрашивай; и никто из нас не умрет, ибо мы будем жить долго и счастливо.

Толпа, собравшаяся вокруг, зашептала:

— Кто же он такой, этот чужестранец, который говорит так дерзко, словно не боится балаура, — витязь ли он храбрый, способный спасти царскую дочь и нас от этой напасти, или просто безумец?

Псы тем временем неустанно кружили подле оголовка колодца, рыли землю лапами и скулили, словно зная, что внутри кто-то есть.

Мэр спросил у горожан:

— Какие признаки говорят о том, что балаур вот-вот выберется наружу?

— Струи воды начинают вытекать из колодца, — сказали они.

— Тогда, радость моя, положи голову мне на колени и отдохни чуток, а я посторожу.

Царевна так и сделала и, будучи уставшей после стольких терзаний, тотчас же заснула.

Через некоторое время псы начали выть и лаять.

Мэр разбудил царевну, решив, что сейчас что-то случится, и велел ей отойти подальше.

И действительно, не успела она сделать и нескольких шагов, как из колодца хлынули струи воды.

Он призвал псов к себе и встал с саблей наготове.

Люди, какие были поблизости, убежали.

Едва высунул балаур одну голову из колодца, Мэр ее тотчас же отсек; на той же шее выросли три головы, но псы вцепились каждый в одну из них. Мэр отрезал кончики языков и сунул в карман, но из голов сразу же выползло три аспида, с которыми расправились псы, порвав в клочья.

Когда показалась вторая голова, добрый молодец без промедлений отсек и ее, так же он поступил с третьей, четвертой, пятой и шестой — с каждой из них. Когда из одной головы получалось три, псы кидались каждый на одну из них, Мэр резал кончики языков, из пастей выползало по аспиду, и псы рвали их одного за другим. Когда появилась седьмая голова, он ее также отсек, но из нее появилось не три головы, а девять, и из них выползло девять больших аспидов. С тремя из них расправились псы, но осталось еще шесть, и все они в мгновение ока набросились на Мэра. Он растоптал двух, еще двух схватил обеими руками, но было еще два, и они как бешеные рвались к его лицу.

Что же он сделал? Недолго думая, сразился и с ними, проявив поразительную отвагу, и битва эта шла, пока псы рвали первых трех аспидов; Мэр одерживал верх над тварями и одну за другой скидывал псам, которые их добивали, и в конце концов от грозного балаура не осталось и следа.

Мэр еще немного подождал, убеждаясь, что из колодца больше ничего не появится, и, к его вящей радости, не появилось.

Тогда он набрал ведро воды, напился сам, напоил царевну и позвал горожан, которые в растерянности ломали руки, не понимая, как же такое могло случиться.

Но подошли и они, и утолили жажду.

Царевна взяла лицо Мэра в ладони и молвила:

— Ты спас меня; если бы не ты, меня бы уже не было на белом свете. Ты витязь, каким нет равных.

Он ответил:

— Если бы я тебя не спас, сам бы не выжил, потому что не сумел бы тебя забыть ни за что на свете. Но не забудем, любовь моя, что Господь, отец наш Небесный, помог нам, чтобы мы, одержав победу над врагом, могли быть счастливы — и потому его следует возблагодарить в первую очередь.

Оба опустились на колени, а вслед за ними и весь народ, и обратились к Господу с потаенными молитвами, со слезами на глазах и с благодарностью за помощь.

А потом народ поблагодарил и Мэра за то, что он избавил город от напасти: ведь теперь они могли не тревожиться о том, что каждые полгода придется отдавать балауру очередную девушку.

Мэр нанизал отрезанные языки аспидов, коих было двадцать семь, на нить, поднял над повозкой белый флаг, усадил в нее царевну, сам забрался на место возницы и кликнул псов. Вот так, все вместе, они и отправились в царский дворец.

Добравшись туда, они увидели, что царь с царицей от горя из-за утраты дочери оба сами не свои. Попытались с ними заговорить, но впустую, не с кем было разговаривать: батюшка с матушкой обезумели.

Придворные раньше из-за одного сердились, теперь — из-за другого. То, что царевна была спасена, не могло не пробудить в них радость великую, но все-таки сердились они из-за того, что царь с царицею в такое состояние пришли, что их жизнь оказалась в опасности.

Мэр поскорее созвал со всего города знахарок и спросил у них совета, как бы исцелить царя с царицею. И пришли знахарки, и все испробовали: заговоры читали, колдовали, зелья варили, дымом окуривали, но без толку. В конце концов пришла одна очень старая баба, поглядела на царя, а после на царицу так и этак, прочитала над ними заговор, накормила мышиным сердцем, растертым с чесноком, да только и это не помогло.

Потом она сказала:

— Царь с царицею придут в чувство, если умоются водой, принесенной от каменной зыны.

— А где она, эта каменная зына? — спросил Мэр.

— Очень далекой, милый мой, если кто к ней пойдет, ему придется девять царств одолеть.

— Но та вода точно поможет? — опять спросил Мэр.

— Та вода очень хороша, она и мертвого поднимет. Так мне матушка говорила, и так должно быть, но до сей поры никто туда не добрался, хотя многие пытались — ни один назад не воротился.

— Зына в самом деле каменная? Откуда вода течет? И почему туда так трудно добраться? — не унимался Мэр.

— Точно знаю, что там есть источник и вода бьет ключом из-под ног каменной зыны, но почему так тяжело туда попасть, то мне неведомо; я лишь знаю, что в тех краях властвует одна старая змеоайка, у которой было три сына.

— Я отправлюсь туда и принесу немного воды, чтобы вернуть разум царю и царице, — решил Мэр.

— Никуда ты не пойдешь, любимый мой! — возразила царевна. — Ты же там пропадешь, и я останусь одна-одинешенька, ни родители мои не исцелятся, ни тебя рядом не будет, и что же со мной приключится?

— Не бойся, я вернусь, — пообещал Мэр.

— Пусть идет, — решил младший брат царя, который подумал, что, если чужак сгинет в землях змеоайки, а царь с царицею умрут, он сам останется в царстве единственным властителем.

Приготовился Мэр к дальней дороге, взял коня из конюшни, своих псов, царский палаш и свою саблю да и пустился в путь.

Со слезами на глазах проводила его царевна до края города. Там он поцеловал ей руку и молвил:

— Ступай домой, любовь моя, и жди.

— Я буду тебя ждать, милый, сколько понадобится, — ответила девушка.

Долго Мэр странствовал, много царств прошел, думая об удаче, которую утратил, когда мать пометила его клеймом: до сих пор эта самая удача ему как будто бы сопутствовала, и он боялся, что она вот-вот подведет, — ведь что написано в книге судеб, того не миновать. А когда вспоминал добрый молодец про царевну, обо всех бедах забывал тотчас же, и даже о смерти не думал, только о том, как бы вернуться к ней с хорошими вестями.

И вот как-то вечером прибыл он туда, откуда можно было увидеть каменную зыну. Решил, что лучше отдохнуть до утра, прежде чем набрать воды и отправиться с нею домой. Устроил он привал под деревом и собрался поджарить дичь, пойманную в лесу. Когда все приготовления были завершены, уже совсем стемнело, и стоило Мэру пару раз повернуть мясо над огнем, как с дерева донеслось:

— Ой-ой, как же мне холодно, замерзаю…

Мэр посмотрел наверх и увидел в ветвях дерева старуху. Будучи добрым человеком, он сказал:

— Спускайся, бабушка, и погрейся.

А она опять:

— Ой-ой, как же мне холодно, замерзаю…

— Спускайся, бабушка, и погрейся, — повторил Мэр.

— Ой-ой, как же мне холодно, замерзаю… — в третий раз провыла старуха.

— Да спускайся в конце-то концов, я устал слушать, как ты там ноешь! — раздраженно проговорил Мэр.

— Спустилась бы, да боюсь твоих псов, — заявила старуха.

— Не бойся, пока я рядом, они не причинят тебе вреда.

— Ой, боюсь… будь добр, вот тебе три волоска с моей головы — брось их на собак.

— Ладно.

Она вырвала у себя из головы три волоса, бросила их вниз и проговорила тихонько, чтобы Мэр не услышал:

— Цепями чтоб на псов легли!

А потом спустилась, устроилась у огня и опять заныла:

— Ой-ой, как же я проголодалась…

— Вот костер, готовь себе еду, — сказал Мэр.

Старуха поймала лягушку, насадила ее на прут, сунула в огонь и коснулась жаркого Мэра, приговаривая:

— Кто жарит лягушку, поест дичи, кто жарит дичь — поест лягушку.

— Цыц, неблагодарная старуха! — рассердился Мэр. — Хватит трогать лягушкой мое мясо, а не то велю своим псам тебя сожрать.

— Это я тебя сожру, — сказала старуха, — ведь ты же погубил всех трех моих сыновей.

Мэр подпрыгнул как ужаленный и кликнул своих псов:

— Эй, Флориан! Эй, Чабан! Эй, Душистый Майоран! Хватайте ее и рвите на части, да поскорее!

Но псы не шелохнулись, ибо волоски с головы старухи их опутали с головы до пят и сделались тяжелыми, словно цепи.

Взялся Мэр за саблю, но сил ее вытащить у него уже не было, и поскольку других сил тоже не осталось, старуха его сожрала, а сердце спрятала в трухлявом пне.

Пэр, оставшийся дома, целыми днями смотрел на оставленный братом платок. И вот как-то раз, увидев на нем три пятнышка крови, сказал:

— Ох, бедный мой брат Мэр! Он умер. Отправлюсь-ка я его искать.

^{Пастушок. Николае Григореску, кон. XIX — нач. XX в.}

^{Brașov Art Museum. Braşov, România}

Попрощался он с матушкой, с царем и царицей, которые после того, как Мэр ушел, относились к нему как к сыну.

Позвал своих псов и ушел.

Шел он долго-долго, пока не попал к пастухам.

— Как хорошо, что ты вернулся, — сказали пастухи, завидев его издалека. — Мы давно тебя ждем, чтобы отдать обещанное за спасение нас от беды.

— Какой беды? — спросил Пэр.

— Ты же змея убил!

— Ох, братцы! — ответил Пэр. — Это не я его убил, а мой брат, который этим же путем проходил. И вот он умер, а я иду его искать и надеюсь, что получится.

— Горе-то какое, что он умер… — расстроились пастухи. — Он был славным человеком. Пусть Господь тебя направит верной дорогой, а когда пойдешь назад, зайди и к нам.

Пэр продолжил путь и шел долго, пока не попал в село, где его брат Мэр убил дикого быка.

Там, будучи уставшим, он постучался вечером к той же старухе и попросился на ночлег.

— Как же я тебя могу не впустить, — сказала старуха, — ты же ради нас совершил подвиг, убив того чудовищного быка!

— Это был не я, — сказал Пэр, — это был мой брат, который умер, а я иду его искать и надеюсь, что получится.

— Где же он умер?

— Сам не знаю, потому и отправился на поиски.

— Горе-то какое… добрая у него была душа. Да поможет тебе Господь в твоем деле!

Пэр переночевал в доме старухи, а утром попрощался и отправился дальше.

И опять ему пришлось пройти немало, прежде чем добрался он до города с колодцем. Там повстречал старуху, у которой ночевал его брат Мэр, и попросился на ночлег.

— Я-то тебя с радостью впущу, но был ли ты во дворце?

— Каком дворце?

— Дворце нашего царя, чью дочь ты спас от смерти и освободил колодец, убив балаура.

— Что еще за балаур?

— Ты что же, забыл, как убивал балаура, и забыл про царевну, которую спас от смерти и которая теперь ждет в тоске твоего возвращения от каменной зыны. Или ошиблась я — и ты совсем не тот человек?

— Тот человек, матушка, был моим братом, и вот он умер, а я иду искать его тело. Один Господь ведает, сумею ли найти.

— Где он умер?

— Сам не ведаю, потому и отправился на поиски.

— Ох! Как же ты похож на брата, упокой Господь его славную душу, где бы он ни лежал. А ведь хотел взять в жены царскую дочь… ты не пойдешь во дворец?

— Нет, матушка, не пойду. Лучше ты мне расскажи, как был убит балаур и как мой брат познакомился с царевной.

И старуха рассказала ему все, рассказала и про каменную зыну, к которой отправился Мэр.

— Что это за зына такая?

— Я не знаю, но, если захочешь узнать, смотри, чтобы не случилось с тобой то же самое, что и с братом.

Пэр провел ночь в доме старухи, а утром ушел. Она проводила его до калитки, сказав: «Да поможет тебе Господь на пути, который ты избрал».

Пэр прошел через город, не поднимая глаз, чтобы его больше никто не узнал.

На самом краю города увидел он домик — такой ветхий, что вот-вот развалится, и сказал себе:

— Гляжу я, тут живет кто-то, чье жилище вот-вот развалится, а поправить его он не может. Пойду-ка я и подопру хибару самую малость, ведь много времени на это не уйдет.

И он, приблизившись к домику, приподнял съехавшую набекрень крышу и подпер ее шестом.

Пэр уже собрался уходить, как на крыльцо вышла старая-престарая женщина и окликнула его. А была это сама Сфынта-Думиника.

— Иди-ка сюда, добрый молодец, иди.

Он подчинился, вошел в дом. Она усадила его на стул и спросила:

— Куда ты держишь путь?

— У меня был брат, — ответил юноша, — и звали его Мэр, а меня зовут Пэр. Брат мой отправился странствовать по миру и, как я слышал, пошел к каменной зыне, чтобы набрать воды и омыть царя с царицей, которые иначе никак не выздоровеют. Похоже, что там он и сгинул, ибо на платке, который у меня остался, появились три капельки крови. Я иду искать брата.

— Ох, милый! Ты бы и сам там сгинул, если бы не завернул по пути к моему домику. Сердце у тебя хорошее, ибо ты поправил покосившуюся крышу, да и брат твой был хороший человек, но так глубоко погрузился в раздумья, что не смотрел по сторонам, и как все, кто этой дорогой прошел, но меня не заметил, назад не вернулся. Я назвала тебя хорошим, а за добрые поступки надо вознаграждать, и ждет тебя прекрасное будущее. Но послушай, что я расскажу. Жил-был когда-то один царь, у которого была единственная дочь. Царство его было большим и могучим, таким, что могло померяться силой со всеми прочими царствами. Царю с царицей было мало, что Господь даровал им дочь, они хотели сына, который мог бы унаследовать земли и богатства; потому-то они на Бога роптали. А ведь известно, что Господь всегда наказывает тех, которые, пусть и знают, что всякое Господне деяние совершается во благо, все равно ропщут и не могут унять свое недовольство. Девочка еще в колыбели играла, а женихи уже просили ее руки у царя, но ни один ему не понравился — он хотел выдать дочь за императора. Прослышала об этом старая змеоайка, у которой было три сына — змей, бык и балаур; всех убил твой брат Мэр. Змеоайка возжелала царевну выдать за старшего и самого могучего сына, того самого, что в облике балаура терзал наш город, но царь, ясное дело, воспротивился. Однако он не попросил Господа о помощи, не обратился к кому-то за мудрым советом, а решил, что сумеет во всем своими силами разобраться. И отправился с войском против змеоайки, чтобы наказать ее за дерзость, с которой она предложила породниться. Что именно сделала змеоайка, какие чары пустила в ход, это уже неважно — хватит и того, что убила она и царя, и царицу, и все войско, а царевну превратила в камень, когда та пошла за водой. Царевна была настоящая красавица, потому ее и зовут каменной зыной.

И судьбе было угодно решить так, что до той поры, покуда жив род той змеоайки, царевна останется каменной статуей. Ныне три сына старухи убиты, осталась лишь она сама — она-то и отняла жизнь твоего брата. Если тебе хватит духа, ты ее убьешь и, следуя ее же предсмертным наущениям, оживишь брата, а заодно воскресишь и царевну, возьмешь ее в жены и станешь властвовать в том краю. Повезло каменной деве, что змей в облике балаура не сумел заполучить местную царевну, иначе род его ни за что бы не иссяк. Это я была в царском дворце и сказала, что потребуется вода из источника у ног каменной зыны, хотя она от любой другой ничем не отличается. Я-то думала, что брат твой, человек добросердечный и богобоязненный, зайдет ко мне и, следуя моим советам, разрушит чары, освободит бедную девушку, прикончит змеоайку, но вышло так, что он всего этого не сделал, а за свое недомыслие пострадал. Змеоайка вырвала из своей головы три волоса и велела ему бросить эти волосы на псов — он так и поступил, и псы оказались скованы, будто цепями; у него самого она отняла силу, и вот так он сгинул. Ты же теперь предупрежден. Но будь осторожен и о Боге не забывай, ибо когда ничто другое уже помочь не может, Он поможет всегда. Я же дам тебе вот эти капельки, если их выпить — никакие чары не страшны. Теперь ступай, ибо сегодня мой день, и пора мне в церковь.

Пэр возблагодарил Господа за наставления и вспомнил, что сказал Мэр матушке, когда она пометила его каленым железом: так вот какую удачу она погубила; ведь он, не совершив единственного доброго дела, навлек на себя множество бед, а следом за ними смерть.

И вот добрался Пэр туда, откуда было видно каменную зыну, и всколыхнулась в нем страсть великая. Захотелось ему как можно ближе подойти, чтобы посмотреть на свою суженую.

Но поскольку уже стемнело, он решил до утра отдохнуть под сенью дерева, а там уж сразиться со змеоайкой, если так сложится.

Он устроился в точности под тем же деревом, что и Мэр, развел огонь и собрался зажарить дичь, пойманную в лесу. Когда он вертел мясо над огнем, с дерева донеслось:

— Ой-ой, как же мне холодно, замерзаю…

Пэр посмотрел наверх и увидел в ветвях старуху. Уже зная, с кем имеет дело, он сказал:

— Спускайся, бабушка, и погрейся.

Баба опять:

— Ой-ой, как же мне холодно, замерзаю…

— Да спустись ты наконец, надоело слушать твое нытье, — сказал Пэр, притворяясь сердитым.

— Спустилась бы, да боюсь твоих псов, — ответила старуха.

— Не бойся, — сказал Пэр, — пока я рядом, они не причинят тебе вреда.

— Ой, боюсь… — продолжала ныть баба, — будь добр, вот тебе три волоска с моей головы — брось их на собак.

— Ладно.

Она вырвала у себя из головы три волоса, бросила вниз и проговорила тихонько, чтобы он не услышал:

— Цепями чтоб на псов легли!

А Пэр взял волоски и сунул в пламя. Старуха, однако, почуяла вонь и сказала:

— Ты бросил волоски в огонь, ты меня обманул — ты, добрый молодец, боишься бедной старухи, которая заблудилась в лесу и спряталась здесь от диких зверей.

— Ничего я не боюсь. Эй, Воришка, это же ты сунул хвост в костер и подпалил его? Песий хвост сгорел, а не твои волосы.

Она поверила, спустилась, села у огня и сказала:

— Ой-ой, как же я проголодалась…

— Вот костер, готовь себе еду, — сказал Пэр.

Старуха поймала лягушку, насадила ее на прут, сунула в огонь и коснулась жаркого Пэра, приговаривая:

— Я поем дичи, а ты — лягушатины.

— Цыц, неблагодарная старуха! Хватит трогать лягушкой мое мясо, а не то дам я тебе леща.

А она опять коснулась лягушкой его дичи, приговаривая:

— Я поем дичи, а ты — лягушатины.

— Цыц, неблагодарная старуха! — сказал Пэр. — Не вздумай трогать лягушкой мое мясо, а не то велю своим псам тебя сожрать.

— Это я тебя сожру, как сожрала твоего брата.

Пэр подпрыгнул как ужаленный и кликнул своих псов:

— Эй, Воришка! Эй, Крышка! Эй, Еловая Шишка! Хватайте ее и держите крепко!

Псы немедленно прыгнули на змеоайку, один вцепился ей в шею, другой — в руки, а третий — в ноги.

И сказал тогда Пэр:

— Будь проклята утроба, что тебя извергла! Вот я тебя сейчас проучу! Куда ты подевала моего брата?

— Пощади меня, я все скажу, — взмолилась старуха. — Он справа, где дерево — видишь, где псы?

— А ну-ка быстрее показывай.

— Ступай к тому пню, вытащи из него сердце, потом с сердцем иди направо и найдешь озеро зын, положи сердце на берегу и из земли вылепи вокруг него форму человеческого тела, омой ее водой из озера зын, и твой брат воскреснет.

Пэр сделал все в точности так, как рассказала змеоайка, и воскресил своего брата.

— Как же долго я спал, — сказал Мэр.

— Ты бы уснул навсегда, если бы я не пришел. — И Пэр рассказал брату, где побывал, что с ним приключилось и как он узнал обо всем.

И тогда промолвил Мэр:

— Как же славно иметь такого верного брата, как ты! Спасибо, что спас от беды, которую навлекла на меня матушка.

Беседуя, дошли они до змеоайки, которая все еще пребывала в когтях и клыках псов Пэра.

Мэр спросил ее:

— А мои-то псы где?!

— Вот там, — показала змеоайка, — на свободе бегают.

— Ну-ка, собачки мои, хватайте ее! Эй, Флориан, Чабан и Душистый Майоран!

Пэр спросил:

— Говори, как оживить каменную зыну?

— Разыщи под ней железный гвоздь, — сказала змеоайка. — Вытащи его, и она воскреснет.

— Потерпи, братец Мэр, — проговорил Пэр, отойдя немного поодаль, — не трогай ее пока что, а то вдруг она не все сказала. Когда вернусь, пусть она будет еще на этом свете.

— Ладно, брат.

Дошел Пэр до каменной зыны, выпил воды из источника и вытащил гвоздь.

Камень начал медленно превращаться в плоть и кровь, пока перед ним не появилась девушка, красивее которой не было в целом мире.

— Как же долго я спала, — сказала она.

— Ты бы проспала целую вечность, если бы я тебя не разбудил.

Увидев перед собой доброго молодца, царевна испугалась и спросила:

— Ты кто такой?

— Я тот, кто избавил тебя от проклятия змеоайки.

— А где она?

— Вон там, недалеко — и дни ее сочтены.

Царевна упала без чувств прямиком Пэру на руки.

— Не бойся, милая, — сказал он. — Никому не разомкнуть моих объятий, никто тебя у меня не отнимет, будешь ты отныне моей. — И поцеловал ее с любовью.

Она очнулась и молвила:

— Раз ты меня расколдовал, буду твоей.

Они вернулись туда, где лежала обездвиженная змеоайка, и Пэр велел псам:

— Ну, Флориан, Чабан и Душистый Майоран! Эй, Воришка, Крышка и Еловая Шишка! Рвите ее на кусочки!

Псы взялись за дело и растерзали змеоайку так, что от нее не осталось даже крошечного лоскутка. А голову ее братья сожгли.

Тем же вечером отправились они в палаты царевны, что была превращена в камень, и узнали их по ее лицу, изображенному на дверях ее прежней спальни.

Весь город, который давно ждал свою владычицу, пришел ко дворцу, чтобы спросить:

— Где же ты была так долго?

— В чертогах смерти, — ответила она. — Но этот добрый молодец меня оживил и прикончил змеоайку, которая причинила нам столько зла.

— Так пусть он будет нашим царем!

И обручились они, а потом отправились в город, где Мэр спас свою ненаглядную от балаура. На краю города Пэр все высматривал покосившуюся хижину, но не было ее на прежнем месте.

Он все-таки спросил Мэра:

— Ты не видел ли тут ветхий домишко?

— Вроде бы видел, но не приглядывался…

Тогда-то Пэр рассказал об этой хижине и ее обитательнице, и все поняли, что Господь направил его верным путем.

Как пришли они во дворец к царю и царице, оказалось, что те уже здоровы и ждут Мэра.

Каждый поведал свою часть истории, а потом обручился Мэр со спасенной царевной, и все отправились к его батюшке и матушке.

Как же радовалось все царство!

Тотчас же устроили невиданное пиршество. Мэр взял в жены царскую дочь, которую спас от балаура, и остался на землях своего отца; а Пэр забрал свою матушку-кухарку и вместе с невестой отправился на ее родину; и там тоже был большой праздник, и провозгласили его царем. Мэр и Пэр, два царя, остались братьями, и, коли не померли, братьями друг друга считают и сегодня.

А кто не верит, пусть сам проверит.

Сказки о змеях

Дети вдовца и Змей (из собрания К. Рэдулеску-Кодина)[164]

Жил-был один вдовец, и было у него двое детей: сын и дочь.

Бедолага не мог вести хозяйство один, нашел себе другую да и стал с ней жить как с женой. Вскоре вышло так, что стала эта его незаконная супружница очень злой. День-деньской только и делала, что колотила бедных деток, и не было в доме продыху от ссор.

— Забирай этих отродий и ступай с ними куда хочешь, а я с тобой больше за одним столом хлеб-соль есть не стану.

Бедолага все думал и гадал, а потом как-то раз сказал:

— Идите-ка к папочке, бедные вы мои!

Взял он сына и дочь за руку и стал плакать горючими слезами, проклиная свою новую жену:

— Вот как я поведу своих деток в лес, к зверям диким, из-за твоего свирепого нрава, так и ты однажды умрешь: в лесу, среди зверей.

Потом он взял флягу из тыквы-горлянки и соврал детям:

— Пойдем-ка мы все вместе в лес, там я заберусь на дерево и наполню флягу медом, а потом спущусь и дам вам его попробовать.

И они пустились в путь. В лесу бедолага-отец сбежал от детей и привязал тыквенную флягу к ветке. Когда дул ветер, фляга ударялась о ствол дерева, и дети шумно радовались:

— Папочка, папочка! Он нам мед качает!

^{Бурдей. Дьёдонне Огюст Лансело, 1860 г.}

^{Le Tour du Monde. Paris. Vol. 13, p. 189 / Wikimedia Commons}

Но сколько бы они ни сидели и ждали, отец все никак не появлялся, и оба проголодались. И тогда мальчик сказал:

— Сестрица, милая сестрица, пойдем домой. Мнится мне, что папочка не принесет нам флягу, чтобы попробовать мед.

Дело в том, что пока они шли втроем в лес, дети сыпали на тропу золу, которую прихватили из дома. И вот, отыскав этот след, они вернулись и через дымоход заглянули в бурдей[165]. Там за столом сидел вдовец со своей новой женой и плакал.

— Что же я наделал, бедные мои детки! Они же пропадут в лесу!

— А вот мы, здесь! — крикнули они сверху.

Обрадованный отец впустил их домой и накормил.

Прошло еще немного времени, и злобная баба опять взялась за свое.

— Забирай и уводи, видеть их больше не желаю.

Бедный мужик! Взял он опять деток за руки и повел в лес.

На этот раз девочка взяла горсть отрубей, потому что мачеха не позволила ей взять золу, и где они с отцом проходили, там она потихонечку эти отруби рассыпала, чтобы можно было отыскать дорогу домой. Но вышло так, что с приходом ночи вышла из чащи лиса и все рассыпанное слизала.

Бедные детки!

Заблудились они в лесу, начали плакать и причитать.

И все-таки выжили, ибо на то была воля Господа, а потом настал день, когда мальчик сказал:

Так и сделали. И выкопали себе бурдей, и стали жить в лесу, охотясь каждый день, добывая себе пропитание.

Как-то раз сын вдовца наткнулся на волчье логово.

А был он уже отважным и потому проник туда без промедлений.

— Это кто ко мне в логово пришел?

— Я, — ответил мальчик и схватил волчат, которых было всего двое.

— Эй, храбрец, эй! — воскликнул волк. — Одного бери, другого оставь, чтобы и тебе, и мне было хорошо.

Мальчик взял одного волчонка и унес его в бурдей, чтобы там вырастить.

В другой раз он наткнулся на лисье логово, и было там два лисенка.

— Одного бери, одного оставь! — сказала ему лиса.

Он забрал одного лисенка и унес в бурдей.

Еще было так, что вошел мальчик в берлогу и вынес оттуда медвежонка, а из заячьей норы взял зайчонка.

И выросли они все вместе в бурдее.

— Совсем ручные они, мои звери! — радовался сын вдовца.

Время шло, брат с сестрой взрослели, и вот однажды в чаще леса вышли они к палатам одного змея.

А Змей, как увидел такую красивую девушку, задумал убить ее брата и остаться с нею вдвоем; но ничего не получалось из-за ручных зверей.

Девушка же — ум-то у нее был бабий — и сама положила на Змея глаз, очень уж ей нравилось слушать его речи.

— Братец мой, любимый мой! — сказала она как-то раз, когда юноша засобирался на охоту. — Оставь своих ручных зверей дома, а то приходят из чащи кабаны и роют землю — боюсь, доберутся они до меня и съедят.

— Что ж, оставлю.

И девица всех четверых заперла в клетке, а дверь закрыла на огромный засов. Юноша отправился на охоту; тут пришел Змей и, стоя у ворот, спросил, куда он подевался.

— Где твой брат?

— В лесу.

— Звери с ним?

— Нет, я их дома заперла.

Возликовал Змей! Поспешил он в лес, отыскал юношу и собрался его поскорее убить. Тот от страха забрался на дерево.

— Напрасно ты туда полез, малый, я все равно сегодня тебя жизни лишу!

— Позволь мне, Змей, — взмолился сын вдовца, — спеть тебе одну песню, такую старую, что никто уже не помнит, когда ее сочинили.

— Ну ладно, потерплю чуток. Но поскорее!

И юноша начал звать нараспев, чтобы это походило на песню:

И вот в глубокой яме, где сестра юноши заперла его ручных зверей, этот зов услышал заяц — Легкий Ветерок. Но выйти из клетки у него не получилось.

— Эй, братцы, разве вы не слышите, что нас хозяин зовет?

— Умолкни, тряпичные уши; померещилось же тебе такое…

— Ладно, молчу, но вы все-таки прислушайтесь.

Они последовали его совету, и вот через некоторое время лиса тоже услышала:

Поспешила она к зайцу, и вдвоем попытались они сдвинуть засов, но без толку.

А далеко, у дерева, Змей уже требовал, чтобы юноша перестал петь.

— Хватит петь, хватит горло драть! Спустишься? Или мне подняться и съесть тебя прямо там?

— Позволь мне спеть еще немного.

И юноша опять принялся звать своих ручных зверей.

На этот раз его услышали и волк, и медведь, «Как земля, тяжкий».

— Ну вот, услышали и твои уши, войлоком закупоренные!

Навалились все ручные звери спиной на дверь с засовом, но всех сильней давил дед Мартин[166]; и на этот раз у них получилось ее открыть.

Однако после третьей песни Змей уже не мог терпеть.

— Спускайся сейчас же, я желаю тебя сожрать!

Юноша начал спускаться, дрожа всем телом; на его счастье, прибыли ручные звери. Бедняги даже не бежали — летели. Воспрянул духом добрый молодец; а от Змея внизу, у корней дерева, остался только черный обрубок без рук и ног.

— Звери мои, зверики! Тулово это сожрите, порвите на кусочки, в клочки. Мне оставьте только сердце и печень.

Звери так и сделали, сердце и печень оставили хозяину. А из тулова выползло желтое лихо и спаслось бегством, но таких сил, как прежде, у него уже не было.

Потом отправился добрый молодец к сестре, и вдвоем пошли они в палаты змеевы, где были вещи простые и вещи зачарованные, и все происходило само по себе.

Юноша положил сердце и печень Змея на сковороду и, как поджарились они, крикнул:

— Ах, жаркое мое жаркое! Трижды перекувырнись, да по глазам ее — хлобысть!

И ударил сестру.

— Прости меня, братец! — заплакала она. — Прости, ибо не ведала, что творю!

— Не прощу я тебя, мерзавка!

И он опять ее ударил, спрашивая:

— Видишь меня?

— Вижу, как через сито.

— Вот как?! Бей ее, жаркое!

И бил сестру опять и опять, пока она совсем не ослепла.

— Пока не наполнишь слезами девять бочек, сестрица, зрение к тебе не вернется.

И осталась его сестра одна-одинешенька, заливаясь слезами, бродить в кромешной тьме.

Вышел добрый молодец из палат, и вдруг откуда ни возьмись — Змей! Прямо перед ним. Схватился он за оружие.

— Эй, Змей! Ты чуть не сжил меня со свету, но теперь-то я тебя сживу!

— Пощади меня, добрый молодец, — взмолился Змей, — я ведь тебе пригожусь.

— Это как же?

— Смотри: знаю я, где спрятан казан с деньгами. Закопан он там-то и там-то. Ступай и забирай, потому что мне теперь эти деньги без надобности.

— Да скорее черт войдет в церковь, чем я туда пойду, ты же меня погубишь.

— С чего мне тебя губить, я же надеюсь, что мы с тобою породнимся через сестру твою. Но и ты меня не губи, ибо я вам все эти палаты оставлю.

Когда Змей это говорил, он не ведал, что случилось с сестрой доброго молодца, а тот думал лишь об одном: «Как бы, Господи, мне эти деньги заполучить побыстрее?»

Отправились они в лес, и Змей заявил:

— Вот тут надо копать, тут я видел, как золото блестело.

У доброго молодца в глазах заплясали искорки, и сказал он Змею, замыслив тайком забрать все деньги:

— Ступай к моей сестре, и живите, сколько вам даст Господь.

И забрал он весь клад, и перепрятал, а про новое место никому не сказал.

А что же делал Змей? Чудище некоторое время проводило в палатах, с сестрой доброго молодца, после чего всегда устремлялось в лес, где у него было гнездо.

Добрый молодец пожелал выведать, где же оно, и как-то раз спросил:

— Куда это ты собрался, шурин, отчего покидаешь свои палаты?

— В лес, в сторону заката. У меня там гнездо в таком-то дереве. Там я отдыхаю, и особенно по субботам, ибо в день субботний мы все безноги — так проклял нас Господь. Если кто придет к нам в субботу, замыслив зло, мы его можем убить всего лишь словом, проклятием. Но если враг промолчит, то у нас не будет над ним никакой власти.

Ага! Это доброму молодцу и было нужно. И он, затаив в душе злобу против Змея, который его сестру обесчестил, дождался субботы.

Как она настала, взял он головню из очага, отправился к дереву Змея и поджег его. Языки пламени подобрались к дуплу, в котором сидело чудище, и оно начало вопить. Высунуло башку наружу, увидело доброго молодца и закричало:

— Шурин, шурин!

Змей думал, что добрый молодец ему ответит, но тот закрыл рот руками и убежал со всех ног, не издав ни звука; в спину ему летели вопли и крики Змея.

Вот так он и сгорел, превратился в золу и пепел; а добрый молодец остался при деньгах и весьма разбогател.

Волшебные существа

Румынская народная мифология и фольклор населены как существами необычными, демонстрирующими местный колорит (змеи, стригои), так и теми, которые в значительной степени похожи на обитающих где-то по соседству, пусть и отличающихся названием или какими-нибудь деталями (зыны, по сравнению с балканскими вилами, домашние духи). Однако отдельные персонажи выделяются на общем фоне, пробуждая в исследователе необоримое желание разобраться, откуда же взялись эти странные гости.

Такова, например, троица персонажей, представленная в легенде, которую записал и включил в свою «Румынскую народную орнитологию» Симион Флоря Мариан.

Откуда у жаворонка хохолок (из собрания С. Фл. Мариана)[167]

Про хохолок на голове жаворонка в уезде Лэпуш рассказывают следующую легенду.

Однажды вышло так, что у одной женщины пропал муж-ведун (năzdrăvan). Она отправилась искать его по всему миру и очень долго бродила там и сям. В конце концов попала эта женщина к Сы´нта-Жóйе[168] — Святому Четвергу — владычице над третью всех птиц, что обитают на земле.

^{Елизавета Нойвидская, первая королева Румынии, публиковавшая свое литературное творчество под псевдонимом Кармен Сильва, позирует в национальном костюме. Фото Франца Душека, 1882 г.}

^{Samuelson, J. Roumania Past and Present. London, 1882}

Оказавшись пред ликом Сынта-Жойе, спросила женщина, как бы ей мужа отыскать.

Смилостивившись над просительницей, Сынта-Жойе призвала к себе всех птиц, над которыми властвовала, и спросила, не знает ли какая-нибудь из них, куда подевался исчезнувший муж? Но птицы промолчали в ответ, ибо ни одна из них его не видала…

Поняла женщина, что никто не ей не поможет, попрощалась с Сынта-Жойе и опять пустилась странствовать по миру. Шла она, шла, пока не попала во владения Сынта-Сымбэты (Святой Субботы), которая была хозяйкой половины птиц, что обитают на земле. Но эта святая, как и предыдущая, не смогла прийти ей на выручку, ибо ее подданные — то есть птицы — ничего не знали об исчезнувшем муже.

И вот женщина, проплутав еще какое-то время по миру, пришла к Сынта-Думинике (Святому Воскресенью), властвовавшей над всеми птицами, какие есть. Объяснив святой, каким ветром ее в эти края занесло, женщина спросила, не поможет ли та отыскать любимого.

Сынта-Думиника тотчас же призвала всех своих птиц и обратилась к ним с просьбой. Но из всего неисчислимого воинства лишь один-единственный Жаворонок знал, куда подевался исчезнувший муж. Сынта-Думиника выслушала Жаворонка и без промедлений велела ему доставить женщину куда следует.

Жаворонок поручение госпожи выполнил: велев женщине забраться к нему на спину, взлетел и пустился в путь туда, где, как ему было известно, скрывался ее муж. Летели они, летели, пока не очутились перед Стеклянной горой. Через эту гору, которая оказалась очень высокой и скользкой, невозможно было перебраться, и Жаворонку пришлось самого себя подковать. Но даже так, он лишь ценой немалых усилий сумел одолеть преграду, после чего и доставил женщину к ее мужу.

А пока Жаворонок продвигался к вершине Стеклянной горы, женщина изо всех сил держалась за перья на макушке своего помощника, опасаясь свалиться с его спины. И так вышло, что перья эти встали торчком, да и сохранились в таком виде по сей день. Вот почему у любого жаворонка на голове имеется хохолок.

Эта весьма короткая история кажется конспектом или скупым изложением какого-то более подробного, едва ли не эпического сказания, безвозвратно сгинувшего в бездне времен. В ней действительно уместилось многое. Обратившись к тематической классификации фольклорно-мифологических мотивов Ю. Е. Березкина и Е. Н. Дувакина, мы обнаружим мотивы «трудные похороны»[169] и «похороненный в голове»[170], где фигурирует ключевой элемент румынского предания — хохолок на голове жаворонка; только вот его происхождение трактуется иначе. Хохолок, согласно этому объяснению, отмечает место, где птица похоронила своего отца.

Вот что пишет Аристофан в комедии «Птицы» (414 г. до н. э.):

От Эзопа мы знаем, что жаворонок самым первым на свет появился,

Даже раньше Земли. И у птички отец от болезни тяжелой скончался.

А земли еще не было. Так и лежал дня четыре покойник. На пятый

Сын его схоронил у себя в голове — да и что же ему оставалось?[171]

Предполагаемая басня Эзопа (VII–VI вв. до н. э.) не сохранилась, но этими двумя отсылками дело не ограничивается. Римский писатель Клавдий Элиан (165/175–235 гг. н. э.) пересказывает легенду, согласно которой у индийского царя родился сын, отправившийся позднее в изгнание вместе с родителями; и, когда эти самые родители умерли в пути, он похоронил их в своей голове, расколов ее мечом, за что и был превращен высшими силами в прекрасную птицу — удода. Среди преданий, распространенных в Западной Африке, мотив с похоронами близкого человека в собственной голове (ввиду того, что на момент смерти еще не существовало земли) повторяется у разных племен, с упоминанием птицы-носорога, и на этот раз «могилу» отмечает не хохолок, а массивный клюв. В тематической классификации Ю. Е. Березкина и Е. Н. Дувакина можно найти примеры и других мифологических рассказов, где могила оказывается в чьей-то голове, но уже не птичьей, или где живой человек очень долго носит с собой мертвого, не зная, как с ним следует поступить. Все они подчеркивают тот факт, что в записанной С. Фл. Марианом в уезде Лэпуш истории действительно отразился очень древний этиологический миф; однако изначально он объяснял не происхождение хохолка у жаворонка, а традицию закапывать умерших.

Стеклянная гора нам хорошо знакома по некоторым русским сказкам — например, сказке «Хрустальная гора» из собрания А. Н. Афанасьева (№ 162); есть и сюжеты, в которых она принимает облик стеклянного или хрустального дворца, где обитает какой-нибудь могущественный злой колдун, держащий в неволе девицу-красавицу. Исчезнувший муж героини оказался по меньшей мере в потустороннем мире, но, быть может, попросту в царстве мертвых.

И наконец, Сынта-Жойя, Сынта-Сымбэта и Сынта-Думиника в легенде оказываются владычицами птиц. В апокрифической традиции — как румынской, так и славянской — олицетворения дней недели известны очень широко, многие из них ассоциируются с христианскими святыми и/или языческими богами. Однако три могущественные дамы, упомянутые рассказчиком, совсем не похожи на персонификации Четверга, Субботы и Воскресенья.

Они скорее напоминают персонажей сказки про храброго юношу Парсиона, отправившегося на поиски украденного колоска, от которых отчетливо веет дохристианскими архаичными временами.

Храбрый Парсион (из собрания И. Поп-Ретеганула)[172]

Было это так давно, что словно не было, но, если бы не было, и рассказывать было бы не о чем. Жил-был один старик, совсем уже дряхлый — еле ноги волочил, да к тому же бедный, как церковная мышь. Если что-то у него и имелось, то лишь трое работящих, не ленивых сыновей. Сыновья эти, нанимаясь к другим людям в батраки, честным трудом добывали хлеб насущный себе и бедному батюшке.

Как-то раз отправились все трое в деревню искать поденную работу. Двое старших скоро нашли где потрудиться, а младший — звали его Парсион — не преуспел, и пришлось ему возвращаться домой с пустыми руками. Пустился он в путь-дорогу, но тут встретился ему старик, такой же древний, как отец.

— Куда путь держишь, Парсион? — спросил этот старик.

— Домой, — ответил юноша, — не нашлось сегодня для меня работы. Пойду в лес, нарублю дров, чтобы бедный мой батюшка хоть не мерз.

— Эй, Парсион, — сказал старик, — а не хочешь ли пойти ко мне пахать? Я уже дряхлый, слабый, работать не могу, а земля и скотинка, слава Господу Богу, имеется. Поработай на меня с недельку, и за это я дам тебе столько земли, сколько можно вспахать за день, и зерна, чтобы ее засеять, да и плуг с волами одолжу. По душе ли тебе мое предложение, Парсион?

^{Иллюстрация из книги сказок Кармен Сильвы и Альмы Стреттел «Легенды речные и горные». Томас Хит Робинсон, 1896 г.}

^{Sylva, С., Strettell, A. Legends from River and Mountain. London, 1896}

— По душе, батюшка!

И встал Парсион за плуг, и всю неделю пахал вместо старика, а по вечерам, когда юноша отправлялся домой, хозяин давал ему еды, чтобы и отцу хватило.

На следующей неделе одолжил ему хозяин плуг с волами, чтобы смог он поработать на самого себя, но хорошей землицы уже не было — ее всю засеяли для хозяйских нужд. Остался для Парсиона только склон, заросший тернием и волчцами, дескать, сперва очисти его, как сумеешь, да вспаши, а после будет тебе и зерно.

И взялся Парсион за дело: рубил терния да волчцы топором, выкорчевывал, а хозяйский пес хватал колючие ветки зубами да утаскивал в овраг. Через несколько дней весь склон был вычищен, вспахан и засеян. Возрадовались братья, что у них теперь есть собственное поле, ведь раньше они трудились на чужой земле, но еще сильнее возрадовался их отец, видя, до чего же у него славные и трудолюбивые сыновья.

По воле Господа настало время жатвы, и отправились три брата на свое поле, чего с ними раньше тоже не случалось — до сих пор жали они лишь чужой урожай. Да и старик не пожелал остаться дома, упросил сыновей взять его с собой, чтобы перед смертью хоть разок поглядеть на собственную ниву, а то ведь на чужие вдосталь за жизнь долгую нагляделся, покуда спину гнул, чтобы детей прокормить.

Подошли они к полю и ахнули. Как же тут не изумиться, скажите на милость, если колосья на ниве были золотые! Возблагодарив Господа, взялись за дело: все трое, пустив в ход силушку молодецкую, принялись жать, а старик сидел в сторонке и с умилением глядел, как у них работа спорится; он был бы и рад помочь, да только сил хватало лишь на то, чтобы подбирать колоски, оставшиеся после усердных сыновей.

Когда настал вечер, собрали они срезанные колосья в четыре большие кучи. Каждый из братьев выбрал по куче и лег на нее — и спать, и сторожить, чтобы никто не украл ни единого зернышка, ведь золото дорого стоит. Даже старик выбрал себе кучу и остался на страже.

И вот около полуночи прилетела птичка да и выдернула один золотой колос прямо из кучи, которую стерег Парсион, младший сын. Но он не захотел мириться с убытком. Крикнул братьям, чтобы приглядели и за его кучей, а сам бросился бежать за птичкой, которая не поднималась высоко — то ли колос был слишком тяжел, то ли просто не хотела.

Гнался Парсион за птицей до самой зари, тогда-то и добрались они до великого леса. Парсион поднял с земли сухую ветку и метнул в птицу — угодил прямо в крыло, оторвал его, но и тогда она не выпустила из клюва золотой колос. Пока он искал на земле упавшее крыло, птица исчезла, и остался Парсион один посреди леса, с птичьим крылом в руках.

Он бродил в чащобе до ночи, да так и не сумел отыскать обратный путь. Когда совсем стемнело, увидел впереди большой огонь. «Наверное, там собрались пастухи с овцами, — решил Парсион. — Пойду к ним, может, дадут поесть или хотя бы позволят переночевать рядышком, а утром покажут, какой дорогой выйти из леса». И направился он к костру, только вот там обнаружился не какой-нибудь овчар — там спал великан, свернувши тело по-змеиному. Не на шутку испугался бедолага Парсион — хотел бы удрать, да вот только куда бежать тому, кто заблудился? А оставаться было страшно. Стиснув зубы, забрался он прямиком в рукав великанского тулупа да там от усталости заснул как убитый.

Когда великан пробудился, потянулся и зевнул, Парсион выпал из рукава прямо к его ногам, но не проснулся, до того крепким был его сон. Великан взглянул на него с изумлением: откуда взялась такая кроха в рукаве тулупа? Думал-гадал, а потом сказал себе: «Чему быть, того не миновать, унесу-ка я его к себе домой». Взял великан Парсиона на руки и понес к своему дому посреди леса, где в кровать уложил, а сам наружу вышел.

Но дверь, за ним закрывшись, чуток скрипнула, и Парсион проснулся. Сел да и закричал во все горло:

— Где это я?!

Великан тотчас же вернулся и сурово отчитал юношу: дескать, как ему вообще взбрело на ум спрятаться в рукаве тулупа? Парсион попросил прощения и поведал ему свою историю — ту самую, которую я сейчас рассказываю.

Тогда молвил великан:

— Что ж, дитя мое, раз сама судьба привела тебя ко мне, оставайся и будь моим сыном.

Согласился Парсион стать великану названым сыном, и стали они жить вдвоем посреди лесной чащи.

Как-то раз вернулся великан домой и нашел приемыша в глубокой задумчивости и печали.

— Что тебя печалит, сын мой? — спросил великан.

— Не то чтобы я печалился, — ответил Парсион, — только думаю вот: тяжело нам здесь одним, без хозяйки в доме. Некому приготовить еду такую, что пальчики оближешь, некому одежку постирать, да и за домом присмотреть, как женщины умеют, — тоже некому.

— Верно говоришь, — согласился великан. — Тебе бы и вправду жениться пора, да вот только здесь, в этих местах, женщин нет — ни помоложе, ни постарше. Всего-то раз в год прилетают три зыны — искупаться в озере, что в самом сердце леса. Завтра-послезавтра как раз должны объявиться. Прилетают они в образе голубок, а когда опускаются на землю, сбрасывают крылья на берегу и заходят в озеро, чьи воды — сладкое молоко. Купаются они, когда солнце стоит в зените. Вот и ступай туда — как отплывут подальше, хватай крылья одной из них и сразу же беги не оглядываясь, ибо ежели оглянешься — беды не миновать.

Отправился Парсион к молочному озеру, как и сказал великан. Добрался в самый полдень и увидел, как зыны купаются в сладких водах, плещутся и смеются; крылья их лежали на берегу. Парсион поспешно схватил одну пару крыльев — и побежал прочь. Увидев это, зыны выбрались из озера, нацепили свои крылья и взмыли в небо, превратившись в голубок. Только одна, чьи крылья унес Парсион, не смогла улететь вместе с сестрами, в птичьем облике — осталась прекрасной девушкой. Бежала она за ним, плакала и просила отдать облачение, то бишь крылья; но он ее не слушал и даже не обернулся, чтобы увидеть ее лицо. И вот так они бежали — он впереди, она за ним, — пока не оказались у великана. Там зыне дали женскую одежду и учинили веселое застолье: наконец-то в доме появилась хозяйка.

Парсион был юноша мудрый, он знал: если зына вернет себе крылья — поминай как звали. Поэтому он втайне от всех вшил их в подкладку своего жилета. Она-то знала, где они хранятся, но тронуть не могла, ибо Парсион ни на миг с жилетом не расставался.

Долго жили они счастливо втроем — великан, Парсион и зына, Парсионова женушка. Но однажды затосковал Парсион по дому, по старому отцу и братьям, и упросил великана, чтобы тот позволил на несколько дней отправиться к родным. Великан согласился, отпустил его с женой и всем, что потребуется, да и показал, в какую сторону ехать. Отправились они в путь-дорогу дальнюю, Господом хранимую, беспечальную, а история наша длинная, славная все вьется, вьется, никак не уймется, — слушайте же, ибо кто слушает, тот на ус мотает, а кто спит-храпит, тот горя не знает; кому же моя сказка не по нутру — тот пусть своей дорогой идет и мне не мешает. Добрались они до родной деревни Парсиона. Отец его был еще жив, хотя совсем одряхлел, братья женились и обзавелись хозяйством — у них ведь была золотая нива, так что денег хватило и на то, чтобы дома построить, и на то, чтобы скотину купить. Встретились трое и учинили веселье великое, а почему бы и нет? Все здоровы, все женаты, и супружницы одна другой краше, хоть зыну сумел заполучить один лишь Парсион.

^{Рукэр. Кароль Попп де Сатмари, 1983 г.}

^{Muzeul Naţional al Ţăranului Român, Bucureşti, România}

Веселились они от всей души: ели, пили, ликовали. А как насытились, пошла зына плясать, да так, как умеют плясать лишь ее сестры. Парсион утомился и захмелел, прилег отдохнуть и заснул крепко-крепко; зына же запела. Золовки слушали и изумлялись, до чего же дивным был ее голос. А она возьми и скажи:

— Ах, так ведь я могу петь еще красивее, только вот мой голос зашит в жилете Парсиона, и я не посмею его будить, чтобы отдал.

Золовки — как и все женщины, охочие до красивых песен, — вытащили жилет из-под головы спящего мужа и отдали жене.

Та быстро распорола подкладку, вынула свои крылья — и как оказались они в ее руках, так сразу обратилась в голубку, вспорхнула на дерево за окном и крикнула:

— Передайте Парсиону, когда проснется: ежели захочет меня еще раз увидеть, пусть ищет в граде невиданном и неслыханном! Лишь там сумеет меня найти!

Сказала — и умчалась быстрее стрелы. Когда проснулся Парсион, первым делом спросил, как там его женушка, чем занята? Хоть чуток поспала или пела до самой зари?

И поведали ему братья с золовками все, что я только что поведал. Рассердился Парсион, даже прощаться с родными не стал; бросился в путь, спрашивая каждого встречного-поперечного, не знает ли тот про град невиданный и неслыханный. Все лишь руками разводили.

Шел он, шел, пока не очутился вновь у лесного великана, коему и рассказал, что стряслось. Великан ему и говорит:

— Не убивайся — видать, так было суждено. Оставайся, отдохни, а потом я дам тебе еды в дорогу и отправлю к моему старшему брату, владыке всех зверей лесных. Вдруг он подскажет, куда идти дальше.

И остался Парсион на день и ночь у великана, а после тот дал ему еды в дорогу и показал, в какую сторону держать путь. Шел Парсион три дня и три ночи, пока не дошел до старшего великана, владыки всех зверей лесных. Был он огромным и страшным, с медвежьей головой на плечах.

— Доброго дня, батюшка!

— И тебе не хворать, дитя мое, — ответил великан. — Но каким ветром тебя занесло туда, куда не ступала прежде нога человека?

— Так уж вышло, батюшка, — ответил Парсион. — Послал меня к тебе твой брат, лесной великан, с просьбой: не соблаговолишь ли ты поведать, где находится град невиданный и неслыханный? Жена от меня сбежала и, по ее словам, туда отправилась.

— Ох, дитя мое, — молвил великан. — Не ведаю я, где тот град. Но постой, передохни чуток — я спрошу своих подданных, может, хоть кто-то о нем слышал.

Вышел он из дома да заревел по-медвежьи, и начали из лесов стекаться всевозможные звери, великие да малые: медведи и волки, хорьки и соболи, мыши и зайцы, олени и косули и прочая живность, что бродит под солнцем. Великан спросил, не ведает ли кто, где находится град невиданный, неслыханный?

Но притихли звери, словно потеряв дар речи — видать, никто из них о таком граде знать не знал.

Увидел великан, что никто не может помочь, велел зверям возвращаться туда, откуда пришли, а сам пошел в дом, к Парсиону, коему и сказал:

— Не печалься сверх меры, дитя мое. Пусть мои подданные и не сумели ничего поведать об этом граде, есть у меня младшая сестра — царица всех птиц. Ступай к ней, может, она тебя выручит.

Дал великан Парсиону еды в дорогу и указал путь, коим можно было попасть к его сестре — вился тот путь через горы и леса, мимо рек и пропастей, по таким местам, где и горный козел не отважился бы пройти. Но Парсион попрощался с великаном и пошел, ибо чего не сделает мужчина ради красивой женщины? Шел он, шел семь дней и семь ночей, покуда не добрался до дворца царицы птиц, что стоял меж скал на вершине высокой горы. Ступил Парсион во дворец и поначалу испугался, ибо была та царица великаншей с головой как у совы, но размером с бочку на пятьдесят ведер.

— Доброго дня, пресветлая владычица!

— И тебе не хворать, добрый молодец. Но скажи, зачем пришел в края пустынные, по сию пору людей не знавшие?

— Не по доброй воле я странствую, пресветлая владычица, а по великой нужде: жена моя сбежала и сказала, что лишь в граде невиданном, неслыханном я сумею ее отыскать. Просил я о помощи твоих братьев, лесного великана и царя зверей, но не знали они ничегошеньки и велели обратиться к тебе — ты же подскажешь, куда мне держать путь?

— Я не знаю, дитя мое, но раз уж ты хлебнул горя и забрался в такую даль, спрошу у своих подданных — вдруг они ведают.

Вышла великанша из дворца, ухнула по-совиному — так громко, что разнесся ее призыв по всем лесам, и дрогнули горы в страхе. Со всего света начали слетаться птицы, какие только есть: орлы и ястребы, коршуны и совы, неясыти и чибисы, вороны и вороны, сороки и воробьи, голуби и двухголовые пажуры, птицы крупные да мелкие, и было их столько, что земля под тяжестью застонала, и все молчали в ожидании повеления царицы. Настало время, и она спросила:

— Кто из вас знает, где находится град невиданный, неслыханный?

Но молчали птицы — должно быть, потому, что и сами ничегошеньки не знали; тогда спросила царица еще раз, и вновь тишина. Внезапно она заметила, как издали приближается уставшая птичка-овсянка с единственным крылом и золотым колосом в клюве.

— Ты почему летишь так медленно, где столько пропадала? — спросила ее царица.

А овсянка возьми и объясни, дескать, прости великодушно, пресветлая владычица, увидала ниву с золотыми колосьями и решила тебе один принести, но хозяин нивы, этот самый негодяй, что рядом с тобой сейчас, меня заметил и следом побежал, а как приблизился — швырнул палкой да перебил крыло; вот и задержалась я, ибо колос тяжелый, а крыло у меня теперь одно-единственное.

— А знаешь ли ты, где находится град невиданный, неслыханный?

— Знаю, пресветлая владычица. Только он очень, очень далеко.

— Как бы далеко он ни был, — молвила царица птиц, — все равно ты покажешь этому юноше дорогу. Раз устала, то сядешь ему на плечо. Поняла?

— Поняла, — кивнула овсянка.

Поблагодарил Парсион великаншу и отправился в путь: через кручи да стремнины, через хляби да трясины, через горы высокие да ущелья глубокие — шли они, шли, месяца этак три. Бедный юноша до смерти устал, но продолжал идти вперед; чего только не сотворит с человеком тоска любовная! Неспроста в песне поется:

Так вышло и с Парсионом.

Как добрались они до града, овсянка осталась снаружи на ветке дерева, а Парсион вошел и увидел за крепостными стенами трех голубок.

— Ты чего тут потерял, добрый молодец? — спросила одна.

— Жену мою, ибо она сбежала — и скрывается среди вас.

— Ах так? Ну ладно, ежели сумеешь узнать, кто из нас твоя женушка — забирай ее. А не сумеешь — возвращайся несолоно хлебавши.

Рассматривал их Парсион долго и пристально, боясь ошибиться. И наконец указал на одну:

— Ты моя жена!

— Повезло тебе, узнал ты меня, — проговорила голубка. — А если бы не узнал, пришлось бы уйти с пустыми руками.

Сказав это, кувырнулась — и стала прежней Парсионовой женой.

Попрощались они с двумя другими голубками и отправились в путь домой, унося с собой и овсянку — то Парсион ее нес, то зына, пока не добрались до царицы птиц. Там оставили спутницу с перебитым крылом, поблагодарив за помощь, и вновь ждала их дорога, ведущая к царю зверей, коего тоже надо было поблагодарить за наставления. И наконец, пришли к лесному великану, который изрядно обрадовался, увидев обоих живыми и здоровыми. Устроили они пир горой — такой, что собаки ходили калачом. Народу собралось видимо-невидимо, и я там был: дрова теслом колол, воду в решете носил, яйца в дом вилами таскал, и за службу так меня угостили, что вовек не забуду.

Вот и сказочке конец, а кто не верит — тот пусть возьмет с кола мочало и начнет сначала, я же на кочергу усядусь, прочь ускачу да не вернусь, авось далеко-далёко еще пригожусь!

Фата Пэдурий — Лесная дева, Дочь леса[173] (С. Фл. Мариан)

Фата Пэдурий, которую некоторые называют также Пэдуряна или Пэдурянка, согласно поверьям и рассказам румын, проживающих в Буковине и Трансильвании, — девушка неземной красоты, обитающая в густых лесах, где редко появляются люди. Она высокого роста и стройная, как лучик света, а талия у нее тоненькая, словно платочек, который протянули через кольцо; глаза большие, черные, будто растущая в полях ежевика, в темноте мерцают, как огоньки; ресницы изогнутые; личико белоснежное; щечки румяные, как пионы; волосы черные, как вороново крыло, густые и длинные — ниже пояса, а то и до пят, и она всегда носит их распущенными, струящимися за спиной; одеждой ей служит белейшая рубаха, подпоясанная цветущим плющом[174].

Фата Пэдурий никогда не появляется днем, лишь ночью — точнее, в промежутке с заката до полуночи. Но если случится так, что в полночь запоют петухи, она тотчас же становится невидимой и не показывается до заката следующего дня.

^{Крестьянка, сидящая на траве. Николае Григореску, кон. XIX — нач. XX в.}

^{Wikimedia Commons}

Когда она приходит, обычно никому не причиняет вреда, ибо самое главное ее развлечение заключается в том, чтобы прогуливаться по лесам, холмам и долинам и петь до того громко, что вокруг пробуждается эхо, долетающее поди знай куда, и столь жалобно и сладко звучит ее голос, что даже скалы, заслышав эти песни, плачут навзрыд, и можно решить, что всякий камень вот-вот куда-нибудь покатится, а всякий куст, разволновавшись, вывернется из земли. А деревья, заслышав, как она поет, заливаются слезами, и на коре у них появляются трещины и дыры, откуда и текут эти самые потоки слез. Если же человек услышит сладостные песни лесной девы, они не просто проникнут ему в самое сердце: услышавшие в большинстве своем впадают в некое оцепенение, от которого потом не могут пробудиться и теряют дар внятной речи, после чего настигает их смерть.

Фата Пэдурий испытывает чрезвычайное влечение к огню. Потому, если заметит она какое-нибудь пламя, как бы далеко оно ни находилось, сдержаться не сможет и тотчас же двинется прямиком к нему, чтобы поглядеть, как оно горит; в особенности если это будет костер у какой-нибудь кошары, где найдутся и пастухи. Если случится так, что застигнет Фата Пэдурий пастухов спящими у костра, она не только его погасит, а еще и разбросает вокруг обгорелые дрова и тлеющие головни, давая понять, что в следующий раз не стоит дрыхнуть без задних ног, и хотя бы кто-то должен дежурить у костра, наблюдая заодно за стадом или отарой. После всех этих козней Фата Пэдурий продолжает путь, вновь напевая.

Если случится так, что во время своих прогулок она повстречает отважного и красивого юношу, который ей придется по нраву, она ни перед чем не остановится, пока не овладеет им. А как поймает и заморочит голову чарующими песнями и пьянящими ласками, не только начнет с ним, не сходя с места, целоваться и предаваться любви, но и чаще всего схватит без всякого предупреждения да и унесет в свою обитель, откуда не выпустит очень долго.

Обычай у Фаты Пэдурий, как я уже отметил выше, такой, что бродит она по лесам без всякой цели, туда-сюда, сворачивая то влево, то вправо, вследствие чего после нее остаются бесчисленные тропы, которые то сходятся, то расходятся, словно кто-то запутал пасмо да и бросил его оземь.

Эти спутанные тропки — следы Пэдуряны, Фаты Пэдурий.

И если некто случайно наткнется на такую дурную тропу, ему уже не спастись целым и невредимым из рук Фаты Пэдурий, ибо она, нагрянув вскорости после того, как пойдет он по ее следам, начнет к нему прикасаться, принуждая к любовным ласкам. Если юноша воспротивится, она ударит его в грудь кроваво-красным прутиком дёрена[175], который постоянно носит при себе, и от такого удара ребра распахнутся, позволяя Пэдурянке забрать его сердце, после чего он будет подчиняться любому ее слову и желанию.

Более того, заколдованный подобным образом молодой человек почти каждую ночь забирается на притужальник[176], било мялицы или метлу, вылетает в дымоход и отправляется к Фате Пэдурий, которая тотчас же принимается его целовать, предается с ним любви и забавляется до тех пор, пока он не падает замертво.

Сам он ничего о происходящем не знает, ибо наутро просыпается там же, где лег спать накануне, только очень уставший и с ощущением, что сердце в груди не бьется.

Но и это еще не все. Заколдованный не сможет жениться, ибо ни одна девушка не ответит ему взаимностью, отлично зная со слов женщин постарше, что стоит дать согласие на брак, как нагрянет Фата Пэдурий, выцарапает глаза, зальет уши смолою, а потом примется таскать среди скал и валунов, вынудит идти босой через заросли терновника да по острым камням, и в конце концов, когда ступни несчастной превратятся в сплошные раны, она неизбежно испустит дух. Так Фата Пэдурий поступает с каждой девушкой, которой хватило глупости откликнуться на сватовство избранника лесной ведьмы.

Фата Пэдурий, как я уже говорил в самом начале, чрезвычайно красива и вечно молода, и красота ее неизменна, а молодость — нетленна.

Но причина, по которой она так хороша собою, заключается в том, что питается Пэдурянка свежими сердцами отважных и красивых юношей, угодивших в ее колдовские сети, а пьет горючие слезы, что текут из глаз юных дев, и лицо свое умывает красой, украденной прямиком с щек прекраснейших женщин всего мира, смешанной с той, которую ворует она у весенних цветов, и все эти чары носит Фата Пэдурий за пазухой, чтобы они были всегда под рукою; и так получается, что каждое утро, как только она умоется, теплый рассветный ветерок служит ей вместо полотенца.

И потому Фата Пэдурий вечно молода, потому лик ее неизменен, что каждое утро в один и тот же назначенный час отправляется она искупаться в некоем источнике, чья вода имеет целебную силу, наделяет красотой и сохраняет молодость.

Когда Фата Пэдурий в хорошем настроении, то есть если во время прогулок по лесу с нею не случается никаких неприятностей, ступает она так легко, словно вовсе не касается земли.

А вот когда она не в духе, то передвигается таким быстрым и тяжелым шагом, что трещат все сухие ветки в лесу. Те зеленые, что преграждают ей путь — неважно, насколько они толстые и крепкие, — она ломает, как тростинки, и швыряет куда попало. И вот так она прорывается даже через самую непроходимую чащобу.

В этом случае, когда Фата Пэдурий раздражена и охвачена гневом, глаза ее сверкают, волосы лохматятся, и становится она такой грозной, такой пугающей, что любой, кто с нею повстречается, испытает великий страх. И многие, кого из-за нее настиг Час-Рэу, вынуждены были искать способ исцелиться, и кто не сумел, тот вскоре умер.

А горделивая и проворная Фата Пэдурий на бегу или идя быстрым шагом, как за нею водится, не замечает ничего вокруг. Потому-то ее длинные волосы нередко цепляются за ветви кустов и деревьев, так что многие волоски так и остаются застрявшими в них.

И у человека, которого встреча с нею испугала, так что захватил его Час-Рэу, нет другого выбора, кроме как собрать все ее волосы с деревьев, подле которых она однажды прошла и за чьи ветви они зацепились, три раза за неделю окурить себя их дымом, и не пройдет много времени, как покинет его Час-Рэу и вернутся к нему утраченные силы.

Под конец стоит упомянуть, что Фату Пэдурий никто в мире не сумеет поймать и удержать, ибо она такая сильная, что любые путы, какими ни свяжи, порвет, словно гнилую ветошь.

Пастух и Лесная Дочь (из собрания Таке Папахаги)[177]

^{Иллюстрация из книги сказок Кармен Сильвы и Альмы Стреттел «Легенды речные и горные». Томас Хит Робинсон, 1896 г.}

^{Sylva, С., Strettell, A. Legends from River and Mountain. London, 1896}

Половина-Человека (из собрания К. Рэдулеску-Кодина)[178]

Жил-был один пастух, имел он троих сыновей, три отары овец и три топора… Вот пришло ему время помирать, и как же быть? Оставил каждому сыну по отаре и по топору. А они, позаботившись об отцовской душе, отправились с овцами в горы — туда же, куда ходил он сам.

И вот как-то раз ночь застала их вместе с овцами, в овчарне — далеко от людей, без огня и без огнива. Как мамалыгу-то приготовить?

— Заберусь я, братцы, на этот дуб, — сказал старший. — Может, увижу где-нибудь проблеск огня.

— Давай!

Он так и сделал — и увидел вдалеке, на востоке, огонь. Пошел старший брат в ту сторону… Вот он шел, шел… Как пришел — кого, думаете, он там увидел? Перекрестись, папаша, а то кошмар ночью приснится! Сидел у костра Жумэтате-де-Ом — Половина-Человека — и жарил на сковородке человечину.

— Чего надо, парень?

— Мне бы огня…

— Скажи правду или ложь! — заорало чудище. — А не то… видишь кобылу мою? Тебя рядом привяжу.

Посмотрел парень и увидел здоровенную пузатую лошадь, да не целую, а тоже половину, и кровь застыла у него в жилах. Хоть бы словечко молвил, раз нашла коса на камень! Но бедняга все равно что онемел.

Не дождавшись ответа, привязал его хозяин подле кобылы.

Два брата ждали третьего, ждали, да только он как сквозь землю провалился. Ничего не поделаешь, забрался средний на дерево. Увидел костер и тропу, по которой прошел старший, спустился и отправился туда же, прямиком к огню.

— Скажи правду или ложь! — потребовал негодяй и от него, как только увидел.

Он тоже онемел от страха, и Половина-Человека привязал его рядом со своей кобылой.

^{Скала Госпожи (Стынка Доамней) возле села Штефанешти. Фото Александру Антониу, 1893 г.}

^{Antoniu, A. Album general al României. Județul Muscel. București: Tipografia Curții Regale, 1893}

И вот сидели они, сидели — чудище у огня, а пастухи у кобылы, как вдруг… ух ты! Явился и младший. Не дождавшись братьев, оставил он овец на милость Господа и отправился искать пропавших.

— Скажи правду или ложь! — потребовал Половина-Человека, ибо этот дикий муж был готов сжить со свету еще одного доброго христианина.

— Правду или ложь? Слушай, погань: батюшка мой был гончар. Делал он горшки и бил их о твою башку!

— Как бил?

— Вдребезги!

— Врешь!

— И что с того? Ты же сам велел солгать!

Тут он быстренько побежал развязывать братьев, дескать, пора возвращаться к овцам. Вы что же, бабы какие-то, раз позволили негодяю себя обездвижить?

Развязал, взял огня, и они ушли. Вернулись в овчарню, к бедняжкам овечкам, и приготовили мамалыгу.

Поели, да и легли спать. Проснулись, когда уже настал ясный денек.

Следующей ночью Половина-Человека отыскал их по запаху и подобрался к самой овчарне. Спрятался в зарослях бузины и оттуда начал кричать во все горло:

— Чу! Кто слышит и не отвечает? Чу! Кто слышит и не отвечает?

Старший и средний братья-пастухи, парни простоватые, уже открыли рот, чтобы ответить, но младший, самый сообразительный, их предостерег:

— Тсс… молчите, братики, или не сносить вам головы!

Они промолчали, а чудище опять заладило:

— Чу! Кто слышит и не отвечает?

Тут старший не выдержал и выскочил из овчарни.

— Эй, чего тебе надо?

Не успел он договорить, как оказался связан, как охапка хвороста.

То же самое приключилось со средним братом, когда он ответил на еще один вопль чудища.

А младший не пикнул и остался при овцах. Напрасно орал поганец так, что все вокруг тряслось.

Пыхтя от ярости, подошел Половина-Человека к двум связанным братьям.

— Эй, парни, если я вас отпущу, вы поможете мне заполучить младшего?

— Мы его тебе отдадим, только развяжи!

Половина-Человека так и сделал, а два негодяя — и как таких земля носит! — связали младшего по рукам и ногам и преподнесли чудищу в дар.

Половина-Человека, прыгая от радости, забрал пленника и уволок к себе домой, в палаты посреди безлюдной пустоши.

— Видишь эти орехи? — спросил дикий муж, едва они туда добрались. — Ты должен открыть ими мои двери.

Посмотрел младший брат и… что же увидел? Девять орехов в сите, которыми надо было открыть девять дверей.

Он и открыл, а Половина-Человека изумился, но подумал: «Хе-хе! Все равно тебе от меня не сбежать, мальчишка! Ох, зажарю я тебя!»

И облизнул губы.

— Эй, малый, пойду-ка я вздремну, а то устал, — сказал он позже. — Пока суд да дело, зажарь мне вон тех лещей… Видишь сковородку?

— Вижу.

Взял младший брат рыбу, взял сковороду — была она такая здоровенная, что и человек бы поместился, да и зажарился — и отправился к очагу.

Возился он там, копошился, а как услыхал, что храпит дикий муж, схватил леща со сковороды и — хлоп! — ударил спящего по глазу. А глаз-то у поганца был всего один, и он тотчас же ослеп.

— Ай-ай-ай! — завопило чудище. — Смерть моя пришла. И надо же было такому случиться, что не знаю я, кто сотворил со мной подобное злодейство и кому теперь достанется все, что раньше было моим…

Потом, притворившись, что и впрямь умирает, он прибавил:

— Колечко мое, кольцо! Только бы не потерять тебя, драгоценное мое!

И тотчас же уронил кольцо с пальца.

А младший брат, что ему оставалось делать? Подобрал кольцо и надел на собственный палец. Затем сложил сокровища Половины-Человека на девять повозок и отправился с ними к овчарне.

Но, как водится, в пути заблудился и угодил в трясину, где к тому же темень была, хоть глаз выколи. Искал он путь к свету, искал, понял, что толку никакого, сел и заплакал.

И тут перед ним откуда-то возникла человечья голова. Он перекрестился, как услышал, что она еще и разговаривает.

— Чего плачешь?

Младший брат поведал голове о своих злоключениях.

— Ты не бойся, — сказала она; а подослал ее, знамо дело, Половина-Человека, — я тебя отсюда выведу. Только ты мне обещай, что пойдешь за мной, когда позову! Уговор?

— Уговор.

— Ну, раз такое дело, ступай вон туда.

Вышел юноша на свет и продолжил путь.

Но в дороге вышло так, что кольцо на пальце младшего брата начало кричать:

— Сюда, слепец, сюда! Сюда, слепец, сюда!

Он оглянулся и едва не перекрестился вновь: ослепший дикий муж не умер, а шел за обидчиком по пятам, туда, куда его звало волшебное кольцо.

А теперь держитесь крепче! Как же младшему брату спастись? Сунулся он налево, сунулся направо: кольцо знай себе орет, и где бы ни спрятался парень, слепец тут же его находил. Добежал младший брат до моря. Хотел снять кольцо, да не сумел и тут увидел, что Половина-Человека уже совсем близко, пасть разинул от земли до небес… что же делать? Вытащил младший брат нож из-за пояса, положил палец с кольцом на камень и… р-раз! Отсек его и выкинул вместе с колдовским украшением в воду.

— Сюда, слепец, сюда! — прокричало кольцо из моря.

Что же сделал Половина-Человека? Побежал на голос, думая, что там его обидчик, и — бултых! Кувырком в самую глубину.

Так он утонул, и младший брат от него избавился.

Вернулся молодой пастух домой и поделился сокровищем Половины-Человека со старшим и средним братьями. Понимаете, друзья мои, сердце у него было доброе, он их простил.

А через шесть месяцев братья нашли себе жен, и младшему тоже захотелось.

— Не жениться ли и мне, братцы?

— Женись! Кто ж тебе мешает?

Подыскал он себе ненаглядную, и затеяли свадьбу, да такую, что любо-дорого посмотреть. Но когда прибыл свадебный поезд к невесте и накрыли столы для конных шаферов, дружки и поддружьев, сестер жениха и посаженых родителей, в тот самый момент, когда стали кланяться и благословения у всех присутствующих просить, — как водится, около полудня, — такая беда приключилась…

Во двор — прыг-скок! — прискакала человечья голова.

— Выходи, жених! — заорала она.

Юноша хотел выйти, ведь таков был их с головой уговор. Но тотчас же калач и каравай на столе свадебном ожили и заявили:

— Сиди здесь, хозяин — пришло лихо, откуда не ждали! Мы ответим за тебя.

И каравай выкатился на крыльцо.

— Эге-гей, мертвая башка, чтоб ты треснула! Потерпеть чуток, что ли, не можешь?

— Не могу!

^{Керамический сосуд.}

^{Muzeul Naţional al Ţăranului Român, Bucureşti, România}

— А я как терпел? — не сдавался каравай. — Меня сеяли, пололи, жали, вязали, молотили, веяли, мололи и дробили, потом пекли… я же все терпел и терпел! Почему бы и тебе не потерпеть чуток?

— Вот еще! Не стану я терпеть.

Тут на помощь караваю пришло вино.

— Чтоб ты треснула, мертвая башка! Я-то как терплю? Меня прививают, окучивают, пропалывают, закапывают, подвязывают, собирают, давят, оставляют бродить… и еще столько всего! А знаешь, что? Я молчу. А ты, мертвая башка, расколоться бы тебе напополам, почему такая нетерпеливая, что прискакала сюда не когда-нибудь, а прямиком в день свадьбы?

Едва успело вино договорить, как все услышали: хрясь!

Понимаете, настал полдень, и мертвая голова больше не могла терпеть.

Треснула она и лопнула — вот чтоб так лопались головы у всех врагов румынского народа!

А младший брат сыграл свадьбу, и все, кто там был, повеселились от души.

В этой сказке мы видим сразу несколько любопытных образов и мотивов, которые могут показаться весьма диковинными, хотя, строго говоря, у них есть аналоги как в непосредственной близости от Румынии, так и в краях куда более отдаленных.

Прежде всего речь об антагонисте, Половине-Человека (Jumătate-de-om). Существа-половинки встречаются в самых разных мифологиях, и для того, чтобы просто оценить масштаб распространения этого мотива, вновь обратимся к тематической классификации Ю. Е. Березкина и Е. Н. Дувакина. Раздел L85 включает обширные регионы Африки, Южной (включая Балканы) и Западной Европы, Азии вплоть до Кореи и Филиппин, Восточной и Западной Сибири, Арктики… Половинками могут быть как люди, зачатые магическим образом (в одной иранской сказке бесплодная жена, мать героя, съела не целое волшебное яблоко, как было предписано, а только половину), так и звери, демоны, духи. Например, в мансийском фольклоре существует лесное существо Хумпōрхсуп (букв. «половинный человек»)[179], в удмуртском — Палэсмурт, также живущий в лесу, и так далее. При всей своей распространенности, мотив трудно поддается объяснению; можно лишь предположить, что половинчатость того или иного индивида говорит о том, что он принадлежит к миру людей лишь отчасти, и это в какой-то степени объясняет его сверхъестественные способности.

Половина-Человека в сказке несколько раз поименован «диким мужем» (sălbatic, omul sălbatic — букв. «дикарь», «дикий человек»). Строго говоря, это отдельное мифическое существо, известное в фольклоре разных стран Европы. Дикие, или дивьи, люди обитали в лесах, однако не были лешими в том смысле, который нам привычен. Еще они не были половинчатыми и своей внешностью напоминали скорее йети. Дикие люди относились к обычным враждебно и представляли собой опасность — но, как правило, не из-за способности колдовать или владения волшебными предметами вроде упомянутого в сказке кольца, а из-за физической силы.

Третий мотив — живая и разумная мертвая голова — также не уникален для румынского фольклора и мифологии. Известна голова Брана из кельтского эпоса, голова Мимира — из скандинавского, богатырская голова из «Повести о Еруслане Лазаревиче» и, наконец, голова Орфея, которая продолжала пророчествовать после его смерти. А говорящий череп появляется в сказках всего мира и того чаще.

Мьязэ-Ноапте — Полночь (из собрания К. Рэдулеску-Кодина)[180]

Жила-была одна бедная девушка… Как-то раз отправилась она к колодцу за водой. А там ее поджидала другая девушка, такая уродливая, что смотреть страшно, и к тому же один глаз у нее был на затылке.

Была это не простая смертная, а Мьязэ-Ноапте, и сказала она так:

— Сестричка, приходи ко мне сегодня вечером прясть.

— Куда идти-то? Какой дорогой?

— А вот по этой тропке.

И они расстались. Вечером отправилась девушка к Мьязэ-Ноапте. Подошла к дому, заглянула в окно и увидела, что хозяйка человечью руку грызет. Девушка крикнула:

— Эй! Сестричка!

— Постой, погоди, я как раз моюсь.

Мьязэ-Ноапте засунула человечью руку в горшок, а тот — под кровать, после чего открыла дверь и дала девушке прялку с куделью. Та начала прясть и трудилась усердно, а Мьязэ-Ноапте возьми да и скажи:

— Сестрица, что-то я проголодалась; пойду-ка на чердак и отрежу себе мясца, а ты посиди пока здесь и просеивай муку.

Забралась Мьязэ-Ноапте на чердак, но не для того, чтобы отрезать себе мяса; взяла она ножовку и стала точить зубы, чтобы съесть девушку. Точит, точит, а потом сверху спрашивает:

— Сеешь, сестрица?

^{Крестьянка. Николае Григореску, 1874 г.}

^{Muzeul Zambaccian / Wikimedia Commons}

— Сею, сестрица, сею.

Прибежала мышка.

— Девочка, девочка, дай мне мамалыги чуточку, я расскажу тебе, что делает сестрица на чердаке.

Девушка дала мышке мамалыги.

— Слушай же: твоя сестрица не режет мясо. Она точит зубы, чтобы тебя съесть. Это Мьязэ-Ноапте. Бери гребень, плошку, зеркало — и беги! А мне дай орешек.

Девушка сделала все, как научила мышка, и убежала, а мышка, чтобы чудище на чердаке ничего не поняло, стала гонять орешек в сите: шур-шур, шур-шур.

— Сеешь, сестрица?

— Сею, сестрица, сею, — отвечала мышка.

Та спросила опять, и мышка ответила, а когда Мьязэ-Ноапте спросила в третий раз…

— Ха-ха-ха! Убежала твоя сестричка!

И мышка скрылась в норе.

Как услышала Мьязэ-Ноапте, от ярости чуть не обезумела и помчалась в погоню. Когда она уже почти догнала девушку, та бросила себе за спину плошку, и между нею и Мьязэ-Ноапте выросла стена. Чудище не успокоилось и стало грызть эту стену — грызло, грызло, пока не проделало дырку, а потом снова за беглянкой ринулось. Девушка, как увидела, что ее вот-вот поймают, бросила себе за спину зеркало, и стала позади нее тьма непроглядная. Прорвалась Мьязэ-Ноапте, как сумела, и когда опять почти настигла девушку, та швырнула гребень, и вырос густой лес.

Бежала девушка, бежала и прибежала в конце концов домой, а там на крыльце ее уже ждет Мьязэ-Ноапте…

И собралась чудовищная баба схватить добычу у самой двери, но тут запели первые петухи.

— А-а! Хотела я тебя сожрать, но ты меня уела!

И сгинула в ночи.

А девушка с легким сердцем вернулась в отчий дом.

Вера в существование Мьязэ-Ноапте укоренилась настолько глубоко, что некоторые уверяли меня: они видели ее ночью в лесу собственными глазами. Огромная, больше кобылы, со множеством рук, которыми беспрестанно размахивает; она шумит, кричит и вопит, пугая все живое вокруг, и при этом сияет так, что на ее пути становится светло. Исчезает с первыми петухами.

Вещий бык в сказке нередко именуется Мурджилэ в честь фантастического существа бычьей наружности, которое появлялось в селе вечером и пугало жителей.

Еще одним фантастическим существом в облике быка был Зорилэ, появлявшийся только с первыми рассветными лучами. Он мог кого-нибудь исцелить, вылизывая больную часть тела, или сделать так, чтобы человек набрал вес. Хотя в некоторых сказках говорится о том, что Зорилэ ест людей, он все-таки не из тех фантастических монстров, которые им совершенно враждебны.

В одной из историй про Фэт-Фрумоса Зорилэ находит героя на дне пропасти с ногами, сломанными по милости братьев, и лижет их, пока кости не срастаются; в другой версии той же сказки он приносит витязю еду, рассчитывая съесть его позже, когда он растолстеет.