Вся жизнь наших прабабушек была пропитана тщательно оберегаемым знанием, которое определялось скрытым от посторонних глаз женским циклом. Вступление в тайный круг знаменовалось появлением месячных: девочка умирала, чтобы возродиться девицей, девушкой или девкой[393], как ее отныне называли.
Как объяснял один старый священник в Рязанской области, месячным кровотечением Бог наказал Еву за первородный грех. То есть в христианском обществе наличие «нечистых» дней является главным доказательством виновности женщины уже по факту рождения. В исторических источниках, написанных монахами, женщина во время месячных «погана стала», «грязная», «нечиста баба»[394].
С точки зрения патриархального общества месячные — действительно нечто грязное: «нечистой» женщине запрещалось заходить в церковь, посещать кладбище, прикасаться к иконам и даже носить нательный крест. Женщина на время становилась изгоем: она не могла участвовать в жизни общины и в праздниках, в обрядах вокруг новорожденного. Если же она все-таки куда-то приходила, то была обязана оповестить всех о своем состоянии.
Во время месячных женщина не могла касаться растущих овощей — иначе урожай погибнет, переступать через домашних животных и птиц — чтобы не перестали расти, приближаться к пасеке — а то в ульях не будет меда. Если поквасит капусту или посолит сало — все сгниет; постирает чужую одежду — ее хозяин заболеет, сядет ткать — полотно выйдет непрочным.
«От ты смеешси, а у нас в Сасыкино одна баба учудила. К Рождеству затеяла пироги. А у ей как раз началось. Ну, она думат, все же праздник большой, нельзя без пирогов. Авось Бог простит. Семья у нее была большая — человек 9, и все сыновья. Вот ей говорили, что не ставь, а она поставила и испекла. И что же — у всех сынов и у мужа месячные пошли».
Такое отношение к месячным — более поздний пласт, сформировавшийся под влиянием церкви. Согласно древним верованиям, регулы не были чем-то нечистым или грязным — даже наоборот. В народных названиях месячных до наших дней дошло их дохристианское значение: «цвет», «цветет», «краски», «червоний Иван», «красный король» и т. п. То есть это период расцвета женщины и ее силы.
Этнографы и антропологи отмечают связь месячных с красотой: «В мужском мире кровь была связана с понятием силы (символом превосходства в схватке с противником); в женском — с понятием красоты (период “красования” у девушки начинался с появлением у нее месячных)»[395].
Групповой портрет крестьян. Фотография из альбома Н. Орлова «Типы населения».
The New York Public Library
Менархе обставляли магическими обрядами. В селе Шилово (Рязанская обл.) женщины со всего порядка приходили к девушке и, расстелив на полу ее рубашку, на ней плясали. Иногда устраивали символическую свадьбу: выбирали «жениха» из старших девушек и оставляли их вдвоем на ночь.
В Калужской губернии, чтобы регулы были непродолжительными и неболезненными, девушки выливали воду после замывания рубашки под угол чужой избы или сливали по задней стене двора — так, чтобы попасть на три нижних бревна[396].
В приокских селах долго сохранялся обряд первого надевания поневы (юбки из нескольких кусков ткани), символизировавший переход девочки в разряд девушек. У крестьян Спас-Клепиковского уезда до наступления регул девушки носили только рубашку, а с появлением «красок» «вскакивали в поневу».
«Крестная трясет поневу, приговаривая: “Скаци, скаци, Оленька дорогая”. Девушка бегает по лавке, отвечает: “Хоцу — вскоцу, хоцу — не скацу”. Мать скажет: “Пора, твои ровесницы в поневе”, тогда девушка потрясет поневу и надевает ее не через голову, а с полу»[397].
В некоторых регионах девушка с приходом месячных впервые отправлялась на посиделки, где должна была предъявить парням (!) след на юбке от первых «красок». Это служило своеобразным пропуском на первую в жизни девушки «беседу»[398].
Кровь представлялась нашим предкам квинтэссенцией жизненной силы: существовало мнение, что в крови находится душа. В мещёрских селах менструация воспринималась показателем способности выполнить главное женское предназначение: «В народной концепции зачатия основным элементом зарождения человека считалась не просто К. [кровь] матери, а ее менструальная К. [кровь]»[399].
«Августовское солнце нехотя направляется в заходную сторону. В саду, под раскидистой яблоней — стол. На столе большая куча резаных, истекающих соком яблок. Над яблоками кутерьма ос, пчел, мух и бабочек. Баба Поля, краснощекая, в горошистой кофте с закатанными рукавами, отмахивается от ос и режет, режет яблоки — сушить на зиму.
— Квелые вы все, доходяшные и никчемы. Ни корову подоить, ни хлеб испечь… Кыш отсель (это назойливой осе, пытающейся влететь в глаз бабы Поли). А дальше исшо хужей будить. Почему? Да потому что живете неправильно.
Одежка срамотная. Разе ж енто девка? Напялите портки, споднее. Не смеись, не смеись! Вот гляди, стали бабы споднее носить — дитев меньше стало… Так, ежели пойдеть дальше, лет через сорок — пятьдесят вообще рождение ребетенка чудом будеть… Да и робенки-то с кажным разом все квелее и квелее будуть… Помяни мое слово! А почему? Все штанами закрыто.
А все женство должно быть открыто, дышать и силу от земли брать — питаться, чтоб соки были. В соках младенчик растеть. Вота семечку-то посоди — без воды разе вырастить? Так и младенчик без соков…
У меня мама завсегда говорила: “Месящны — это когда соку много в женщине, а семени нету, чтоб ребенку зародиться, вот сок и начинаить бродить, и выливаются излишки-то”. А кабы не изливались… — Баба Поля озорно подмигивает. — Была бы тода не баба, а бутыль с брагою…»
ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. Во многих древнейших культурах менструальная кровь считалась важнейшим магическим компонентом. В Древней Месопотамии Великая богиня Нинхурсаг (Мама)[400] научила женщин создавать амулеты для зачатия, обмазывая глиняные куколки своей месячной кровью.
Имя «Адам» восходит к слову «адама»: «красная, кровавая глина», или «красная земля»[401]. Из «красной» глины боги создавали человека в различных культурах — вплоть до далекой Полинезии[402]. (Возможно, и здесь есть отсылка к месячной крови Великой матери богов.) В древнейших культурах менструальная кровь считалась вином богов, дарующим бессмертие и магию.
Древнеримский историк Плиний Старший (между 22 и 24–79) писал, что женщина в эти дни может одним взглядом отпугнуть гром и молнию. В тантрическом буддизме женщина в этот период — воплощение грозной богини Кали, «врата в иные миры».
Месячная кровь — женское естество и сила — должна была обеспечить удачу и самой женщине, и всей ее семье. Для обильного цветения картофеля, жита, неплодоносящих деревьев их поливали водой, в которой мылась женщина после месячных — таким образом «передавали» способность к «цветению». Для увеличения урожая растения поливали водой с «женским цветом». Рубахой со следами месячных боролись с гусеницами — обмахивали капусту и лен[403]. Предки считали, что женщина в «период цветения» или беременная может остановить пожар.
Однако с силой приходила и опасность. Даже переодевая собственного ребенка, она должна была отвернуться, чтобы его не сглазить. Мыться полагалось тайком; воду для мытья должен был набрать ложкой мужчина — чтобы месячные не были тяжелыми и поскорее закончились. В «эти дни» запрещалось ходить в баню: боялись, что женщина нечаянно «испортит» тех, с кем парится.
Чтобы навести порчу на чужое хозяйство, в сад или в корм скоту подливали воду, в которой стирали белье со следами месячных. В любовной магии для приворота желанного мужчины менструальную кровь по капле добавляли в его питье и пищу.
Мужской мир панически боялся «женской силы». Психоаналитики считают, что «запрет на женщину во время менструации порождает комплекс менструации, включающий в себя: страх кастрации, смерти и страх быть съеденным»[404].
Женщины всегда осознавали свою власть. С укреплением патриархата дар жизни был объявлен проклятием, женская сила стала орудием угнетения, а знание о крови, дарующей жизнь, стало тем, «чего мужику знать не можно».
Принято считать, что лет двести назад нравы были очень строгие — не чета нынешней распущенности. В разных губерниях традиции несколько различались, но крестьянские девушки и парни были весьма свободны и в любви, и в выборе супруга. «Нравы» же тогда были таковы, что сегодняшняя молодежь кажется просто мечтой пуритан.
У каждой девушки до замужества должен был быть постоянный парень — «игральщик», и его наличие одобряли родители. Если такого парня не было, девушку называли «непутной», и ей было сложно выйти замуж. У «игральщика» можно было прилюдно сидеть на коленях, целоваться с ним, а кое-где и оставаться на совместную ночевку.
Итальянский писатель эпохи Возрождения Ч. Малеспини (1531–1609) рассказал, как, путешествуя по России, заночевал в большом глинобитном здании.
«Таков древний обычай этого края: в известные времена собираются вместе соседние мужчины и женщины и, поплясав и позабавившись вместе порядком, тушат лучину, после чего каждый берет ту женщину, которая случится к нему ближе, и совершает с нею половой акт; затем лучина снова зажигается, и снова начинаются пляски, пока не рассветет и все не отправятся по домам»[405].
Это описание напоминает «гаски» в Пошехонском уезде Ярославской губернии в XVIII–XIX вв. или посиделочные увеселения в Поочье.
О порядках в рязанских деревнях много информации оставила О. П. Семенова-Тян-Шанская (1863–1906), дочь знаменитого географа. Семья обычно проводила лето в деревне Гремячка неподалеку от своего родового имения Рязанка. На рубеже веков О. П. Семенова-Тян-Шанская и этнограф К. В. Николаевский изучали и описывали быт русских крестьян, в том числе любовный. Исследователи не представляли, какой силы духа потребует от них работа, а ее результаты шокируют даже спустя десятки лет.
«Прежде чаще встречались целомудренные малые и девушки, а теперь целомудренного малого уже не найти, да и девушек таких совсем мало. В шестнадцать-семнадцать лет малый обыкновенно уже сходится с женщиной. Случается это, при обыкновенных условиях, во время весенних и летних “улиц” или на “вечеринках”».
«В некоторых деревнях еще до сих пор держатся обычаи “просватывать” совсем маленьких девочек (лет двенадцати-четырнадцати) за соответствующих им по возрасту мальчиков. — Ольхи, Заболотье [Села Данковского уезда Рязанской губернии]). Выпивают вино. Родители жениха и невесты называют друг друга сватом и свахой и ходят в гости друг к другу. Теперь уж такие сговоры нередко расстраиваются, когда жених и невеста делаются взрослыми. А нет, так четырнадцати-пятнадцати лет “невеста” и шестнадцати лет “жених” начинают сожительствовать вместе до своего совершеннолетия. Случается это, разумеется, после какой-нибудь “улицы”»[406].
Упомянутые «улицы» — аналог нынешних городских ночных клубов, где сельская молодежь вплоть до начала ХХ в. знакомилась и влюблялась.
«Когда все старшие уже улягутся спать, кто хочет, уходит в “конопи”, в кусты, за риги, в солому, и там уж дело доходит до связей. Приблизительно то же самое и на вечеринках: можно уйти в ригу, в сарай. Старшие, разумеется, нередко ругают и бьют дочерей за такие связи; малым же ничего за это не достается»[407].
Тамбовская крестьянка. 1838 г. Иллюстрация Ф. Г. Солнцева из книги «Одежды Русского государства».
The New York Public Library
В селах, где держались обычая «женить сыновей» и «выдавать замуж дочерей» (а не давать им самим сделать выбор), молодые люди нарочно «сходились»: родители были сговорчивее, если сын сообщал о «грехе».
Описано происходившее в деревнях Елатомского уезда Тамбовской губернии (ныне Рязанская обл.).
«Тихо собираются они (парни. — Ю. С.) кругом избы (где уже находятся девушки. — Ю. С.) и разом врываются потом через двери и окна; тушат свечи и бросаются кто на кого попало. Писк девушек заглушается хохотом ребят; затем все оканчивается миром; обиженный пол вознаграждается скудными гостинцами. Девушки садятся за донца, но постоянные объятья и прижимания мешают работе. Завязывается ссора: обе стороны вступают в состязание — и обычные победители-ребята утаскивают каждый свою жертву: кто на полати, кто на двор, кто в сенцы. “Игры, — подчеркивает информатор, — повторяю, носят характер дикий: в основе их лежит чувство полового общения, и чувство это обнаруживается в каждом слове, в каждом движении молодых людей”»[408].
«Вообще девушка здесь пользуется относительно большей свободой, чем бы следовало. Мать, или женщина, ее заменяющая, делает тогда лишь внушение взрослой девушке, когда та ведет себя на людях чересчур зазорно…»[409]
Парни и девушки собирались на посиделки, или вечорки («гулешки на ночлежку», как их называли в Жиздринском уезде Калужской губернии), во время которых в ходу были развлечения со щупаньем и задиранием подолов.
«Раньше весяло было — что и говорить… От прийдуть к нам робяты:
— Давай яхромку ярить… А у кого яхромка не наярина? Девки-то визжать, врассып, а оне каку словять — подол задяруть, на голове заяжуть — и давай задницу… Да и пяредницу тожа… Суконкой натирать… Да ищо с прибаутками. Так натруть — потом весь вечер ажно огнем горить…
— Но ведь это стыдно и обидно.
— Оя… Стыдно… Обидно… Это, наборот, весело. Бывалочи ждали — от ща прийдуть яхромку ярить… Тута ишо верили, что ежели наярять как след — то замуж быстрее выйдешь…»
Отказ от участия в молодежных развлечениях категорически не одобрялся — вызывал удивление и резкое осуждение и в молодежном кругу, и среди старшего поколения. Возможно, это было связано не с распутством, а с древними культами плодородия и представляло собой обычные «подготовительные игры» перед супружеской жизнью.
«Вдоль по морю, вдоль по морю, морю синему». Москва: Хромолит. М. Т. Соловьева, 1896 г.
Wikimedia Commons
В старинных рязанских селах мы записали рассказ об обычае под названием «Азюрка». Во время гуляний кто-нибудь вдруг кричал: «Азюрка, Азюрка пришла», — и все парни бросались к девушкам, высоко (до головы) задирали им подолы и могли хватать за разные части тела. Похоже, игра отсылает нас к богине Азор-аве, богине любви и плодородия у мордовского субэтноса мокши, когда-то входившего в сферу влияния рязано-окцев.
У нескромного поведения может быть и другой, давно забытый смысл. Девушка, которая не ходит на вечорки, навлекает Божий гнев на всю деревню и будет наказана безбрачием, ранним вдовством или бесплодием.
Сексуальная свобода в русском крестьянском мире прекрасно уживалась с православием. Жесткий морализм начал распространяться на Руси с эпохи Ивана Грозного (с середины XVI в.), а в XVIII–XIX вв. исконную культуру стали разрушать и вытеснять западные стандарты. Тогда-то и сложилась модель жестких табу, апофеозом которой стало раздельное обучение мальчиков и девочек в царских гимназиях и сталинских школах.
Во времена наших прабабушек основным предназначением женщины считалось замужество. С ним девушка выходила на новый уровень: становилась молодухой и могла исполнить очередной «главный долг любой женщины перед Богом и родом» — произвести на свет ребенка. Не вступившие в брак женщины становились социальными изгоями — «вековухами».
На интимную жизнь супругов церковь налагала массу запретов. Было нельзя любить друг друга по пятницам и субботам, во время многочисленных церковных праздников и всех постов, в дни траура и еще в ряде менее значимых случаев — для плотских утех оставалось менее половины дней в году. Обо всех деталях постельных дел нужно было исповедоваться (докладывать батюшке). Если, на взгляд священника, что-то было не так, он мог и наказать — наложить епитимью.
В одном из старинных рязанских сел нам как анекдот рассказали о двух старинных книгах, неизвестно откуда взявшихся и много лет хранившихся у сельчан: одна «о черной магии», вторая «о телесных ублажениях». Первая, вероятнее всего, была каким-нибудь оккультным изданием ХIХ в.; вторая, явно рукописная, представляла собой какой-нибудь русский аналог «Камасутры».
Предки знали способы «делать детей» определенного пола и внешности. Считалось, что зачатие происходит поэтапно, «в течение трех дней: в первую ночь формировалась голова ребенка, во вторую — ручки и ножки и т. д.»[410]. Считалось, что «мужское начало» связано с правой стороной, а женское — с левой, и это позволяло зачать ребенка желаемого пола[411]. Магическую силу во время близости имели мужские или женские предметы: подложенные под себя штаны мужа или его шапка «делали» мальчика, а бабий платок на муже — девочку.
В русских сказках женщина могла забеременеть, съев лягушку или горох, поэтому о беременной «говорили иносказательно: “покушала горошку”, “объелась лягушками”»[412]. Лягушку вышивали на головных уборах в качестве оберега и пожелания рождения детей. Как средство от бесплодия восточные славяне ели жаб, а приснившаяся жаба предвещала рождение девочки. В представлениях разных народов женская матка принимала облик лягушки и даже могла вылезти изо рта, пока женщина спала.
Бесплодие считалось наказанием и вообще худшим, что может случиться с женщиной. Самый страшный грех, считали в старину, — уклонение от родов и прерывание беременности. Жесткая патриархальная система видела в женщине прежде всего рабочую силу и производительницу потомства — по сути, только тело. Однако способность дать новую жизнь глубоко сакральна — она приближает женщину к Божьей Матушке, к божественному началу: «Богородица признавалась покровительницей детей как на “этом”, так и на “том” свете, и в этом качестве выступала главной взыскующей силой по отношению к женщинам, совершившим наиболее страшные с традиционной точки зрения грехи: аборт, изгнание плода или предотвращение деторождения магическими способами»[413].
Чтобы исцелиться от бесплодия, пили воду из святых источников или из «следов» в чудотворных камнях; сжигали ткань со следами месячных, а пепел разводили в воде и выпивали; пили грудное молоко многодетной женщины.
Роды считались женской обязанностью, но патриархальное общество относилось к беременным с опаской. Мужчины представляли, что у них в это время две души (самой женщины и младенца), а это свойственно ведьмам или демонам, потому-то с беременной нельзя ссориться и ей перечить. Глубинный страх подогревали странные желания, не свойственные женщинам в обычном состоянии, поэтому их нужно было как можно быстрее исполнить.
Чудачества объяснялись прихотями ребенка, и не удовлетворить их считалось величайшим грехом: «У беременной свои причуды, ей отказывать нельзя, это душа младенца просит»[414]. Если беременной отказать, она может наслать мышей.
Но и сама беременная теперь была обязана вести себя не так, как раньше, — ответственность матери за «качество» ребенка была абсолютной. Ей запрещалось есть мед, рыбу, мясо зайца, кутью, при этом овсяная мука, свежая капуста, брусника, клюква считались необходимыми (чтобы ребенок родился с хорошей кожей и румяный). От укропа, считалось, «у новорожденного будут красивые глаза»[415]. Беременные не должны ругаться, злиться, пугаться, проявлять агрессию и плеваться — все это способно навредить ребенку. Испуг от встречи с собакой мог оставить на ребенке родимое пятно, а гнев матери — сделать уродливым или «злобным». Чтобы младенец получился красивым, будущая мать не должна смотреть на некрасивое.
Крестьянский двор. Картина А. А. Попова. 1855 г.
Finnish National Gallery Collection / Ateneum Art Museum. Photo: Finnish National Gallery / Hannu Pakarinen
В рязанских селах беременным запрещалось выкручивать белье, лежать навзничь и перешагивать через веревку, чтобы не «завернулась» пуповина. Во избежание тяжелых родов нельзя было сидеть на камне, видеть покойника, а в селе Желанное — смотреть в печь[416]. В Нижегородской обл. женщинам на сносях не рекомендовали перешагивать через коромысло, чтобы ребенок не родился горбатым.
Комплекс запретов был связан с животными: нельзя пинать кошек, свиней, собак или корову, перешагивать через них или пугаться — иначе ребенок родится с уродствами. Беременной запрещалось много спать (иначе дети будут ленивыми) и шить по праздникам (чтобы «не зашить» младенцу глаза и рот и чтобы ребеночек не родился немым или слепым). Особо актуальны «эти советы во время первой беременности, игравшей роль своеобразного женского “посвящения”»[417].
Наши предки считали, что душа вселяется в ребенка в середине беременности, и во второй ее половине запреты еще больше ужесточались. Из-за близости к границе между жизнью и смертью беременная становилась особо беззащитной, и теперь следовало во что бы то ни стало защитить ее от колдовских воздействий: «Основными оберегами для нее служили мужские вещи — гасник (тесемка) от мужниных штанов, опояски. Помимо этого, беременная надевала мужнины штаны»[418].
Беременность считалась медленным умиранием женщины, а роды, особенно первые, воспринимались как смерть: после них молодуха переходила в новый статус — становилась бабой.
В традиционной российской культуре рождение человека считалось великим таинством с глубоким сакральным смыслом: ребенка называли «Божья прибыль». В минуты опасности (в том числе во время беременности и при родах) наши прабабушки взывали к святым Екатерине и Варваре (познавшим муки деторождения) и, конечно, к Параскеве Пятнице. Но главная помощница в родах — сама Божья Матушка, покровительница всех женщин, а особенно матерей.
По народным представлениям, Божья Матерь незримо присутствует при родах каждой женщины и сама принимает ребенка. Антропологи уверены: «В церковной и народной традиции рождение ребенка сопоставлялось с родами Богородицы»[419].
Роды, особенно первые, осмыслялись как символическая смерть. Роженица, подобно умирающему, прощалась с семьей, с белым светом, с домашней скотиной — «принимала свой смертный час». Мотив объясняется переходной природой обряда: «Молодуха становится матерью, что связано, с точки зрения традиционного сознания, с ее символическим умиранием и последующим возрождением, но уже в новом качестве»[420]. Роженица выглядит так, будто испытывает предсмертные муки: стонет, прощается с близкими, — и это подчеркивало искупительный характер ее страданий ради новой жизни.
От места родов напрямую зависела судьба будущего ребенка. Выбор зависел от местных традиций. Это могла быть изба (Калужская губ.), отдельно стоящее строение — баня, хлев, сарай (Рязанская губ.). Нижегородские крестьянки рожали в бане, на сеновале, в клети, сарае, амбаре, на гумне, в овине, в закутках для скота, овчарнях, хлевах, конюшнях или в каком-нибудь укромном уголке на дворе. Если предыдущие дети женщины умирали, ее отправляли рожать в другое место.
С появлением первых признаков приближающихся родов (схваток или спазмов) из избы (если роды происходили в ней) удаляли детей, подростков, мужчин, в том числе мужа. Чтобы помочь роженице, в доме раскрывали все, что было заперто: отпирали двери и сундуки, выдвигали печную заслонку — чтобы «отпереть» тело женщины. Для раскрытия матки использовали магию подобия, и в трудных случаях просили священника распахнуть Царские врата в местном храме[421].
С роженицы снимали кольца, серьги, развязывали все узлы и расстегивали застежки, распускали волосы. Со словами: «Как быстро эта вода протекает, так бы быстро и раба Божия имярек освободилась от бремени»[422], — проливали воду сквозь отверстия (дверную скобу, хомут или в специально просверленную для этого лавку). Если роды проходили в избе, женщину могли посадить в топленную печь, чтобы распарить и размягчить ее тело[423].
Процесс родов воспринимался как путешествие матери за дитятей, а значит, «роженица должна была постоянно двигаться, перемещаясь по комнате и переступая через брошенные на пол различные предметы утвари и даже выходя за пределы избы, если роды проходили в доме»[424].
Рожали чаще всего стоя или на корточках. Принимала роды повитуха, иногда свекровь или кто-нибудь из соседских старух (Медынский уезд Калужской губ.).
«Мое-то поколение уже рожали в больнице, а вот мамка моя дома. Перву родила Нюрку — ох и тяжело рожала. Это уже бабушка рассказывала, мамка-то ничего не помнила. Вот, говорит, как начались схватки, так я — это, значит, бабушка моя, а мамке свекруха — повыгоняла всех и за бабкой послала. У нас дитев тут принимала Устинова, а как зовут, запамятовала… Ну да Бог с ней.
Роды у мамки тяжелы были… Она уж отца мово — то есть мужа — пошумела и говорит: “Взваливай, Тимоха, Евдокею на закорки, ходи по избе и как я дам знак — тряхай”. Вот он ходит, матерью как мешком с добром тряхает, а бабка молитовку читает, да поглядыват, не показалось ли дите. Тряхал-тряхал — ну и начались роды-то.
Бабка кричит отцу: спущай ее. А он так увлекси, идет и тряхает. Бабка на него уже: “Вихорнай, вытрясешь ребетенка, об пол разобьется…” Ну дале все пошло… Так Нюрку посля все и звали — Тряхнутая… Во как рожали-то. А то еще через хомут протаскивали…»
Ключевой фигурой в таинстве родов была повивальная бабка — уже не живущая половой жизнью женщина в летах, часто вдова. Ее роль была не только практической, но и ритуальной. Отказаться от чести стать повитухой считалось большим грехом, а уголовной ответственности за ошибки при родах повитуха не несла. Считалось, что «каждая женщина должна была хоть раз стать повивальной бабкой, как она должна была стать матерью, а затем бабушкой»[425]. Ни разу не принимавшую роды высмеивали, говорили, что на том свете она «должна будет пасти зайцев»[426].
Яркой особенностью родильной обрядовости на Руси является пронимальная символика: «проемов (дыр, углублений, развилок) и операция пронимания (протаскивания, продевания, погружения в проем)»[427]. В сакральном женском мире именно женщина «рождала» самое важное: хлеб, ткань, одежду.
Пронимальная символика по максимуму использовалась во время главных родов — нового человека. На «раскрытие» путей для младенца был направлен целый комплекс действий, имитирующий этот физиологический процесс.
В русском фольклоре женский рождающий орган обозначали как ворота (на этот свет), ребенка — как путника, само рождение — поезд[428]. В заговоре для облегчения родов говорится: «Отворяйтесь, врата мясны и костяны, ехать не князю и не княгине, а итти безымянному младеню»[429].
Если ребенок появлялся на свет «недоделанным», символика продолжала работать и после родов. В обрядах «доделывания» или «перерождения» младенца протаскивали через отверстия: расщеп дерева, окно, материну рубаху. Самым распространенным способом было «перепекание»: посадка на несколько мгновений в теплую печь как символ возврата в материнскую утробу для «доработки».
Любопытным обычаем была кувада — символическое участие в родах отца ребенка. Муж роженицы должен был кричать и стонать вместе с ней, кататься по полу «от боли», имитируя родовые муки. Считалось, что знающие действительно способны перенести часть боли роженицы на ее мужа.
Повсеместно были убеждены, что после родов «6 недель роженица считается полумертвой» или что «после родов женщина десять дней в гробу стоит»[430]. Роды осмыслялись как момент истины: все прошлые грехи супругов проявлялись и мешали процессу.
Родившая женщина оставалась в «нечистом» статусе 40 дней: ей запрещалось прикасаться к святыням, готовить пищу, ходить в гости. После «очистительной» молитвы в церкви на 40-й день ограничения снимались, опасный путь между смертью и рождением завершался, и женщина могла вернуться к обычной жизни.
Полноценный социальный статус женщина на Руси обретала только после успешных родов, так как он был неразрывно связан с материнством — священным служением, уподобляющим человека высшим силам. Считалось, что у каждого три матери: которая родила, мать сыра земля и Божья Матерь — Богородица. Рождая новую жизнь, женщина приобщалась к ним и становилась проводницей божественной силы. Структура власти и миропорядка в народном сознании выстроена по «материнскому образцу».
В духовном стихе о Голубиной книге[431] «материнство фигурирует как основа человеческой и природной иерархии»[432]. Через материнство описывается все «главное»: главный город — «город городам мати», главная рыба — «всем рыбам мати»[433]. На Руси у женщин и матерей был очень высокий социальный статус: они могли иметь имущество, работать, торговать, а после смерти мужа становились главными в семье.
Существует устойчивое представление, что желанным ребенком у крестьян был сын. На самом деле женщина переходила из «молодухи» в «бабу» только после рождения дочери: «Этот факт, вероятно, связан с тем, что родившая девочку, по народным представлениям, максимально реализовала свои репродуктивные возможности, поскольку произвела на свет замену себе — того, кто в будущем сможет продолжить воспроизводство жизни (потомства)»[434].
Материнство считалось физическим и духовным подвигом: в народе верили, что материнские молитвы обладают чудодейственной силой и способны спасти душу оговоренного, проклятого или погибшего ребенка. «Те или иные магические знания имелись практически у каждой женщины, имевшей детей; некоторые из этих знаний прямо передавались в ходе родильных обрядов»[435]. По поверьям, 40 дней и ночей непрестанной молитвы могли вызволить душу младенца из лап нечистой силы.
Но сакральность маскировала суровую правду: детей рождалось много, 8, 10, а то и 12, но выживали из них единицы. В патриархальном обществе беременность и роды не освобождают от тяжелейшего труда, и женщины часто буквально рожали в поле. Как писала О. П. Семенова-Тян-Шанская, «от тяжелой работы непосредственно вслед за родами у редкой бабы не бывает в большей или меньшей степени опущения матки»[436]. Эта мучительная патология считалась обыденностью и называлась просто: «живот сорвала».
В ответ на жестокую эксплуатацию своего тела женщины создавали закрытые сообщества, или бабняк, и втайне от мужчин оказывали помощь товаркам. Посвятительным испытанием были роды, а ритуал посвящения назывался «наведы» или «провидки». К родильнице приходили все женщины-матери села, приносили подарки «на зубок»: угощения — пироги, борщ; вещи для новорожденного или самой молодой мамы. Младенца с пристрастием осматривали (рост, упитанность, цвет кожи, форма головы, голос, подвижность), и они строго его оценивали и, как 12 колдуний в сказке братьев Гримм «Шиповничек», могли одарить его предсказаниями-пожеланиями и предречь ему хорошую или дурную судьбу.
Предсказания-пожелания отображали отношение женского сообщества к родильнице[437].
В любом физическом недостатке младенца (родимое пятно, «заячья губа», косоглазие, немота) признавалась виновной мать: значит, во время беременности она нарушала запреты. «Полноправный статус в бабьем сообществе приобретала женщина, родившая ребенка, полностью соответствующего по своим психофизическим характеристикам местной норме или, во всяком случае, признанного таковым женщинами во время послеродовых посещений»[438].
Сбор урожая. Картина А. В. Маковского. Национальный музей в Варшаве, Польша, 1896 г.
National Museum in Warsaw
Женское сообщество не только судило и предрекало, но и поддерживало. В деревнях практиковалась женская взаимопомощь при тяжелых работах (завершении жатвы — «дожинках»; обработке льна; прядении — «супрядках»; рубке капусты для квашения — «капустках»; вывозе навоза на поля — «навознице»; уборке избы перед праздником — «избомытье»). Это называлось «бабьи помочи» (толоки). «Бабьи помочи» устраивали втайне от мужчин, и их отсутствие позволяло женщинам быть раскованнее обычного[439].
Баба со временем могла стать большухой — старшей по положению в семье женщиной: «Мать семейства или невестка — жена большака-сына, при условии, что у нее больше, чем у других, невесток сыновей, также могла быть вдова большака, если среди ее детей есть мальчики»[440].
Большуха хранила ключи от амбара с припасами, блюла порядок в доме, распределяла работу между дочерьми и невестками (им часто доставалось ухаживать за коровами и овцами). А еще являлась посредницей между миром живых и предками: готовила поминальную трапезу и ходила на кладбище «кормить усопших».
Утром большуха поднималась первой, растапливала печь и готовила завтрак для всей семьи. Стряпня была главным делом большухи, а выпечкой хлеба вообще могла заниматься только она. Это не только обеспечивало пищу домочадцам, но и поддерживало равновесие — «семейную долю».
Древние считали, что при рождении каждый получает свою «долю»: срок жизни, здоровье, количество благ. Родив дочь, мать начинала готовить ей приданое — «долю», передававшуюся строго по женской линии (подобно тому, как земля наследовалась по мужской). В «долю» включалась и жизненная сила — «спора», «спорость», «спорина». Древнеславянское значение последнего слова — «изобилие, богатство»[441], и благополучие семьи зависело от «спорины» большухи. Заходя в дом, соседки приветствовали хозяйку пожеланием увеличения жизненной силы семьи: «Спорость тебе в дежу!»
Власть большухи была велика, но не вечна. Поддерживать семейную «спору» она могла, пока сама ей обладала — с прекращением регул женщины уже не могут рожать и, соответственно, «увеличивать “объем жизненной силы” рода»[442]. Как только возраст начинал сказываться на «спорости», статус большухи передавался невестке, которая прожила в семье больше года и родила детей, доказав свою зрелость и обретя необходимую «долю».
Переход женского старшинства в семье был постепенным и обставлялся особыми ритуалами. При разделе семьи большуха передавала новой молодой хозяйке закваску для хлеба — материализованную «спору».
Статус старухи женщина получала на Руси в 40–45 лет: «В сорок лет у бабы крови перестают, так вот уже и старая»[443]. «Бабий век — сорок лет», — говорили в народе, и перешагнувшая этот рубеж хозяйка вступала в последний этап своего земного пути.
Внешним знаком перехода становилось изменение внешнего облика. Старушечья и стариковская одежда была темного (от синего до черного) цвета, нательное белье — белого, с минимумом вышивки. Покрой упрощался, одежда становилась более комфортной и утрачивала признаки пола (как у маленьких детей). На «сороке» (южнорусском головном уборе) появлялась белая незашитая полоса; цветная вышивка на рубахах сменялась белой — и это наводило на мысль о погребальной символике. Овдовевшая старуха шила себе одежду изо льна, который копила всю жизнь, «как невеста к свадьбе»[444].
Старухе строили отдельную келью или выгораживали занавеской угол в избе. Передав бразды правления, старуха спала с внуками, а не с мужем (даже если он был жив).
К старикам не везде относились с почтением: «Пора костям на место (на покой). Свое взяли, пожили»[445]. Считалось, старики «заедают чужой век», отнимают силы у молодых: «У долго живущих кровь течет по двум жилам», давая сверхъестественную силу[446].
Старость в традиционной культуре была двойственным состоянием. С одной стороны — угасание, отход от мирских дел, порой подозрение в колдовстве. С другой — возвышение до статуса хранительницы древних знаний, медиума между миром живых и мертвых, последней защитницы общины от сил хаоса. Близость смерти наделяла старух особой ритуальной чистотой, и она становилась знахарками, получали право совершать обряды защиты всей общины, а на свадьбах следили за верностью обряда — «соблюдали старинку». Во время эпидемий старухи и девочки-подростки за одну ночь ткали «обыденное» полотно и на рассвете прогоняли через него весь деревенский скот для очищения.
Старухи выступали в главной женской ипостаси проводниц на тот свет: повитух, плакальщиц, читалок. К таинству смерти, тесно связанному с родами, была допущена только та, которая смогла дать жизнь. Обмывали покойников только женщины; для мужчин приглашали вдовых старух: замужняя «нечиста», так как «может иметь грех».
Старухи сидели с умершим ночью, читали Псалтырь и духовные стихи. Саму смерть часто описывали как женщину в белом, приходящую за умирающим.
В представлениях предков, смерть схожа с браком и родами, поэтому «уйти» помогали так же, как родиться: открывали окна, двери, дымоход, сосуды в доме, развязывали все узлы. Земная жизнь считалась кратковременным пребыванием в гостях, а смерть представлялась возвращением в подлинный дом. Однажды в экспедиции мы услышали, что смерти нет — есть лишь путешествие с ветки на ветку мирового древа…
Круг женской судьбы, продиктованный природой, — от первой крови, заявившей о готовности дать жизнь, до последней, утихшей к сорока годам, — подчинен таинству продолжения рода. Женский путь — постоянная трансформация: девка, чье тело является источником магической силы; молодуха, переживающая символическую смерть ради рождения новой жизни; баба, большуха, в чьих руках «спора» всего рода; старуха — хранительница древних знаний, проводница душ на тот свет…
На каждом этапе женщину окружали запреты и ограничения, но скрытая огромная сила могла сделать ее «нечистой» или святой, опасной колдуньей или бабкой, способной вылечить и снять порчу. Дарующая жизнь сила и стала знанием, которого «мужику знать не можно».