«Когда Бог ангелов насотворял, а потом и весь белый свет, скучно ему стало; никто его делами не восхищается, никто молитв не возносит. Вот архангел Михаил ему говорит: “А ты сделай, Господи, церкву или храм — пусть там тебе славу поют”. Бог подумал-подумал и сделал человека. “Что это, Господи?” — удивился архангел Михаил. “Это — церква для прославления имени Моего и восхваления деяний Моих”. — “А кто же будет службу служить”, — удивился Михаил. — “Вложу я в тело сие душу, чтобы славила Меня каждодневно и молитвы читала”. А дьявол услышал, тело тайком оплевал, испохабил… Вот и не стало святости у людей. А так Бог тело-то как храм задумал…»

Только вдумайтесь: тело как храм. Может, именно благодаря такому осмыслению наши предки считали, что человеческое тело наделено божественной силой и имеет особое значение. Человек — подобие Создателя, следовательно, и его святости, хотя и изрядно попорчен грехами. Больше всего досталось определяющим пол человека органам — они являются объектами поклонения, страха и влечения.

Грудь

Издревле именно по наличию груди определяли принадлежность человека к женскому полу. Большая грудь у женщины всегда свидетельствовала о ее сексуальности, о женской силе, о возможности выкормить детей. В сакральном смысле груди являются алтарем плодовитости. В рязанских селах так рассказывали о том, откуда у женщины появилась грудь:

«Сперва, как Бог Адама с Евой сотворил, они одинаковы были. Сиськи-то у Евы получились потом, когда они с Адамом яблоки есть начали. Натрясли, уписывают за обе щеки. А тут Бог идет. Ева как увидала его — яблоки на груди и спрятала. Они к ей приросли. Потому сиськи не сразу с рождения появляются, а апосля вырастают».

Церковь большую женскую грудь охаивала во все времена — она и страшное лицо были непременными атрибутами блудниц, изображенных на иконах. Но вот в народе по размеру груди судили о возможности женщины влиять на окружающий мир, и в мещёрских селах вызывать дождь поручали самым «сисястым» девкам — они выполняли обряд «купание петуха». В жены же старались брать девок дородных, и девицы прибегали к массе ухищрений, чтобы грудь стала побольше.

ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. В деревнях Центральной России был популярен такой рецепт для увеличения груди: смешать три ложки женского молока, ложку меда, ложку растительного масла и кружку отвара мяты перечной. Выпить смесь. Для придания груди пышности ее на ночь натирали куриным пометом (повторять не рекомендуется — это может быть опасно).

У мордвы на свадьбу пекли пирог «груди молодушки» с творогом — наколдовывали молодым плодовитость. Около городища Земляной Струг в районе Касимова для большего приплода было принято прогонять скот между складками местности, напоминавшими женские груди.

Повсеместно распространена связь женского начала с водной стихией[247]. Отголоском древних воззрений является старинное поверье: шла когда-то по земле Божья Матерь с младенцем Христом и стряхнула с груди капли молока — там, куда они упали, забили чудодейственные источники. В рязанских селах известен верный способ избавиться от «припадков»: во взятую до зари воду надо добавить девять капель молока женщины, кормящей первого или третьего ребенка.

Вода и грудное молоко считались первым средством для повышения удоев: коровье вымя трижды крестообразно обмазывали женским молоком и произносили соответствующий заговор. Если женщине после родов было нечем кормить ребенка, ее поили молоком от семи коров, а остатками мазали грудь и читали заговор. От лихорадки-трясучки помогала водка с женским молоком и заговор: «Помяни, Господи, 12 сестер ее [лихорадки] и рабу Божию (имя)»[248].

Вульва

Грудь символизировала плодородие и материнство, а вульва — порог между мирами, на котором возникает и гаснет жизнь. Официальная церковная история не объясняет обстоятельств появления мужских и женских «природных частей», поэтому в народе образовавшийся вакуум заполнили самостоятельно. На Рязанщине крестьянки так поясняли появление половых различий:

«Вот Бог-то стал Еву создавать — ну и сделал как две капли воды похожую на Адама — и тута и там, во всех местах. Ему говорят: “Господи, а как же их различать-то будем — они совсем одинаковые?” Бог задумался, а тут собака голодная прибежала, ну и выела у Евы падью глыбокую. Бог на собаку озлился, а потом посмотрел — ан уже можно Еву от Адама отличить».

В мещёрских селах ходил и другой рассказ:

«Задумал Бог человека делать. А чтобы человек не скучал, решил сразу пару сделать: мол, вдвоем-то веселее будет. А сатана взялся ему помогать — лепить разные части для человека. И так расстарался, что слепил 21 палец на руки. Бог пальцы приладил — глядь, один остался лишним. Сатана, чтобы его не ругали, быстренько лишний палец приладил между ног одного человека. Так появились различия между Адамом и Евой».

В заговорах рязанских крестьян на рождение вульву величают мясными воротами, через которые в определенное время можно увидеть еще не родившихся детей.

«У нас в селе жил парень. Пришла пора ему жениться, родители — а они бедно жили — решили сосватать ему невесту из богатой семьи. А парень маненько чудной был. Вот он и стал думать, как же это он с женой жить будет, да что, да как, да какие дети будут… В общем, настолько голову себе задурил, что не ест и не пьет, только об этом думает.

Вот раз сходил в церковь, поставил свечку перед Божьей Матерью: мол, научи, Мать Божья, что будет и как быть… В ту же ночь снится ему сон, будто подходит Божья Мать к нему вся такая сияющая, ну прямо как на иконе, и говорит: “Пошли со мной, раб Божий”. Берет его за руку и ведет в дом к той, к невесте, значит…

Заводит прямо к ней — она спит на кровати под одеялом. Вот Божья Мать одеяло поднимает, у девки рубаху задирает — и манит парня-то, мол, подойди поближе…

Тот подошел, как взглянул — и ахнул: падья вся раскрылась, а из нее детишки маленькие выглядывают — человек двадцать, и все девки… Глазенками лупают, к нему ручонки тянут… “Вот, — говорит Божья Мать, — коли женишься на ней, то будет у тебя столько детей”. Тут парень-то и проснулся в холодном поту. Жениться не стал вовсе…»

Как живоносный орган, вульва участвовала в обрядах лечения и плодородия. Для избавления от некоторых тяжелых заболеваний воду сливали по вульве и приговаривали: «Вода Аллея, ты всех мудренее, ты затопляешь луга и болота, ты сдвигаешь гнилые колоды, ты исцеляешь всех живущих на Земле, так исцели рабу Божью (имя) от худого часа, от дурного глаза, от серого, от синего, от каревого, от мужчины веретника, от женщины веретницы, от девицы-красавицы, от парня простоволосого»[249].

При лечении применялось «женское семя», или «масличко»[250], молочно-белые выделения из гениталий. Масличком крестообразно мазали темя младенца при испуге, подозрении на сглаз и порчу; живот — при пупочной грыже и воспалении пупка.

^{Деревни-слободки Тверской губернии при реках Волге и Шоше. 1830 г. Иллюстрация Ф. Г. Солнцева из книги «Одежды Русского государства».}

^{The New York Public Library}

В Рязанской Мещёре вырытая могила трактовалась как вульва, а могильный холм — как беременность земли. Он сохранял форму, пока душа не очистится от грехов, а когда расплывался, знающие бабки говорили: «Человек родился заново».

Как нечто пограничное между тем и этим светом, вульва вызывала страх. В нескольких селах Рязанщины были записаны сказки об Ардынье Куричачьей Лапе, главной особенностью которой была поедавшая мужчин зубастая вульва. В этих рассказах, скорее всего, отобразилось понятие о смерти, забирающей живых.

«Ране тута леса были и дорога. Вот на Нетроше[251] там такое место было, подле дороги, изба стояла и там жила бабка Ардынья Куричачья Лапа. Бабка как бабка навроде, а токмо эта, хавронья[252]-то у ей зубата. Вот как проезжал какой купец по дороге — сворачивал к ней, чтобы переночевать, а она его ласково встречала, в баньке парила, вкусно кормила — а опосля в горницу вела, спать укладывала на перины. Только уснет — тут Ардыньина зубатка его и съедала, прям вместе с костями… Много так мужиков поела…»

Предположительные размеры гениталий в народе определяли по другим частям тела: у мужчин — по носу, у женщин — по рту. Вульву и рот объединяет схожесть функций: первая производит на свет детей, второй — слова. Этнографы отмечают наличие у наших предков представлений «о тождестве рта и лона»[253], поэтому слова древнерусских авторов о поклонении роду и рожаницам нам следует понимать буквально.

Слюну издревле используют для приворота («Ну ты можешь в питье-то яму слюнь напускать. Эт, конечно, слабже, чем кровя…»), а ушибленное или больное место смазывают слюной. Но это слабое лекарство, не то что «женское семя».

Женщина и изба — сакральные близнецы

«Марфа Михайловна — невысокая востроглазая бабулечка (ну вот никак нельзя назвать ее старушкой: быстрая в движениях, смешливая, даже где-то озорная, — она не выглядела на свои 80 с хвостиком) слыла у сельчан очень знающей. Ее не боялись, но остерегались. Каждая наша встреча превращалась в увлекательное путешествие в прошлое. Сегодня разговор зашел об избе.

— Вот вишь — матка[254]. Это как жила материнска. К ей ниточками привязаны все. Ага. Кто в доме живеть — все привязаны. Порвется таки ниточка — и помирает человек. Ага. Вот, быват, мучаитси человек, ну вроде бы помираить уже навовсе, ан нет. Не даеть ему Бог смертушки. Вот тогда или венец верхний поднимають, либо енту нитку перерезають, ага.

— А если человек далеко от дома живет?

— Да хошь где — связка, она завсегда с родным домом. Вообще изба — она как и человек: родитси, живеть и помираить. Вот вишь, сколько заброшенных изб у нас на селе? Но иные еще крепкие, хошь, приходи и живи сабе. А иные хворобые: двери настежь, крыша набекрень… Изба помираить, когда матка рухнеть, ага. Тут уж и домовые, ежели их не забрали куда, помирають. А перед ентим плачуть, воють прям, болезные, ага…

^{Русская комната. Картина А. В. Кизеветтера. Музей европейских культур, Берлин, Германия, 1841–1843 гг.}

^{Staatliche Museen zu Berlin / Museum Europäischer Kulturen}

В жизни мужчины дом, где он живет, занимает важное место. Дом для женщины — центр вселенной. Мужчины не воспринимают сакральную сущность жилища — их устремления связаны с внешним миром. Внутреннее пространство отображает чувства и интересы женщины, и она полностью зависит от своего дома. Может, поэтому о встречах с домовыми чаще и рассказывают именно женщины — так они контактируют с подсознательным. В Поочье знающие мужчины работают вне дома, а знающие женщины — в избе.

Середа, или бабий кут (печной угол), — особое пространство, где хранилась кухонная утварь, женщины готовили еду и занимались другими делами. Середу часто отделяли от остальной избы занавеской или перегородкой, создавая своеобразную женскую территорию. Сюда не допускались посторонние, включая хозяина дома. Бабий кут был средоточием символов материнства — «вещей с проемом»: от посуды до дверей и разного рода щелей[255]. «Женским» местом в избе также считалась «долгая», или «бабья», лавка, на которой женщины сидели во время еды, пряли, шили и т. д.[256]

Избу наши предки воспринимали как женское тело, поэтому все части дома имели свои аналоги. «Двери — женские гениталии; прежде всего их объединяет идея входа / выхода»[257]; голова — крыша; череп — потолок; темя — дымоход (считалось, что через печную трубу в дом могут проникнуть злые силы, колдуны, болезни — как через темечко в организм). Окна — это глаза дома, и слова «окно» и «око» имеют схожую этимологию.

Изба, как и тело, делится на две части. У человека граница между верхней и нижней частью проходит через пупок. «Верх» применительно к избе — передняя, или чистая, часть; «низ» — «печная». Рязанские крестьянки такой границей в избе считали несущую балку — матицу (матку). Название говорит, что она сопоставима с «внутренним женским половым органом — маткой, в котором происходит зарождение и развитие плода»[258].

Печь

Самой женской частью избы является печь — ее даже ласково называли матушкой. Сама по себе она олицетворяет женскую суть, женское нутро: «Это проявляется в названиях отдельных частей печи: чело — наружное отверстие русской печи, очелье — место перед наружным отверстием, устье (от уста — “рот”) — полукруглое отверстие в печи, челюсти — топка, небо — верхняя часть свода, скула — бок печи, ноги — боковые стены, стены устья и др. Большая часть названий элементов печи соотносится с названиями головы и рта, а голова, как известно, метонимическая замена самого человека. Устье печи соотносится не только со ртом, но и с женским лоном»[259].

В загадках печь и женщина часто подменяют друг друга. Вот, например, загадка из села Санского Рязанской области: «Что такое: на двух тесинах стоит печина, на печине — граблина, на граблине — короб, на коробе — лес, в лесу волки рыщут?» Ответ: баба. В деревне Кривцово в нескольких километрах от Санского мы записали такую загадку: «Разлатилась[260] бабища — черная дырища». Отгадка: печь.

Восприятие печи как объекта с женской или даже материнской природой отразилось в поговорке: «Печь нам мать родная»[261]. При матери и рядом с печью запрещалось ругаться и ссориться: «Если кто-нибудь позволял себе нецензурное высказывание, его одергивали: “Печь в хате!” Затапливали печь с молитвой, и свекровь одергивала невесток, затеявших в этот момент ссору: “Полно вам браниться, аль не видите, что огонь зажигают?” Нарушение этих табу, по поверьям, могло стать причиной пожара[262]»[263].

Кое-где на Рязанщине сохранился обычай «кормить» печь: в нее отправляют первую ложку каши из общего горшка, первый кусок от каждого каравая, блин, кусок сала, масло. В селе Березово хозяйки по воскресеньям бросают в огонь хлебные крошки. Считается, что это сделает печь добрее, а приготовленная в ней еда будет вкуснее.

Для облегчения родов отодвигали печную заслонку, имитируя раскрытие родовых путей. В свадебных обрядах переход невесты из «печного угла» (женской части избы) в «красный угол» символизировал переход к новой жизни. Если не было бани, то обряд очищения невесты перед вступлением в брак («невестина баня») происходил в печи.

В отдельных губерниях (в том числе в Рязанской и Нижегородской) считали, что болеющего ребенка нужно «перепечь»: бабка клала его на лопату и с соответствующим заговором засовывала в протопленную (но достаточно остывшую) печь — как бы возвращала на время в материнскую утробу. Вынутый из печи ребенок считался «перепеченным» — заново родившимся.

«От сухоты, называемой “собачьей старостью”, в… том же Лукояновском уезде “припекают”. Это делается следующим образом: всего младенца обертывают в тряпки или обкладывают разсученным в его величину пресным тестом из ржаной муки; затем, привязавши ребенка к пирожной лопате, одна женщина сует его три раза в печку, а другая столько же раз бегает от печки до порога с приговором: “пеки собачью старость, пеки гораздо”»[264].

Ступа

К несущим символическую нагрузку можно отнести предметы, связанные с традиционными женскими занятиями и обережной символикой. Едва ли не главный из них — ступа. В сочетании с пестом она осмысливалась как соитие — соединение мужского и женского. Вот, например, еще одна загадка:

«На повети

Прямо в клети

Парень девку пятерит,

Только палка говорит.

Ответ: ячмень в ступе толкут пестом»[265].

Именно в таком смысле ступа и пест использовались в свадебном обряде. В Калужском крае ступу ставили в сенях; если девушка давала согласие выйти замуж, сваты оставляли в ступе шапку жениха — и это был знак, что невеста уже просватана. Когда сваха отправлялась из дома жениха к будущей невесте, его родные могли катить за ней ступу — для удачного сватовства и дальнейшей счастливой жизни молодых.

На Рязанщине (с. Кутуково Спасского р-на), когда молодые с поездом отъезжали к венцу, игрицы исполняли песню «На кусту-кусточке» и катили следом ступу — чтобы невеста не вернулась домой[266]. В Нижегородской области родственников жениха у входа в дом невесты встречает женщина, толкущая в ступе кудель[267].

В народной медицине считается, что в ступе можно истолочь болезнь, «перетолочь» больное животное на здоровое, заморить лихорадку. Для лечения женских болезней в рязанских селах иногда использовали воду, которую с соответствующим заговором толкли в ступе.

Избу предки наделяли всеми свойствами живого существа: «Дом, рождался, жил, старел и умирал, как человек. Он наделялся долей, как и его обитатели. Его элементы функционировали подобно органам человеческого тела и поддерживали жизнедеятельность дома и его обитателей»[268].

«Бабья работа»

Часто утверждается, что «настоящий мужик» не должен выполнять «женскую работу». В традиционной русской культуре существовало четкое разделение:

«Метель разыгралась не на шутку. А здесь, в избе, тепло и уютно. Мы снимаем сюжет для телепередачи. Корреспондента Витю вдруг осеняет:

— Любовь Ивановна! А давайте я сяду за стан и попробую ткать… Вот ведь интересно-то как будет.

— Ты што, сбрендил, что ли? Ишь удумал — за стан его пусти! Ткать — это бабья работа. Прясть, ткать, хлеб печь… Коли мужик ткать зачнет, знашь, что будить?

— А я видел, что в других местах…

— Ну вота и ехай в други места. А у нас так-то: сел мужик ткать — жди беды. Конопи не родятси, болести разные… В обчем, Божья мать заповедала, что можно, а что нельзя…»

В некоторых ситуациях женщина может выполнять мужскую работу, а вот наоборот — никогда: «Мужчина, который берется за “чужую” работу, становится общим посмешищем, так как в глазах людей теряет мужской облик»[269]. В целом «мужская работа» — это вне дома (охота, рыболовство, отхожие промыслы), а «женская» — вся домашняя.

В прошлом пахота и сев считались мужским занятием. «Самим Богом положено, чтоб сеял мужик, поэтому бабе сеять — грех», — говорили калужские мужики и обвиняли женщин, которые все-таки иногда сеяли, что урожаи стали плохие[270]. Огород был исключительно женским, а выращенные овощи символически связывались с частями женского тела: капуста — с задом или маткой, редька — с лодыжками. Женщинам также принадлежала «полная власть над домашнею птицею, кухнею, свиным хлевом, дойкою коров и овец, приготовлением холста»[271].

Хлеб

Но главная и исключительно женская работа — печь хлеб. В представлениях русских крестьян он как бы рождается в этот мир, и только женщина может священнодействовать у печи, символизирующей лоно. Выпекала хлеб только главная (старшая) женщина в доме — большуха.

В этот момент женщина «не просто готовит пищу, она готовит свое будущее. И чем вкуснее она это делает, тем более счастливое будущее будет ее ждать»[272]. В представлениях предков «мука, вода, соль и специи — это отношения супругов, родственников и их детей»: «Чем дольше и качественнее их замешивать, тем крепче станет семья и сплоченнее отношения. Если замесить некачественно, то глубокой связи не будет, и члены семьи будут каждый сам по себе»[273].

Мужчинам запрещалось даже приближаться к квашне-диже — специальной посуде, в которой творится тесто. Считалось, это лишит мужчину мужественности, и он не справится с супружеским долгом: «В обрядах квашня, как и печь, обозначала материнское рождающее лоно»[274].

«Замешивание теста в квашне описывается как “зачатье”, а мутовка, которой его замешивали, имела явно фаллические ассоциации и форму»[275], а «набухание теста в квашне ассоциировалось с “беременностью”»[276].

Женщина брала лопату (мужское начало) и отправляла тесто в печь — помогая хлебу родиться, как повитуха. «Сажая хлеб в печь, женщина подымала подол: “Подымайся выше!” — как будто изображая беременность»[277]. Пока хлеб выпекался, женщины были должны, как и во время беременности, соблюдать строгие запреты: не мести, не садиться на печь и так далее. «Выемка хлеба из печи ассоциировалась с родами, а форма и вид хлебов — с судьбой хозяйкиных детей. Если хлеб не удался, покосился, это воспринималось как знак несчастья»[278].

Получается, печь хлеб и вообще готовить еду — не обязанность, а женская привилегия. Видимо, представления об этом уходят еще в каменный век — ведь, на взгляд некоторых ученых, человечество обязано женщинам появлением земледелия. Пока мужчины охотились, они научились выращивать пшеницу и печь из нее хлеб. Возможно, поэтому в культуре неолитических земледельцев женщины и занимали такое важное место: хлеб был священным даром матери богов, а творить его — «рожать» — было миссией.

Ткачество

Мужчинам строжайше запрещалось дотрагиваться и до инструментов и приспособлений для женского рукоделия — веретена или гребня[279]. Много времени отнимало у женщин ткачество, а пуповину только родившейся девочки перерезали на гребне, веретене или прялке.

«Женщина, занимаясь ткачеством, также выступает в роли демиурга»[280] — и это еще одна ее сакральная обязанность. Выращивание льна, изготовление из него ткани, пошив одежды с древности представлялись чудом, волшебством. Все трудоемкие этапы — с возделывания до чесания льна — были во власти женщин, да и сам лен связывали с женскими волосами. Мужчины участвовали только в севе, который, в свою очередь, ассоциировался с оплодотворением.

«Рождение полотна» связано с символическим соитием: «В отличие от Бога, который создает мир из ничего, из пустоты, создание полотна женщиной описывается как физиологический акт. Так, взаимодействие женщины и кросен (ткацкого станка) предстает в загадках как совокупление… Женщина описывается здесь как мужчина, овладевающий телом женщины-станка, поскольку в данной культуре роль творца, обладающего особыми знаниями, принадлежит прежде всего мужчине»[281].

^{Баба нитки прядет. Гравюра из книги Д. А. Ровинского «Русские народные картинки». Санкт-Петербург, Россия, 1881 г.}

^{The New York Public Library}

Ткать могли только замужние женщины, а вот прясть разрешалось и девушкам. С ткачеством связано множество запретов, и особенно жесткий — соблюдать «чистоту». Прежде чем сесть за стан, постились, мылись в бане, одевались в чистое. Нельзя ткать во время менструации; нельзя во время ткачества вступать в связь с мужем. Полагалось даже воздерживаться от пищи — чтобы не испортить рождающуюся ткань.

«Начало снования обставляется как роды. Из дома изгоняются посторонние, закрываются окна, на ключ запираются двери и ворота… Радость, которая сопровождает “рождение” ткани, напоминает рождение ребенка. Изготовленную основу поднимают со словами: “Расти, внучок, о такой большой”»[282].

Пятница — женский день

Ткать не полагалось в праздники, в понедельник и особенно в пятницу — она особо почиталась на Руси как женский день, связанный с христианской святой Параскевой Пятницей, или Параскевой-Льняницей-Трепальницей. Считалось, если ткать в эти дни, можно навредить Параскеве — мол, ее кололи веретенами, челноками, засоряли ей глаза[283].

В языческие времена мордва почитала пятницу так же, как христиане воскресенье, — ее связывали с богиней Норовавой[284]; в германских языках пятница названа в честь богиней Фрейи — Freitag или Friday.

«На пятницу выпадало очень много запретов. Например, баба Поля никогда в этот день не выносила мусор. Баба Соня старалась не пользоваться в пятницу иголкой, а если все-таки нужда заставляла ее это сделать, то она зашептывала что-то над иголкой, затем брала нитку в зубы и только тогда принималась шить.

— Енто я с матушкой Пятницей договариваюсь, — поясняла она. — Ведь в Пятницу ейный день, и работать бабьи работы нельзя…

— А почему нельзя?

— Ну потому, что ежели шить, то ее исколяешь, подметать — дак все ей глаза запорошишь мусором-то… А коли стирать начнешь аль полы мыть, она навовсе мокрая будить… На неделе две святые: Середа да Пятница… И обеих почитали в старину. Вот как умреть человек-то, на том свете его встренут свята Середа да свята Пятница, зачнуть проверять по записям своим. Чае покойник делал, чае творил:

“Отлетела душа от телы, полетела душа к алтарю Божию,

Встрели тут душеньку два ангела, два ангела святыи,

Что и первый ангел свята Середа, а вторы ангел пречиста свята Пятница…

Ой, душа ты, душа грешная, душа грешная человечия,

Уж творила ты, душа, скверны многия, погрязала ты, душа, в грехах многия,

С отцом-матерью прирекалася, нищих странников не привечивала,

Не держала, душа, Божью заповедь, во хмелю была, сквернословила…

А ишчо, душа, душа грешная, во день пятнишный ты работала,

Не блюла, душа, святу Середу и за то тебе — муки адския…”

О как… Так что не шей в пятницу и не тки…

— А в другие дни есть какие-нибудь запреты?

— А то как жа… Чае Бог не даст, а в середу — не прясть… В середу ново дело не начинай. В четверг квас не ставь — прилетить ворона и воронят в ем искупат… Хотя яво и в понедельник нельзя: русалки в таком квасу утопленников купають…»

«Нельзя было ткать в Святки (между Рождеством и Крещением), то есть в период, когда, по народным представлениям, зарождался — “изготавливался” — новый солнечный год. Если ткать в это время, то мир может быть “неправильно соткан”»[285]. Именно ткачихи должны были спасти мир в случае потрясений — эпидемий или засухи — они могли «восстановить нарушенное равновесие, “соткав” мир заново»[286].

Чтобы соткать за одну ночь особое полотенце — «обыденную новину», женщины собирались в одном доме, «приносили кудель, из которой напрядали нитки, сучили их, перематывали с веретена на вьюшки и цевку утка, сновали основу и к утру изготавливали полотнище ткани — полотенце»: «Его обносили вокруг села, затем в случае эпизоотии прогоняли под ним скот, при эпидемии пропускали людей, далее служили молебен, после чего ткань жертвовали в церковь, часовню, могли вывесить на придорожном обетном кресте или сжигали вместе с орудиями прядения и тканья. Сакральность и магическую силу обыденному полотенцу придавали полнота и завершенность технологического процесса, а также его “спрессованность” во времени»[287].

Женщина ткет не только пряжу, но и саму жизнь. А божественные пряхи творят космос. Божественная пряха у мордвы — мать богов Анге Патяй[288]. По поверьям рязанских крестьян, Божья Матерь прядет нить человеческой жизни — как только она прервется, человек умрет.

В канун Рождества на Рязанщине, когда уже убраны все прядильные принадлежности (на Святках не пряли), девушка брала веретено и спрядала нить. Сколько локтей получилось — столько лет она и проживет. По этой нити можно было узнать, когда девушка выйдет замуж, сколько у нее будет детей и т. д.

ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. У многих народов богини, сидящие за прялками, играли роль хранительниц судьбы. Человеческие судьбы пряли скандинавские норны, древнегреческие мойры, хеттские и римские богини: «Долгане и эвенки, живущие на севере нашей страны, представляют судьбы в виде невидимых нитей, тянущихся к небесам от головы каждого человека»[289].

Не менее сакральным исключительно женским занятием было и домашнее рукоделие — шитье, вышивка и вязание. Нитка, протянутая в иголку, опять же проникала через круглое отверстие, символизирующее женское лоно, на тот свет и возвращалась, рождая в этот мир одежду или узор…

Колдование и волхование

Магией пронизано все, что окружает женщину: в ее руках волшебными атрибутами становятся кухонная утварь и инструменты. Их цель — влиять на плодовитость людей и животных, плодородие земли. Особенно важны предметы с отверстиями или полостями: горшки, корыта, ступы, квашни, а также печь. Такие предметы ассоциируются с женскими половыми органами, и их использование основано на пронимальной, связанной с проемами и протаскиванием, символике коитуса и родов.

Для целостности обряда с «женскими» предметами в качестве мужских (фаллических) использовали лопаты и кочерги. Утилитарные предметы применялись в хозяйстве и служили оберегами.

В Поочье считается, что способностью к колдовству обладают все женщины. Распространенное «первичное» волхование направлено на благо семьи, благополучие общества, села или деревни.

Оно основано на многовековом опыте и призвано обезопасить семью: оградить домочадцев от внешнего зла, вылечить, обеспечить успешность домашнему хозяйству (плодовитость животным, урожай посевам и огороду). Сюда же можно отнести попытки заглянуть в будущее и получить ответы на разные жизненные вопросы — разного рода гадания.

Домашнее волхование было первой ступенью магического взаимодействия человека с окружающими враждебными силами. Для защиты использовались молитвы и заговоры. Самым простым и популярным средством считался крест. Место, где предполагалось задержаться на некоторое время (лечь спать в своем или чужом доме), нужно обязательно перекрестить; наложение креста нередко сопровождалось заговором. Варианты заговоров-молитовок передавали изустно и записывали в особые тетради вместе с каноническими молитвами и духовными стихами.

«Крест на мне, крест во мне. Крестом крещусь, во святое место спать ложусь, отойдите от меня, лихие враги, за 2 двери, за 4 стены. Ангел в головах, Иисус Христос во дверях, сама Божья Мать Пресвятая Богородица передо мной чистой своей пеленой, крепкою рукой, читает и урожает: “Спаси, Господи, раба (и. р.) от огня, от пламя, от воды-потопа, от Бласа, от худого часа, от всякой напрасной смерти. Дай, Господи, прежде смерти причастие, покаяние принять [перед] лицом Твоим”».

«Крест-спаситель, крест-хранитель, крест — краса наша, крест — царя держава, ангелам — слава, врагам — побежденье. Матушка-владычица с престола вставала, меня, рабу Божию (и. р.), животворящим крестом награждала, железным тыном ограждала, ключами, замками запирала, ключи в море бросала. Ключи в море никому не достать, меня, рабу Божию (и. р.), никому ничем не взять — ни судами, ни бедами, ни лживыми людьми. Кто эту молитву знает, три раза на дню читает, тот спасен от всех бед и напастей»[290].

Чтобы обезопасить себя и домочадцев, применялись антиколдовские средства, прежде всего травы.

«Есть така трава — адамова голова[291], добре колюча, — тетя Таня разглаживает узловатыми пальцами подол черного сатинового фартука — словно раздумывает, стоит ли доверить нам секретные знания, не на потеху ли мы выспрашиваем. — Вот ее всяка нечисть боится. У нас ее над дверями втыкають — ни одна не войдеть. На пороге будить вертеться, топтаться — а пройтить не смогеть. У мене так-то было. Про одну все говорили, что она колдушка. И всех-то она допекала, всем пакостила, а сделать супротив нее ничего не могли. Ну вота одной и придумалось: над дверью ееной адамову голову приткнуть. Приткнули, а колдушка-то в избе… И выйтить не могеть: к двери-ан колючка не пущат. Вота она сидела, сидела — да и полезла через окно. Соседка увидала:

— Ой, ахти! Ты, Парася, никак умом тронулась… Чтой-то ты через окно лазить вздумала, как вор какой…

— Да, — говорить, — замок у мене сломалси, никак отпереть не можу…

А какой замок — замка-то нет. Так и лазила в окно, пока не попросила кого-то колючку снять…»

Считалось, чтобы сорванная адамова голова не потеряла своих свойств, ее нельзя переносить через воду. Другим действенным средством от нечистой силы рязанские крестьянки считали иглу, забитую в порог или над дверью, а также нож.

Против колдовства существовали и особые заговоры. В ночь на Евдокию (14 марта) большуха выходила во двор и читала заговорные слова на крепость двора.

«В моем широком дворе Матёрой столб стоит: крепко-накрепко, плотно-наплотно, никуда он не пошатнется, не погнется и не свалится, и ничего этот столб не боится; не боюся и я — ни парня скалозуба, ни бабы пустоволоски, ни девки долговолоски! Кто на мой широкий двор придет, и тому бы над моим табуном ничего не делывать, из двора широка бы не вываживать, коров не даивать, телят, ягнят не озепывать! И как мне, рабу божию (имярек), без хлеба, без соли не бывать, без матушки-воды не живать, так и лихим ворогам на моем дворе не бывывать, на мои скот не гляживать!»[292]

В Нижегородской губернии бабы приговаривали: «Сидит заступница на престоле, поет она стихи херувимские, стихи серафимские и проклинает она колдуна и колдуницу, ярика и ярицу. Аминь (три раза)»[293].

Более агрессивно заговаривали женщины рязанского села Юшта:

«Колдунья, кобылья голова,

Вей веревки из песка,

А не из меня»[294].

^{Жительница Нижегородской губернии в традиционном костюме. 1830 г. Иллюстрация Ф. Г. Солнцева из книги «Одежды Русского государства».}

^{The New York Public Library}

Говорят, молитовки не всегда могли справиться с черной колдовской силой, особенно если читающая их недавно согрешила. Чтобы усилить заговор, под одежду надевали «дель»: сетку, навязанную из 33 узлов, или брали 33 узелка от настоящей рыболовной сети.

Домашнее лечение всегда предшествовало походу к знахарке. Если после обряда становилось легче, то оно оставалось единственным. Лекарить могли старшие в семье женщины, используя те же средства, что и профессиональные знахарки: заговор, травы, магические действия.

Первая помощь чаще всего требовалась детям. Наиболее распространенным домашним лечением была баня или (если ее нет) — печь. Ребенка парили, купали, и рязанская крестьянка приговаривала:

Парю я раба Божьего (имя)

От скорбутный ломоты, от щепоты,

От денной и от нощной,

От полуденной и полуночной,

От девки-косматки, от бабы-простоволоски.

Освободи, Господи Боже,

От отцевой думы и от материнской.

Аминь. Аминь.

Аминь[295].

В Калужской губернии особо крикливого новорожденного кто-нибудь из женщин семьи выносил «под куриную нашесть и там брызгает крещенской святой водой»[296].

В Рязанской области самая старшая в семье читала заговор, после чего ребенка умывали.

«Утренняя заря, полуночная звезда, тебе, Божия Мать, призываю к Младенцу. Божия Мать Пресвятая Богородица, приходи, помоли, успокой, угомони младенца от худого часа, от дурного глаза и спаси его, Господи, от рук, от ног, от больной головы, от девки простоволосой, от мужскова. Заря восходит, солнце воссияет, у младенца крик унимает, уйди, крик, дрок, нет тебе дела до чистова тела, полети на небо на летучию птицу, Божья Мать Пресвятая Богородица, походи, помоли, успокой, угомони младенца и пошли ему доброва здоровья»[297].

Травницы-знахарки прекрасно разбирались в травах, но основная масса женщин Среднего Поочья лечила домашних «желтенькой кашкой с такими листочками», «беленькой кашкой», а еще крапивой — обычной, глухой и «такой синеватой». Однако при сборе трав неукоснительно соблюдались обряды, читались заговоры и молитвы.

И мужчины, и женщины умели остановить кровь при порезах — заговорами, порошком чертова пальца (древнего головоногого моллюска белемнита). Чтобы рана быстрее зажила, к ней прикладывали паутину или орошали мочой. От ячменя складывали из пальцев фигу и водили вокруг глаза: «Ячмень, ячмень-кукиш, чего себе купишь? Купи топорище, сруби топорище», — а затем делали крестообразное движение вокруг ячменя по солнцу[298]. Если «вступало в спину», больного клали поперек порога и легонько тяпали по спине косырем. Пациент должен спросить: «Что рубишь?» — «Притку»[299]. — «Руби ее больней». Диалог надо повторить до трех раз[300].

Для лечения лихорадки (малярии) хозяйка брала щепотку земли из-под конского черепа, заворачивала ее в тряпочку и вешала больному на крест. Землю надо было носить, пока болезнь не отступит. В селе Березово Рязанской области знающие мыли у черной коровы под хвостом и давали чайную ложку полученной воды от лихорадки. Когда начинался озноб, надо было говорить: «За морями, за долами, там лежит горюч камень, на камне сидит сама Мать Божия»[301].

Домашняя скотина

Любое крестьянское хозяйство (и в Поочье тоже) не может существовать без домашних животных. О лошади обычно заботился мужчина, о корове, овцах, козах, свиньях, птице — женщины. Домашние волхвы защищали животных от колдовства и болезней, магическими методами обеспечивали рост поголовья и «привязывали» животных к дому — не давали им убежать.

Крестьяне верили, что трижды в год скотина и птица обижаются на человека, и тогда происходят несчастья. Для защиты скотины хозяева помещали в углу хлева иконки с изображением святого Власия, покровителя домашних и диких животных. На день покровителей лошадей и прочей скотины Фрола и Лавра (31 августа) пекли хлеб или печенье с отпечатком конского копыта и освящали выпечку в церкви[302].

В селе Борок на день Власия (24 февраля) хозяйки проводили обряд окуривания. Смесь из щепочек из веток можжевельника, березового корня и корня полыни поджигали в специальном горшочке (с ручкой, поддувалом и отверстием в стенке) и кадили — махали вокруг скотины и произносили молитву.

«Мати Божья, Пресвятая Троица! Святы Власе! Спасите и сохраните животину мою от болестей и хворостей, от зверя черного и бурого, ползучего гада, оборота и покосника, от человека злого и лихого, от наговора и глаза, от гнева матушки и батюшки хозяев лесных, матушки и батюшки хозяев полевых, от гнева старших и младших. Мати Божья, Пресвятая Троица! Как дым к небесам, так слово мое твердо. Аминь, Аминь, Аминь»[303].

К нескольким праздникам в Поочье пекли обрядовое печенье «на пользу животинкам». В деревне Ванчур, например, «на Крещение [19 января] пекли коняшек, овечек, фигурки коровок из ржаного пресного теста»[304]. В Касимовском уезде с первого дня Рождества и до Крещения хозяйки каждый день оставляли по две ложки щей или супа, и на второй день Крещения на этой закваске ставили тесто.

Воду для волховских нужд брали на Крещение из любых источников. В Нижегородской губернии по дороге к колодцу при этом тихо читали.

«Идет толпа народа к потоку Божию, они идут впереди, а Пресвятая Богородица идет позади, ангелы святые летят по сторонам. Господи, Господи, сяти, сколь народу по сторонам, а ты, Пресвятая Богородица, сяти, сколь народу у престола Божьего. Свят Дух пойдет по земле, ангелы святые вспорхнув и полетели, несколько душ тоже за ними. Господь Бог, Пресвятая Богородица, ангелы святые, водичку освятите. Мы идем за готовой. Аминь»[305].

На Сороки (22 марта) в Калужском уезде «пекут 40 хлебных катушков различной величины и дают их есть всем животным: лошади и корове по одному, овцам по тройке, свиньям по 15, курам без счета, с тою целью, чтобы означенные животные были производителями такого же числа подобных себе животных»[306].

На Вербное воскресенье (последнее воскресенье перед Пасхой) на Рязанщине выпекали «ярушки», или «овечки», круглые пышки именно для овец — чтобы они дружно ходили домой. В некоторых селах пекли «ярки»[307] и кормили ими овец — чтобы рождались ярки, а не барашки.

^{Коровий обряд. Село Копнино, Чучковский район, Рязанская область, Россия. Фотография, 1970 г.}

^{© Фото. Надежда Адамович и Наталья Серегина}

На Егория Вешнего (6 мая) выпекали фигурки коней с всадниками и коней с одной или двумя головами по разные стороны туловища, иногда даже с уздечкой (села Борок, Красный Холм, Копаново, Терехово и д. Ванчур Шиловского р-на). В Кадомском районе выпекали лепешки из пресного теста с творогом — «копытки», которые скармливали скотине. В Шацком районе насыпали зерно в севальник[308], крошили в него взятые в церкви просвирки и давали скотине — чтобы не было потери.

В Рязанской губернии в курятнике вешали камень или черепок с дыркой, осколок кувшина с горлышком и ручкой — «куриный бог». Считалось, ему «молятся» куры, а в Егорьевском уезде верили, что такой оберег защищает кур от хищных птиц и болезней[309]. В некоторых мещёрских селах считали, что действенным является только куриный бог, найденный женщиной: если его найдет и повесит в курятник мужчина, толку не будет[310].

Если, несмотря на все старания, скотина все-таки заболела, то это «от сглазу», и крестьянки три раза спрыскивали ее водой, спущенной до трех раз с «троицкого веничка» (цветов и веток). На Троицу (седьмое воскресенье после Пасхи) в Рязанском крае в церкви приговаривали: «От лихого глаза хвороба (или худоба), как с буренушки вода»[311].

Разнообразные обряды помогали обеспечить плодовитость скота. Чтобы скотина быстрее огулялась (забеременела), в Калужской губернии, выгоняя корову, хозяйка трижды протирала ее от рогов до пяток рубахой, в которой спала с мужем, а часто рожавшие женщины повсеместно кормили коров и свиней из подола[312].

День отела или ожереба считался крайне важным. В некоторых регионах женщины ухаживали в это время за коровами, мужчины — за лошадьми.

В Нижегородской губернии был записан обряд очищения новотелой коровы.

«Баба в черепок кладет горячие угли и ладону, обнося его вокруг коровы с молитвою: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас! Стоящая с другого бока коровы спрашивает: — Чево, баба, куришь? — Уроки. Кури гораже! и принимает под выменем черепок с куревом. Затем молоко признается годным к употреблению, не поганым»[313].

^{Жители Нижегородской губернии. Фотография Жана Ксавье Рауля из «Альбома народных типов России».}

^{The New York Public Library}

Кульминацией обрядов, связанных с отелом, была ритуальная трапеза с кашей на молоке здоровой коровы и молозиве. В Калужской обл. на стол ставили решето с овсом и горшком с такой кашей и клали в нее деньги. Старшая в семье женщина садилась в передний угол, и ее голову накрывали скатертью. Она зачерпывала кашу ложкой, клала ее обеими руками себе на голову: «Чтобы наша буренушка каждый год телилася, а я у вышки садилася»[314], — клала ложку с кашей на божницу и садилась за стол.

Сначала эту кашу ели женщины, а потом мужчины. Чтобы на следующий год корова отелилась, женщины старались найти в каше деньги. Кому это удавалось, передавал их сидящей «у вышках». Она брала их в рот, чтобы у коровы не болели зубы, и передавала старшему в семье мужчине, чтобы он купил свечку Власию, Флору и Лавру[315].

К первому выгону скота на пастбища (в Поочье — обычно на Егория Вешнего) был приурочен проводительный обряд. В Нижегородской губернии, провожая корову в стадо, хозяйка крошила хлеб в печную золу и подавала на печной заслонке корове: «Как этот заслон каждую ночь на своем месте стоит, так бы и корова наша каждую ночь в нашем дворе стояла»[316].

«Рязанская весна, пахнущая легким ароматом яблоневого сада. Мы с бабой Соней сидим на крылечке.

— От ведь, нонче жа Егорий Теплай… Эх, раньше к ентому дню так готовились. Первый раз скотинку на травы выпущали… Праздник. Всех — и корову, и овечек — в стадо пущать. Вербушкой похлещешь, накажешь, чтоб не дурили, не блудили, а домой шли… А до Егория мамка посылала камешки искать. Только девчонок, слышь-ка, да чтоб робяты не прознали. Вот сколь коров — красенькие камушки, а сколь овцов — беленькие. Вота их в тряпицу завяжить мама, да под вороты схоронить. Проговариваить: “Царь полевик, царица полевица, Царь лесовик, царица лесовица, Царь водяной, царица водяная, Все чурочки, все палочки! Храните мою животинку во поле, во зеленой дубраве от сглазу, от злых людей, от змея ползучего, ведмедя могучего, от волка бегучего”».

«Нивка, нивка, возьми мою силку»

Именно с этими словами в некоторых рязанских селениях старшие женщины в семье перед пахотой тайком выходили на наделы — чтобы ни домочадцы, ни соседи не приметили. Встав на межу, баба трижды кланялась на восход и, встряхивая подол на четыре стороны, проговаривала заветные слова — делилась женской силой с возрождающейся от зимнего обмирания матушкой-землей.

Простые крестьянки (не обязательно знающие) исполняли разнообразные обряды, обеспечивающие плодородие, и читали заговоры на урожай.

«Прихожу к вратам райским, дивам дивлюсь, господу поклонюсь. Господи Всесвяты, Матерь Божия всеблагая. Дайте и мне то же, что в райском саду, так бы все цвело и росло, разрасталось и наливалось. Ангелам на умиление, добрым людям на удивление, на еду, на продажу, на кражу. Дай Господь горсточкой сажать, горочкой собирать»[317].

В Рязанской области говорили так: «У их есть град, у их есть гроза, у их беда идеть, у мене огород. Как масло жирно, так и богата моя гряда. Обойдет стороной беда». В Калужской губернии молились совсем кратко: «Уроди, Господи, о всякую душу, а про жадную душу уроди больше того. Жадная душа вор»[318].

Считалось, что начинать посадку овощей должна самая многодетная в семье, дородная женщина. В Сапожковском районе она приговаривала: «Родись родистая, плодистая, такая как я»[319]. В Ухоловском районе, закончив сажать картофель, тучные женщины присаживались на грядку — чтобы картошка выросла крупной[320].

При посадке капусты рязанские крестьянки повязывали голову белым платком и убирали под него все волосы — чтобы капуста выросла круглой, тугой и белой. Высаживая рассаду, приговаривали: «Не будь тоща, аки моща, а будь пузата, неохватна. Не будь пуста, будь туга, не будь красна, а будь скусна». Закончив посадку, над грядкой трясли подолом: «Дай, Боже, в этот час добрый, чтоб капуста моя принималась и в головки свивалась» — или, задрав юбку, присаживались на грядку голым задом: «Будь качан белым, как моя задница»[321].

Чтобы кочан вырос большим, калужские крестьянки ставили на грядку большой горшок вверх дном, а по окончании работы произносили: «Шмонда, полей нашу капусту!»[322] Капустные грядки женщины обегали «телешом» и произносили заклинание: «Не столько содила, сколько соберу. Не три, а семь, не десять, а тридцать».

«Обчественное служение»

Схема вселенной русского крестьянина представляет собой три вписанных один в другой круга. Центральный — маленький: домашний мир, семья, изба. Точка по центру — это печка. Второй круг — свойский мир села и деревни. Третий — поля и луга, дружественные и обжитые. За пределами третьего круга начинается чуждая реальность: враждебный дремучий лес.

Женщины властвуют в центральном (домашнем) мире. Мужчины, по определению многих исследователей, более задействованы в свойском мире. Однако случается, что женщинам приходится покинуть домашний мир и объединить волховские способности. В качестве пережиточного явления во время календарных праздников проявлялось общественное служение.

Коллективные обрядовые действия сопровождали прежде всего весенние полевые работы. До образования колхозов[323] у каждой семьи был земельный надел, с которого она кормилась, но полевые работы испокон веков были общественным делом. Перед пахотой женщины совершали индивидуальный обряд передачи женской силы земле-матушке. Также повсеместно устраивали молебен, совершаемый на полях приходским причтом, а по его окончании несколько самых дородных парней и девушек катались по полю (Жиздринский уезд Калужской губ.)[324]. Но чаще женщины после молебна катали по полю священника, проводившего обряд: «Уродись, сноп, толстый, как поп»[325].

Пахота и сев в прошлом были исключительно мужским делом. Урожай сильно зависел от погоды, и в случае затяжных дождей и особенно засухи проводили молебны и устраивали крестные ходы, часто в складчину приглашая священника из других сел. Женщины проводили ночные молебны у святых источников, рек, на кладбищах.

Самым простым из нецерковных обрядов вызывания дождя было убийство лягушек и жаб. В Верхнем Поочье это должна была проделать женщина, сев на земноводное голым задом[326]. Считалось также, что от засухи помогает обливание водой. В Калужской земле женщины поливали сначала себя, потом соседок, потом чуть не всю деревню поголовно; воду, которую встречные несли из колодца, выливали на землю, а проходящих в полной одежде купали в реке. В Жиздринском районе это называлось «мокриду делать». Действенным способом считалось также поливание водой могилы самоубийцы, утопленника или человека, почитавшегося при жизни.

В Среднем Поочье сохраняются очень древние представления о связи между петухами и дождем. Если колдунья вырвет одно перо с внутренней стороны крыла живого петуха и произнесет заговор, затяжной дождь прекратится. А если нужно, чтобы дождь пошел ночью, девушка или женщина должна выкупать петуха[327].

В некоторых местах Калужской обл. для вызывания дождя совершали ритуальные похороны. Делали куклу (в советское время брали покупную), нарекали ее Суханидой (Сухатиной, Мокротиной, Мокрушкой и т. д.), клали в гроб и хоронили. Участницы похорон плакали и молились.

«Пресвятая Мать Богородица, у нас все засушило, дай нас Господи дождечку. Дожденки и шли. Уот эта мы харанили — мой возраст. Куклу эта купленную, в ящечку у пасылочнам. И лапатку вазьмет, и зарыем. И плачем усе так. “Господи, дай же ты нам, Господи, дождику, да вы пра нас забыли, мы грешнаи, заступись за нас, за грешных…” А сами ревим так-то, сами причитываим. “Дай же нам, Бог, у нас тут усе пазасохло!”»[328]

Еще в Поочье для вызова дождя «перепахивали реку». Женщины (чаще вдовы) волокли по мелководью соху или плуг или переносили-перетягивали его через реку. Смутные воспоминания о пахоте реки остались в мещёрских селах.

Уборка хлеба — жатва — с древнейших времен была исключительно женским делом. Работа тяжелая, но жали только «замужние женщины, которым помогали девушки и девочки»[329]. До Петра I традиционно жали серпом; царь-реформатор попытался заставить крестьян использовать «косу с грабельками» (гибрид косы и больших грабель). Приспособление довольно громоздкое, и работать им могли только мужчины.

От того, кто и как проведет зажин (начало жатвы), зависело многое. Зажинщицу, или первую жнею, выбирали всем обществом: чтоб была известна благочестивостью и легка на руку (иначе все жницы порежутся): «Ее облик и положительные качества соответствовали качествам повитухи, принимавшей роды у женщин»[330]. С жатвой связан цикл исключительно женских обрядов, в которых они выступали как повитухи: «Работа женщины в поле воспринималась в сознании людей традиционного общества как символическая помощь Матери-земле в вынашивании урожая и в ее родах»[331].

Оказывать помощь земле начинали весной, когда, по крестьянским представлениям, она уже была беременна урожаем и страдала. Обряды защиты продолжались ритуальным обходом полей с хороводами («Где хоровод ходит, там жито родит, а где не бывает, там жито вылегает»[332]) и ритуальной женской трапезой с пирогами и яичницей, остатки которой закапывали в землю.

«Помощницы земли» подкидывали вверх особое печенье в виде лестницы.

Перед жатвой — «родами» — женщины заручались поддержкой дружных братьев-врачевателей святых Космы и Дамиана. День их почитания (14 июля) близок к началу страды. В Поочье эти два святых превратились в матушку Кузьмадемьяну, бабью помощницу и защитницу. Старшая в семье женщина перед выходом в поле в Рязанской Мещёре призывала: «Матушка Кузьмадемьяна, приди, помоги жать». Жницы, сжав по снопу первый день, ели блины и яйца и приговаривали: «Кузьма-Демьяна, приди к нам, сама десята, есть, а потом помогать жать»[333].

Калужские женщины начинали уборку хлеба древним обрядом: до восхода солнца жнея выходила на свою ниву и снимала одежду. Спускала рубаху ниже груди, брала серп в левую руку и приступала к зажину. После трех срезов полностью одевалась, брала серп в правую руку и начинала жать уже правильно[334].

В рязанских селах из первой сжатой ржи вязали жгуты, которые всю жатву носили как пояс. Обвязываясь жгутом, говорили: «Дай, Господи, чтоб ничто не заболело — все сжать». Первый сноп ставили на межу со словами: «Стой, сноп, пока копну не сожнем». В Нижегородской губернии складывать копну начинали со словами: «Снопик — в ночь, мыши — прочь»[335].

Завершение жатвы — дожинки (спожинки) — крестьяне отмечали особо. Как правило, озимые убирали уже к Ильину дню (2 августа) и на последнем поле оставляли несжатым угол «Илье на бороду». Рожь на нем завивали и клали в середину хлеб с солью: «Батюшка Неделящий! Зароди на лето побольше хлебушка!» или «Илья — седая борода! Ходи сюда, сбереги мою силу к яровой жниве»[336]. Иногда вместе с хлебом ставили изготовленные из соломы фигурки коня и бабы. Женщины молились на четыре стороны.

В Рязанской губернии в середине XIX в. такие колосья иногда называли козой или козеликом. Делавшая козу женщина садилась к ней лицом и через голову бросала поданные другими жницами серпы. По тому, как они падали, хозяйки гадали о будущем.

Несжатые колосья оставляли не только в Поочье, но и по всей России. Апогеем дожинок были два обряда. Жница ложилась на землю и каталась по стерне: «Жнивка, жнивка, отдай мою силку». Таким образом переданная земле перед севом женская сила возвращалась к женщине.

Обряд «женитьба серпа» частично сохранился в рязанских селах (описание было сделано в 1920-х гг. в Подмосковье). Серп обматывали пучком колосьев так, чтобы они прилегли к острию («как бы с него стекали»), и концом серпа несколько раз покалывали землю. Другой вариант: на серп наматывали несжатый пучок и вращали, пока он не прижмется к земле, а потом рывком выдергивали колосья с корнями[337].

По окончании жатвы женщины брали большой сноп и надевали его на палку. Самая высокая жница брала ее, поднимала над головой, и все с песнями уходили с поля[338].

Пахота, согласно традиции, дело мужское — но только если она не обрядовая. Опахивание считалось необычайно важным при возникновении эпидемий и эпизоотий. Наиболее раннее описание обряда, как считают, было сделано в 1810 г. Тульской губернии: «В самую полночь, известив наперед, чтоб никто не выходил на улицу, женщины собираются у околицы, и шествие начинается следующим порядком. Впереди идет девка с образом, за ней женщина, верхом на помеле, с распущенными волосами, с обнаженной грудью, в одной рубахе, в исступлении пляшет и кривляется. Далее хор девок, женщины в таком же виде, как и вожатая, с ухватами, кочергами, косами и серпами, поют, хлопают в ладоши и испускают дикие крики, также пляшут и кривляются. Сзади толпа женщин с зажженной лучиной или пуками соломы окружают нагую старуху, обыкновенно вдову, запряженную в соху, коею три раза опахивают деревню. Процессия останавливается перед каждым домом, женщины идут к воротам и, производя ужасный звон в серпы и сковороды, неистово все вдруг кричат и голосом ведут: “Ай! Ай! Секи, руби смерть коровью, ай, ай, вот она! Вот она! Секи, руби, ай, ай!”»[339]

^{Опахивание во время эпидемии холеры. Рязанская область, Россия. Фотография, 1971 г.}

^{© Фото. Надежда Адамович и Наталья Серегина}

Обряд был распространен почти во всех губерниях России, современники отмечали его языческие корни. Чаще всего инициаторами опахивания выступали старухи, иногда обряд проводился по решению общины, в редких случаях — с ведома или по указанию волостного начальства.

Описания середины XIX в. различаются только деталями. Где-то в обряде участвовали только девушки, где-то — девушки и вдовы, где-то — беременные. По сообщению из Мосальского уезда, «нагая беременная женщина в сопровождении женского пола нагого везет на себе соху вкруг селения, где есть скотский падеж»[340].

Время проведения обряда варьировалось: где-то его совершали ночью, где-то — на рассвете. В некоторых селах женщины брали с собой религиозные атрибуты — иконы Спасителя, Божьей Матери, святых Флора и Лавра, особенно почитаемого святого Власия. В некоторых местах использовали животных, черного кота или петуха, которых потом закапывали.

Обряд всегда проводили женщины, и они при этом всегда шумели, звенели, кричали и иногда непристойно ругались. Немногие источники упоминают участие девушек и даже парней (в Орловской и Волынской губ.) или стариков и мужчин (в Орловской губ.) — но это уже деградация обряда[341].

Бабий календарь

Еще один вид общественного служения — женские праздничные обряды, связанные с народно-православным календарем. На Руси существовало несколько календарей, и среди них два церковных. По одному год начинался 1 марта, что соответствует аграрному циклу, по-другому — 1 сентября. В 1492 г. с укреплением церкви и как дань византийской традиции начало нового года закрепили за этой датой[342].

Но в святцах XVI–XVIII вв. как «новое лето»[343] был отмечен день памяти православной «бабьей святой» Евдокии Илиопольской (по народному календарю, «Авдотья Весновка» или «Авдотья Плющиха») — 1 марта[344].

На Плющиху нельзя прясть, ткать и вообще заниматься рукоделием[345], но с этого дня наступало время беления холстов: их раскатывали в полях и присыпали снегом. На Рязанщине девки на выданье старались с утра пораньше набрать снега и, когда он растает, умыться, приговаривая заговор на дородность и здоровье[346].

«“На Евдокею у ворот курочка напьетси, на Егория овечка наестси”, — Марфа Михайловна, или, по-простому, бабушка Марфа, настороженно поглядывает на мой диктофон (“Не любю я енту шарманку”).

Сказать, что односельчане ее сторонились, было бы неверно — да, немного побаивались, остерегались — и все потому, что она была по рангу “добре знающая”, а с такими надо ухо держать востро. Бабушка Марфа знала огромное количество сказок, песен, легенд и прочего, что “люди попрежде знавали”.

— Почему? Ну кочет кажно утро поеть, солнышко будить, а у курицы своя должность: она саму землю оживляить. Вота на Евдокею выходить на двор — найдеть малость воды, значить, пришло время Матушке земле от зимнего обмирания отходить, как бы заново рождаться. Тады она ее будить, сигнал даеть: по-особому квохчит…»

Благовещение (7 апреля)

На Благовещение, считали в народе, солнце играет, как на Пасху. В этот день нельзя разжигать огонь, а «птица гнезда не вьет, девка косы не плетет». Благовещение часто приходится на Великий пост, и тогда дозволяются некоторые послабления в еде, а девушки и женщины в старину водили в этот день благовещенские хороводы.

В селе Петроселье Мосальского уезда Калужской губернии в середине XIX в. накануне Вербного воскресенья и Благовещения женщины и девушки «весну закликали»: разводили на берегу реки костры и водили хороводы.

«Весна! Что ты нам принясла?

Принясла я вам три угодья:

Первое угодьюшко — животинушка в поле,

Другое угодьюшко — с сошкою в поле,

Третье угодье — пчелки на полете,

Да ишшо угодьица — миру на здоровьица»[347].

В книге середины XIX в. «Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба» приведено описание забытого обряда.

«В день Благовещения крестьяне встречают и приветствуют появление весны или выкликание весны, выкликают просо. Это делается следующим образом. Крестьянки всего селения разделяются на две партии, одна становится на одной стороне деревни, другая на противоположной. На одном конце начинают известную песню:

Мы пашню пахали,

Пахали.

На другом продолжают:

Мы просу сеяли,

Сеяли.

На первом:

Мы просу вытопчем,

Вытопчем.

На втором:

А чем же вытопчете,

Вытопчете? и т. д.

По окончании этой песни одна из крестьянок первой толпы переходит в другую и, взяв обещанную в виде выкупа девушку, переводит ее на свою сторону. Отдавшие девушку начинают снова петь: «Мы пашню пахали» и т. д. Эта песня повторяется, пока не надоест крестьянкам, тогда они расходятся по домам. В продолжение Великого поста выкликание весны есть единственное увеселение»[348].

Этнограф Е. Ф. Грушин в конце XIX в. описал хоровод в селе Свинчус Рязанской губернии (здесь тоже звучал вариант песни про просо).

«Молодые бабы и девушки преимущественно (мужчины совсем не участвовали) собирались на гору, становились на две стены эллипсообразной формы, на небольшом расстоянии друг от друга. Сцепившись, рука с рукой, при тихом движении, двигались с места на другое, т. е. первая стена тихим шагом направляется на место второй стены, вторая стена на место первой по направлению эллиптическому. При этом движении первая стена пела 1-й куплет “А мы копань копали” и т. д., а вторая стена в это время также двигалась, но молча. Когда первая стена кончала свой куплет — останавливались на месте другой (менялись местами). В это время начинала другая “А мы цыщу цистили” и т. д. Таким образом, пропевалась вся песня до последнего куплета “А мы возьмем красную”. В это время из первой стены выходит девица и направляется во вторую стену, и ее принимают, как уже невесту. В этом все и состояло вождение хоровода с пением»[349].

Такие хороводы водили по всей Руси, и во всех песнях пелось про просо. В этой игре просматриваются отголоски какого-то очень древнего обряда — но мы не знаем, какого именно.

Светлая (Святая) неделя

На первой неделе после Пасхи одним из любимых развлечений девушек в некоторых местах Поочья был обход домов с поздравлениями и брачными пожеланиями. В Жиздринском уезде Калужской губернии это выглядело так.

«В Бутчинской волости существует оригинальный обычай “лалынкать”. Лалынканье состоит в том, что молодые девушки и девочки-подростки на Святой неделе ходят колядовать по своей деревне. Как только отслужат молебны и вынесут из деревни иконы, девчата собираются вместе, толпою ходят из двора во двор и поют следующую песню:

Вдоль по улице по широконькой,

Там и шли, прошли да лалынышечки,

Да лалынь, лалынь, лалынышечки.

Они шли, прошли, волочилися,

Деревенских собак надразнилися.

Да лалынь, лалынь, надразнилися.

Они шли, прошли к тому двору,

К тому двору к широкому,

К широкому, к богатому,

Да лалынь, лалынь, к богатому.

Уж и чей это двор?

Чей богатый двор?

Столбы точеные, позолоченные,

Щеколдочка что рыбий зубок,

Подворотенка серебряная.

Да лалынь, лалынь, серебряная.

Ты хозяин, Герасеюшка!

Выходи на свой на широкий двор.

Да лалынь, лалынь, на широкий двор.

Собирай хмелек по тычиночкам.

Да лалынь, лалынь, по тычиночкам.

Ужи этот-то хмелек тебе надобен,

Тебе пиво варить, сына женить.

Да лалынь, лалынь, сына женить.

Выслушав колядование, хозяева выносят лалынщикам десяток яиц, кусок сала и пирога. После колядования девушки отправляются в поле, жарят там яичницу и сало, поют песни, водят хороводы»[350].

Красная горка

Происхождение названия первого воскресенья после Пасхи точно неизвестно, но есть несколько версий.

Первая (и самая популярная) связывает слово «красная» с красотой. К середине весны уже пригревает солнышко, горки освобождаются от снега и покрываются первой молодой травой — становятся красивыми. В древние времена на горку выходили встречать весеннее солнце или устраивали на них капища, посвященные солнечному божеству.

По другой версии, девушки в это время вступали в пору зрелости. В старину считалось, что они наполняются особой женской силой, которая символически проявляется в виде месячных. Согласно словарю Даля, слово «краска» ассоциируется в том числе и с женским «очищением», что придает празднику дополнительный символический смысл[351].

Красную горку можно рассматривать как время, когда земля готова к зачатию, и этот период издревле считался временем свадеб. Повсеместно творилось некое женское таинство, ошибочно принимаемое за простое развлечение, — девушки водили карагоды (хороводы).

Обряд «гоньба утушки» в рязанском селе Ерахтур описал филолог-славист Е. Ф. Будде (1859–1929).

^{Песня. Лубок, 1892 г.}

^{Staatliche Museen zu Berlin / Museum Europäischer Kulturen (по лицензии CC BY-SA 4.0)}

«По улицам села торжественно, чинно и важно идут шеренгами, взявшись за руки, молодые бабы и девки; на ходу они играют протяжные песни и проходят по селу из конца в конец, возвращаясь таким же образом назад. Все они одеты в праздничных костюмах, в сарафанах самых ярких цветов, с бусами и лентами на шеях; на головах, большею частью, платки — “шали”, кое у кого — повойники (у баб). Торжественность этой процессии настолько бросается в глаза, что никак нельзя подумать, что это делается для забавы: это какой-то священный обряд, при совершении которого участвующие люди крайне сосредоточенны, поют очень стройно, без взвизгиваний, мерным кадансом и проходят даже с опущенными глазами»[352].

В Тульской губернии девушки на Красную горку вставали на рассвете в круг и брались за руки. Одна из девушек выходила в центр и, как только солнце показывалось над горизонтом, начинала произносить заклятие.

«Здравствуй, красное солнышко! Празднуй, ясное ведрышко! Из-за гор-горы выкатайся, на светел мир воздивуйся, по траве-мураве, по цветикам по лазоревым, подснежникам лучами-очами пробегай, сердце девичье лаской согревай, добрым молодцам в душу загляни, дух из души вынь, в ключ живой воды закинь. От этого ключа ключи в руках у красной девицы, зорьки-заряницы. Зоренька-ясынька гуляла, ключи потеряла. Я, девушка (имярек), путем-дорожкой прошла, золот ключ нашла. Кого хочу — того люблю, кого сама знаю — тому и душу замыкаю. Замыкаю я им, тем золотым ключом, добраго молодца (имярек) на многие годы, на долгая весны, на веки веченские заклятьем тайным нерушимым. Аминь!»[353]

В Калужской губернии девушки «грели весну»: помогали ей поскорее прийти на землю. Рано утром делали соломенное чучело, устанавливали его на горке на длинном шесте, а вечером сжигали под песни и пляски[354]. В Рязанской губернии во время разлива воды (на Красную горку) молодые бабы выходили на высокий яр и пели в сторону реки:

Авте! Авте!

Вода полая разливается!

Авте! Авте!

Отец с Машей набивается![355]

Также в Рязанской губернии девушки лепили из глины фигурки двуногих быков, втыкали в них гусиные перья, поджигали, бросали в Оку и пели:

Алга! Алга!

На горе-горе

Трава шелковая![356]

Бабы «в поре» совершали на рассвете кормление реки: выходили на обрыв, опускали в воду хлеб (иногда кашу) и заговаривали:

Мердино, тахтаро кельдямо,

Кельдямо урина заряна…

Уиха, уиха, цаката куриха…

Кар, кар — куренята пад!

Урбус, урбус — урянус…[357]

^{Жительница Тульской губернии в традиционном костюме. 1842 г. Иллюстрация Ф. Г. Солнцева из книги «Одежды Русского государства».}

^{The New York Public Library}

На Красную горку принято общаться с предками. В конце XIX в. в городе Спасск-Рязанском девушки и женщины надевали траурные платья и шли на кладбище к родителям, там причитали и вспоминали, как жили покойные, а по возвращении в город переодевались в праздничное и отправлялись водить хороводы[358].

День жен-мироносиц

Третье воскресенье после Пасхи в православной традиции посвящено женщинам, которые первыми пришли к гробу Иисуса Христа после его воскресения, — женам-мироносицам. Русские крестьяне считали этот день именинами всех женщин и часто называли Бабьей неделей, которая также имеет множество местных названий.

На День жен-мироносиц в храмы приходили женщины всех возрастов. Каждая после обедни христосовалась со священником и дарила ему яйцо[359], на чем христианская часть праздника заканчивалась. Замужние отправлялись на берег озера или реки или в отдельную избу, и каждая несла с собой что-нибудь на стол (называлось «ссыпки»): пироги, сметану, сыр, творог, яйца для яичницы, крупу для каши, напитки. Вход мужчинам, старухам, девушкам был запрещен, а молодух допускали по специальному приглашению. Перед началом застолья на божницу ставили миску с кашей — подношение Божьей Матери и женам-мироносицам[360].

В некоторых местах на «бабий праздник» совершали кумление (от слова «кум»). В Орловской губернии «с утра бабы и девки забираются в ближний лесок, или даже хотя бы на такое место, где завязались кусты ракиток, с обрядовыми приношениями в руках, карманах или за пазухой — парой сырых яиц и парой печеных и крашеных»[361].

«Идут с песнями. По приходе, смолкают, ввиду наступления торжественного священного обряда христосованья и кумовства. Каждая сняла с шеи крест и повесила на дерево; к нему подошла другая, перекрестилась, поцеловала его и обменяла на свой крест, с владелицей его потом поцеловалась, покумилась — стали считаться и зваться “кумами”, “кумушками” вплоть до Духова дня — нового женского праздника (на этот раз исключительно девичьего)»[362].

Семик

На Троицкой неделе праздновался на Руси особый праздник — Семик. Свое название он получил потому, что его празднование приходилось на седьмой четверг после Пасхи.

Церковью в этот день было установлено поминовение всех заложенных покойников (колдунов, утонувших и умерших неестественной смертью).

На их могилы единственный раз в году приносили ритуальную пищу, служили по кладбищам вселенскую панихиду. И вместе с тем Семик был девичьим (а раньше — и женским) праздником. Наиглавнейшим обрядом было кумление и завивание березки. Завивать березку ходили девушки, а в некоторых местах и молодые женщины. Собравшись большой группой, они шли в ближайший лес. В челобитной нижегородских попов (1636 г.) этот праздник описывается так:

«Да в седмыи ж гсдрь четверток по Пасце собираются жены и девицы под древа, под березы, и приносят, яко жертвы, пироги и каши и яичницы, и поклонясь березам, и оучнут походя песни сатанинския приплетывая пети и дланми плескати, и всяко бесяся, седчи, поядят те приносы; и востав от яди, кояждо их поимутся две-две, и пришед к той березе, и зовьют тоя березы ветви в колца и скозе те колца творят целование, и от того целования беззаконнаго зовутся кумами и разходятся, а на праздник Сшествия Стаго Дха паки сходятся тем же обычаем; тако ж песни сатанинския с плескою поют и тако, поедчи приносы, паки целование творят в тех же колцех, и поломав тоя березы ветви вершее, промеж кои целовались, и свив ветки, полагают их на главах своих и сносят на воду. И теми гсдрь затеи бесовскими не токмо от простых людей неоуков повыкли делати, но и честных людей жены и дети и от поповскаго чину наоучил враг противлятись Богу и праздником Христовым»[363].

В Рязанской губернии в 30-е гг. XIX в. характер праздника не изменился.

Девушки несколько раз проходили «карагодом» по селу, а затем шли «за околицу к заранее выбранной березке. Тут они становились вокруг березы, сцепившись, рука с рукой, образовав неразрывное кольцо. Тихим шагом ходили они вокруг березы и хором пели песню:

Завивайся, березка,

Будь наша березка весела…

Юнашева ладу — весела-весела.

Обойдя березку три раза, девушки приступали к древнему обряду, ради которого, собственно, и проводился праздник: кумлению. Разбившись на пары, они обменивались через небольшой венок из ржи куриными яйцами, трижды целовались и объявляли себя «сестрицами». И так это у них оставалось чуть не до гроба». Завершался обряд кумления совместной трапезой, после чего девушки срывали с березы веточки, плели венки и, надев их на голову, вновь с песнями ходили по селу. Вечером «на лугу разжигался костер, и девушки сообща варили молочную кашу»[364].

^{Семик. Село Свинчус, Касимовский уезд, Рязанская губерния. Рисунок Е. Ф. Грушина, 1898 г. Предмет из коллекции МУК «Музейный историко-культурный комплекс» муниципального образования — Шиловский муниципальный район Рязанской области (Научный архив 47)}

Отправляясь завивать венки, «девки наряжаются в разное, иногда и мужское платье, ходят в лес с песнями и другими забавами и там, завязав на березах венки, оставляют их до Троицына дня[365].

Курдыш и Курдышиха

В некоторых мещёрских селах на Семик (Зеленые святки, за три дня до Троицы) две девицы наряжались кавалером (Курдышом) и девицей (Курдышихой). Они с песнями, сопровождаемые девушками и примкнувшими к ним парнями, ходили по улицам села и пели:

Браженька молодая,

Кому тебя, браженька, пити,

Кому тебя разливати?

Ходила по садочку я гуляла,

Рвала грибы, ягоды я брусничку,

Наколола ноженьку на дремучку,

Болит, болит ноженька, да не больно,

Любил меня миленький, да недолго[366].

В Нижегородской губернии обход дворов на Семик назывался семичание. Девушки во время обхода несли украшенное деревце — чаще всего березу, — которое называлось Семик. Цель обхода — сбор угощений для общей трапезы. В некоторых уездах встречаются и антропоморфные изображения Семика: в Выксе Семик делали из соломы или тряпок. В Васильском уезде делали Семик и Самичиху, «т. е. чучелу мужчины в красной рубахе и плисовых шароварах и чучелу женщины в сарафане». Их оставляли на ночь в поле, а на следующий день возвращались, интересуясь: «Как вы ночку провели, молодица с молодцом?»[367] Часто Семика изображала девушка, переодетая в мужской костюм, при этом остальные девушки одеты в лучшие праздничные наряды. Иногда девушки рядились в пару — Семика и Семичиху. Процессия обходила все селение, собирая еду на общую трапезу, требуя при этом: «Семичихе — молока, Семику — яичко!»

Троица (Пятидесятница)

Пятидесятый день по Пасхе — Троицу — по крайней мере с XV в. отмечали с размахом. В народе ее считали «бабьим праздником», на который мужскую часть общества только приглашали. На большей части Руси Троицу называли «Матушка Троица» и часто совмещали с образом Богородицы[368].

Помещения и дворы на Троицу украшали зеленью, особенно березками: полы и двор укрывали травой и цветами, церкви и дома убирали березовыми ветками. В летописных записях за 1432 г. говорится о «неистовых плясках», устраиваемых около берез[369]. Одним из обязательных условий была постройка для девушек качелей-релей (но развлечение осуждалось, как слишком эротическое).

В Данковском уезде Рязанской губернии молодые женщины и девушки в мужской одежде или в одних рубашках, распустив волосы, уходили в поле, где пели, плясали, водили хороводы, а после возвращения нападали на встречных мужчин и стегали их плетьми[370].

Троицкий цикл праздников завершало Петрово заговенье — Петровский пост, начинавшийся в первое воскресенье после Троицы.

Строма-Кострома

К Петровскому заговенью на Нижегородчине приурочен обряд похорон Костромы (Стромы). Инициатива проведения и главные роли в обряде принадлежали женщинам, хотя принимать участие в нем, по крайней мере с XIX века, могли и мужчины, и дети. В селе Шутилово Первомайского района обряд разыгрывался до последнего времени. Суть обряда заключается в смерти и похоронах Костромы. В Нижегородских селах Кострома чаще всего представлена в женском облике, хотя есть представления о Костроме как о мужском персонаже. Кострома — это специально изготовленная кукла в человеческий рост, обряженная в женский наряд. По рассказам жителей села Шутилово, в 20–30-е гг. XX в. обряд разыгрывался здесь в течение шести дней, причем большую часть времени, от вторника до воскресенья, чучело изображало живую Кострому, что, должно быть, имело когда-то существенное значение в общем смысле обряда[371]. В воскресенье Строма умирала, и ее с причитаниями и плачами несли хоронить в поле. Там чучело раздирали, солому разбрасывали, а сразу по возвращении на улице, у дома, где изготовляли Кострому, начинались общие поминки — обычное деревенское гулянье с закуской, песнями и пляской. В некоторых местах покойницу Кострому бросали в речку. Подобным образом поступали с Костромой и в Муроме. Только там в похоронах принимали участие и парни, и девушки[372].

^{Похороны Костромы. Муром. Иллюстрация из «Вестника археологии и истории» (1911. Вып. 20). Санкт-Петербург, 1911}

Похороны кукушки

На Верхней Оке (в Калужской, Орловской, Тульской, Курской областях) проводился обряд «похороны кукушки». Чаще всего на Вознесение (40-й день после Пасхи), Троицу, Духов день (на следующий день после Троицы), изредка — на Николу (22 мая) или Петровки (12 июля). Обряд проводился исключительно женщинами, однако девушки играли в нем особую роль[373].

«Кукушку», небольшую антропоморфную куклу, символ весны и пробуждения природы, делали из тряпок, соломы, травы, березовых веток. Кукушку наряжали в специально сшитую одежду, украшали лентами, стеклянными бусами и монетами, а иногда даже превращали в невесту[374].

Как писала известный советский этнограф Т. А. Бернштам, «в Калужской губ. в одежде кукушки обязательно присутствует красный цвет — красные сарафан и платок, травку или корень “пеленали” в красный лоскут, траву украшали красными лентами, пестрые лоскутки всегда содержали красный цвет, из травы “кукушкины слезки” сплетали венок и перевязывали его красной лентой»[375].

Каждая участница приносила ткань, и все вместе мастерили одежду для куклы. Готовую кукушку клали в гроб или коробку из-под конфет, и похоронная процессия отправлялась по деревне. Одни участницы голосили, оплакивая «покойную», другие пели и плясали. По пути девушки собирали с каждого жителя яичко или деньги на совместную трапезу.

Кукушку хоронили в тайном месте (в лесу, в поле, на кладбище; где-то закапывали в землю, где-то просто прятали). Никто не должен был узнать, где кукла, особенно парни. Они же старались найти кукушку и разорить. После «похорон» участницы обряда кумились и накрывали стол, на котором обязательным блюдом была яичница.

Через некоторое время девушки шли на могилу кукушки, там раскумливались и возвращались в деревню, иногда забрав с собой куклу[376].

Птичьи проводы

В русской календарной обрядности встречаются ритуальные проводы и других орнитоморфных существ. На юге Нижегородского края существовал особый обряд, посвященный соловью и зафиксированный только в трех селах: Новомихайловка (Лукояновский р-н), Мадаево и Ризоватово (Починковский р-н). Территория распространения обряда компактна и вытянута вдоль реки Алатырь с запада на восток (села находятся на расстоянии 8–10 километров одно от другого).

Женщины и девушки изготавливали из свежей зелени (травы, веток, лопухов) и соломы куколку-«соловушку», носили ее по селу, водили хороводы, а вечером устраивали «проводы».

В Мадаеве основой для куклы были две связанные крестом палки: длинная вертикальная изображала туловище, короткая горизонтальная — руки. Вертикальную палку обматывали соломой, травой и лопухами, а затем держали соловушку за «руки» во время шествия по селу. В Новомихайловке использовали только одну длинную палку — без «рук» и носили ее, держась за нижний конец.

В 1965 г. рассказывали, что на соловушку надевали платье. В 1982 г. сельчане об одежде уже не упомянули. В последние годы в Новомихайловке к длинной палке прикрепляли вырезанную из бересты птицу.

В Ризоватове соловушку изготавливали из соломы в виде человека. На «голову» надевали венок (или несколько) — атрибут невесты. Соловушку могли воспринимать существом женского или мужского пола, но венок надевался всегда.

В Новомихайловке и Мадаеве всей деревней делали одного соловушку; в Ризоватове изготавливали двух. Женщины и девушки разгуливали с соловушкой по селу, но специальных обрядовых песен не было — исполняли лирические песни и припевки о соловье.

В Новомихайловке и Мадаеве соловушку вечером несли в ржаное поле и там «трепали»: разрывали и разбрасывали. В Новомихайловке при этом пели:

Сохнет, вянет во полюшке травка,

Умирает травка без дождя.

Был у Машеньки садик зеленый,

Сад зеленый,

И тот начал садик подсыхать…

Был-то у Машеньки в саду соловушка…

И то начал соловушка Машу спокидать…

Проводы соловушки символизировали окончание весны: соловей отпел, и весна закончилась.

В Нижегородском крае, но севернее существовал обряд «похороны воробья», известный только в двух селах Большая Аря (Лукояновский район) и Шарапово (Шатковский район).

Обряд проводился на русальной неделе (сразу после Троицы). В Шарапово — во вторник, через день после Троицы. Когда-то в обряде участвовали только женщины, но в последние годы к ним стали примыкать все жители села. «Воробья-покойника» с песнями, прибаутками и притворным плачем носили по селу, останавливаясь у каждого дома и прося подаяния на «поминки», которые устраивали вечером.

В Большой Аре «хоронили воробья» в понедельник, в Духов день, а иногда продолжали и во вторник. Здесь использовали настоящую птицу: искали дохлого воробья, цыпленка или галку. Если не находили, ловили живую и убивали. Трупик клали в коробочку, которую одна из женщин вешала на полотенце через плечо. Все шли вдоль деревни «по порядку». Обычно организатором и носителем «воробья» была одна и та же женщина.

Как на любых шуточных похоронах, участники причитали, веселились и пели песни. Иногда появлялись ряженые. На «поминки» подавали по паре яиц, пироги, хмельные напитки, и все собранное складывали в корзину.

Иногда процессия отправлялась в соседние села, а вечером воробья просто выбрасывали — например, в крапиву[377].

Проводы русалки

Неделя после Троицы называется Всесвятской, Гряной, Русальской. Последнее название предположительно связано с древнеславянскими русалиями — ритуалами поминания мертвых.

Ключевым событием обряда проводов русалки было шествие за ней жителей в необычных нарядах. В русалок обряжался кто-нибудь молодой (женщина, девушка, мужчина) или разнополая пара, но это могло быть и чучело. Участники процессии шумели, стучали печными заслонками и косами. Женщины то причитали, то пели плясовые и смеялись.

В 1860-е гг. в селе Кузьминском Рязанского уезда провожать русалку начинали с утра. «Все молодое женское поколение» в лучших нарядах до вечера играло, водило хороводы и плясало, а потом начинали делать чучело русалки. Его несли впереди шествия «избранные женщины», за которыми прочие жители шли с песнями и плясками. Процессия отправлялась далеко в поле, к заранее разожженному большому костру. Русалку бросали в костер, через который начинала скакать молодежь[378]. Перепрыгнул через пламя — обезопасил себя от болезней, злых духов и колдунов[379].

В 1960–1980-е гг. в селе Тимошкино Шиловского района «провожали чамку», что считалось праздником доярок. После вечерней дойки делали чучело из травы или тряпочек, несли в рожь и там сжигали. Существовал и второй вариант чамки: руки выбранной девушки или молодой женщины связывали поднятыми вверх как основу для головы куклы.

«Вечерняя сельская улица. В большой — почти гоголевской — луже лежит огромная свинья, под забором копошатся куры. И вдруг идиллия разрушается: чумазые пацанята несутся по улице с криками:

— Чамка! Чамка! Чамку ведут!

Немного отстав от пацанят, по улице движется процессия. Впереди то ли чучело, то ли кукла выше человеческого роста — “шахвера”, как говорили здесь о таких встарь. Тряпичное благодушное лицо, цветастый платок; широкая кофта; огромные груди колыхаются при каждом шаге; лоскутная юбка до земли.

Чуть поотстали три женщины. Их костюмы сшиты из разноцветных лоскутков, лица закрыты травой. В руках — печные заслонки, по которым они самозабвенно лупят ложками, приплясывая и кружась. Дальше в беспорядке двигаются ряженые. Каких только кудес здесь нет: старинные, еще бабкины наряды; юбки и кофты с нашитыми бантиками и пивными пробками; рубаха, украшенная накладками и бляшками от конской сбруи. Несколько женщин — в залатанных пиджаках и расстегнутых штанах: переодеты мужиками. На головах — шляпы и кепки, под которые убраны волосы. Для пущей убедительности сажей нарисованы усы и бороды.

“Мужики” шныряют среди ряженых, задирают юбки, лапают и орут что-то веселое и явно неприличное, однако что именно, понять невозможно. В руках у ряженых ‘нструмент’: у кого коса, у кого печная заслонка, у кого ухват. И все стучат, гремят, кричат…»

Пройдя по селу, процессия отправлялась в рожь: чамку катали по полю, а затем разоблачали. Праздник завершался на берегу реки, где сообща варили кашу.

В селе Константиново Шиловского района ряженые ходили по селу, выпрашивая в каждом доме угощения на общее застолье[380].

В праздничных обходах часто принимали участие парни и мужчины, но инициатива и главенствующая роль всегда принадлежала женщинам.

Рождество Иоанна Предтечи (Иван Купала; 7 июля)

По мнению большинства наших современников, это древний и самый языческий праздник. Купала, Купатель — русское прозвище Иоанна Предтечи, Крестителя, погрузившего в воды Иордана Иисуса Христа.

В XVII в. летописец включил Иоанна Предтечу в языческий пантеон как идола Ивана Купалу[381], а живописания непременных в этот день вольностей, скорее всего, родились в умах кабинетных исследователей XIX в. Священнослужители называли музыку, громкие крики, песни, вихляние телом, пляски и рукоплескания «низким отступничеством от Бога» и «сатанинским беспутством».

Вместе с тем «Рождество честнаго и славнаго Пророка и Предтечи Крестителя Господня Иоанна, отселе начинается лето»[382], и с этого дня можно собирать травы для различных нужд. Поэтому в Нижегородской и Рязанской губерниях праздник называли Иван Травник (Травной).

«В тот святой день Рождества великого Иоанна Предтечи выходят волхвы-мужи и жены-чародейки на луга и болота, в степи и дубравы, ища смертной травы и отравного приворотного зелья на пагубу людям и скоту; тогда же копают дикие коренья, чтобы приворожить и свести с ума мужчин. Все это делают в день Предтечи с заклинаниями сатанинскими по дьявольскому наущению»[383].

^{Праздник Купалы. Иллюстрация В. Пассека из книги «Виды и приложения к очеркам России». Нью-Йоркская публичная библиотека, США, 1840 г.}

^{The New York Public Library}

По распространенному поверью, в ночь на Купалу расцветает папоротник, а в дремучем лесу можно найти разрыв-траву и спрыг-траву, и попытки их отыскать отодвигают на второй план сбор в эту ночь трав и росы знающими.

В документе XVII в. читаем: «Да на праздник же гсдрь Рожества Хсва и Иванна Прдтчи по селам и по деревням кладут огни по полям и чрез всю нощь и до самого солнечнаго возхода играют и чрез те огни скачют жонки и девки, и тако творят от Рожества Иванна Прдчи и до Петрова дни»[384].

Обратите внимание: «…чрез те огни скачют жонки и девки»!

Покров день (14 октября)

Русские крестьяне считали, что Покров (праздник Покрова Пресвятой Богородицы) землю снегом либо листом укроет. Накануне молодые женщины сжигали в овинах старые соломенные постели («от недоброго глаза»), а старухи — лапти («чтобы прибавить себе ходу на зиму»).

В Рязанской губернии девушки начинали готовиться к Покрову за несколько дней: собирали по домам пшено, говядину, муку, яйца; в заранее подготовленную избу приносили петуха или курицу. В первый день Покрова девушки распускали волосы, надевали праздничную одежду и черные мужские шляпы и, взявшись за руки, со старинными протяжными песнями шли по селу. Встретив кто-нибудь из старших, снимали шляпы и кланялись.

Прогулявшись несколько раз из конца в конец села, девушки отправлялись в посиделочный дом, и к ним «на веселье» приходили парни (скорее всего, их появление на девичьих ссыпках — это вольности нового времени)[385].

С Покрова дня начинали играть свадьбы: Покров и Параскева Пятница (10 ноября) считались покровителями брачных союзов, поэтому женитьба в эти дни предвещала долгую и счастливую семейную жизнь.

Кузьминки осенние (14 ноября)

На значительной части Руси женщины и девушки обращались за помощью к «святой Кузьмадемьяне» — святым бессребреникам Косме и Дамиану (Кузьме и Демьяну), дни памяти которых называются Кузьминками.

«Баба Полина сидит на полешке с большим ножом в руке, перед ней огромная корзина грибов. Она собирается устроить переборку.

— Кузьмадемьяна, сама девята! Прийди ко мне пособи, — торжественно произносит баба Полина. Увидев мою заинтересованность, она поясняет:

— Есть така свята — Кузьмадемьяна. Родилась она в семье богатой. Родители токмо о деньгах и говорили, никому не помогали. Просит нищий хлебца кусочек или копеечку — никогда не подадут. А Кузьмадемьяна с малолетства жалостливая была и всем помогала.

Родители, братья и сестры ругают ее, наказывают, а она все равно: увидит нищего — сунет денежку или там еды. Увидит кто работает тяжело, бегом туда — помогать. Вот когда повзрослела, стали родители ей жениха присматривать. И нашли — страшного, жадного, богатого… Плакала-молила Кузьмадемьяна, чтоб не отдавали ее этому, да родители непреклонны. День свадьбы назначили.

Накануне ночью Кузьмадемьяна переоделась в мужску одежку и сбегла. Ходила по свету, в работники нанималась, а тама закон был: квартиру снимать только вдвоем. Вот она и сказала, будто их два брата близнецов: Кузьма и Демьян.

Прийдет власть с проверкой: “Ты кто?” — “Я Кузьма”. — “А брат где?” — “Да тама возится, сейчас позову”. Выскочит в сени — и заходит: “Вот он я, Демьян”.

Так и жила, никакой работы не чуралась, а работала за двоих — ведь все думали, что это два брата… И тут сподобила ее Божья Матушка людей и зверей лечить. И так хорошо она лечила — где травами, где наговорами, что слух о братьях-врачах Кузьме и Демьяне прошел по всему царству.

Вот так и жила она, а когда преставилась, Господь ввел ее в райску обитель… Оттуда она людям помогаит… Так что, как работать садишьси — так сразу говори: “Матушка Кузьмадемьяна, сама девята! Прийди, пособи”. А почему девята? Так у Божьей матери девять помощниц, вот Кузьмадемьяна — девята…»

Девичий праздник Кузьминки отмечали повсюду. Заневестившаяся девушка в этот день принимала на себя роль хозяйки: готовила еду и всех угощала. Главным блюдом была куриная лапша. Вечером (иногда в течение трех дней) девушки устраивали «кузьминскую вечеринку», на которую собирали еду со всей деревни.

В селе Занино-Починки Шиловского района до относительно недавнего времени сохранялся обычай обхода дворов: для сбора «ссыпки» одна девушка наряжалась женихом, другая — невестой, третья несла мешок. Подойдя к любому дому, они просили разрешения «поиграть песни» и аккомпанировали себе на гребне — за это им давали пшено[386].

Смутные воспоминания об обходах села ряжеными сохранились в селе Борок. По рассказам Н. И. Кирсановой, в конце XIX в. девушки ходили «со свадьбой».

«Одну нарядють Кузьмодемьяном, в мужичье все, усы сажей накрасят — и ходили по селу. Невеста у него — тоже девку наладят. Подойдут к хозяевам, попоют, попляшут. А они: “А ничего не дадим — жаних цулуваться не могеть!” Ну, они и целуются — а хозяйка считает. Если больше двенадцати насчитает — курей много будет. Тогда хорошо одаривали… А цулуваться взаправду надо было»[387].

Рождество Христово (7 января)

Праздник Рождества Христова открывал двухнедельные зимние Святки. Рождественский сочельник во многих местах Поочья называли колядой. Ряженые повсеместно колядовали (ходили по дворам с обрядовыми песнями — колядками), но особенностью Рязанской земли был обход селений самой бабкой Колядой.

«Коляда? Ну одна из Матушек… Добре хорошая пряха. Пряжество у ей особливое, конечно не тако, как у Матушки Божьей, но тоже сильно-сильное: кому даст клубок, тот яму путь к счастью кажить… Она перед Рождеством ходит по домам, смотрит, как девочки матерям помогали, пряли ли, клубки мотали ли… Если слушались и были работящими — хвалила, а если ленились и непослушные, то лупила палкой, а то и вовсе могла забрать с собой… Вот эдак-то она только один вечер в году ходила, а так все остальное время у ворот на тот свет сидела, пряла да ткала да души умерших направляла, кому в рай, кому в ад…»

Бабьи каши (8 января)

Следующий за Рождеством Христовым день в народе назвали «Бабьи каши»: в церковь шли помолиться перед иконой «Помощница в родах», а недавно родившие отправлялись с детьми к повитухе. Она ставила на стол кашу, все клали в горшок деньги — подарок за помощь в прошедших родах и за возможную помощь в будущих. Повитуху благодарили, принимали ее пожелания здоровья и напутствия для детей: «Расти отцу на украшение, матери на утешение, а всему миру на честь-хвалу, на прославление»[389].

Посиделки на Бабьи каши, судя по всему, и были теми самыми знаменитыми рожаничными трапезами, против которых так яро выступала православная церковь: «Аще кто крестить вторую трапезу, роду и рожаницам, тропарем святые Богородица и тои (и то) есть и пиет, да боудеть проклят»[390]. На исповеди священники спрашивали женщин: «Или каши варила во хве ржстве?»[391] — и понятно, что не простая каша имелась в виду, а обрядовая, на «собрании рожаниц».

В Московской синодальной рукописи XIV в. роженица упомянута как «первый идол»: «Первый идол рожанице. О них великий пророк Исаия велегласно вопиет: о горе ставящим трапезоу рожаницам»[392].

Со временем образ роженицы слился в народе с образом Богородицы.

Старый Новый год (13 января)

До календарной реформы 1917 г. это был Васильев вечер, или Таусень (Авсень). В этот день ряженые ходили по домам с ритуальными песнями, а девушки и женщины гадали.

«Бабий календарь», который мы начали на первой проталине на Евдокию Плющиху и закончили гаданиями на Старый Новый год, — это сборник женской силы и солидарности. Через ритуалы женщина общалась с предками, задабривала духов воды и леса, обращалась к высшим силам и самой Богородице — реализовывала сакральную миссию посредницы между мирами. Праздники были временем укрепления «бабьего сообщества»: совместные трапезы-ссыпчины, кумления, обход дворов, ритуальные «похороны» сплачивали женщин, превращали их в мощную и закрытую корпорацию.

^{Жители Орловской губернии в традиционных костюмах. Фотография Жана Ксавье Рауля из «Альбома народных типов России».}

^{The New York Public Library}

В кругу своих передавались обряды, песни, заговоры, знания о жизни и природе, о боли и радости, о рождении и смерти. «Бабий календарь» не просто дополняет церковный или сельскохозяйственный цикл — в этой самостоятельной системе женщина является главной действующей силой, жрицей, хранительницей гармонии мира.