В народе считается, что люди с особыми способностями могут причинить вред: навести порчу и спровоцировать болезнь, неудачи в делах или отношениях, даже смерть. Почему-то кажется, что жизнь таких людей направлена на причинение вреда окружающим, особенно чужому здоровью.
Есть мнение, что навести порчу можно через:
• сглаз;
• заговоренные бытовые предметы;
• заговоренные сыпучие вещества (уголь, землю, соль, злаковые и бобовые культуры, продукты);
• заговоренную воду;
• порчу, пущенную по ветру;
• части тела (волосы, ногти, кровь);
• личные вещи объекта порчи (одежду);
• фотографии;
• следы («вынимание следа»);
• прикосновение.
Сглаз (дурной глаз) подразумевает, что порча наводится посредством взгляда или мыслей. В представлении русского населения Поочья сглаз проявляется вскоре после контакта: внезапно начинают гореть щеки, возникают сонливость, слабость, озноб. В тяжелых случаях можно даже потерять сознание. Считается, что объектом сглаза могут быть не только люди, но и животные, растения, какое-либо дело.
«Полька Дурнова страсть как глазлива была. У ей глаза разны были, косые. И вот как этими своими косырями поглядает, скажем, на дите — все. Кричит ребенок, заливается — точно режут его. Святой водой умоешь — вроде успокоилси. Иль идешь куды — Польку стренешь, сразу можно взвертаться. Все одно ничего не получитси.
Женский головной убор Калужской губернии. 1845 г. Иллюстрация Ф. Г. Солнцева из книги «Одежды Русского государства».
The New York Public Library
Вот, скажем, в прошлом годе грибов было обапол [кругом]. Все обносились. Мои [дочка с мужем] приехали — пойдем грибов наберем. Вот тока вышли — черт Польку несеть.
“Што, Олюшка, — говорит, — за грибами? Правильно, правильно: грибов ноне много”. И пошла… И што думашь? Цельный день ходили по лесу — и пришли с пустыми кошелками».
Способность к сглазу (непреднамеренное вредительство) не считалась грехом, не каралась социальными установлениями и даже не препятствовала хорошим отношениям с соседями. В Поочье (как и в других регионах) обладателями «дурного глаза» прежде всего считались люди с физическими недостатками — слепые, хромые, одноногие, однорукие, одноглазые, а также с особенностями внешности — черноглазые, рыжие.
Настоящая порча, в отличие от сглаза, часто ощущается как нечто чужеродное, внедренное в тело. В рязанских селах рассказывали о волхве, способной подсадить беса в стакан с вином или чаем.
«Одна наша задурила аль что — только решила известь мужа свово — ага, пил он вусмерть, а как напьется — гонял по всей деревне и ее, и ребятишек. От баба ента пошла к волхве. “Так, мол, и так, хочу, чтоб ты сделала на Антона”. — “Ладно, принеси мене водку аль вина”. Та принесла.
Вот наговорила, беса посодила. “Нальешь стакан да на столе оставь. Он выпьет — и все. Только помни, грех на те будить, не на мне”.
Ну баба пришла, вино в стакан налила, на стол поставила — и ждеть. Муж пришел — а вино не пьеть. Вот чудо-то! Ночью бес кличет бабу-то: “Подь сюды. Слышь-ка, я исшо день могу сидеть тута. Ежели он не выпьить — прийдется табе пить”. Та так и обмерла.
Утром мужу говорить:
— А ты выпить не хотишь ли?
— Да чтой-то не тянит…
— А то вон табе поправиться…
— Поставь на стол, апосля выпью.
Она ему опять: “А что на потом оставлять?” А он как кулаком стукнеть по столу: “Ах ты, курвище! Меня известь задумала? Я тя вчерась заприметил, как ты к Аксютке шастала!” И он етот стакан схватил и парасуку [поросенку] вылил.
Тот, конечно, схамал. И поначалу ниче, а после есть перестал, встанет посредь улицы и стоить, как чумной. Ну а однажды прибегли ребятишки: “Тетя Маня, тетя Маня! Ваш парасук под трахтор бросилси. Стоял, стоял — а тута трахтор едить. Он вот так сиганул — и под колесы».
Икота (икотка)
В Верхнем и Нижнем Поочье самым трудным и тяжелым видом порчи c подселением считалась икота (икотка). Часто ее описывают как странное живое существо, напоминающее одновременно лягушку и ящерицу. Колдун внедряет его в тело жертвы. Порченый становится одержим припадками: он страшно кричит, говорит измененным голосом, сквернословит или пророчествует.
Обычно представляют, что икота мужского рода. Вылечить ее может только тот, кто наслал, гораздо более сильный знахарь или священник (но не всякий). Священнослужителям было запрещено отчитывать кликуш-икотниц: «Не иное должно иметь рассуждение, как о прямом притворстве, обмане и суеверии»[232].
Вынимание следов
Чтобы навредить человеку, можно «вынуть след»: срезать кусок земли с отпечатком ноги и высушить ее в печке или на огне, — и человек «засохнет».
Порча через предметы, вещества, прикосновения
Чтобы навести порчу, заговоренные сыпучие вещества подсыпали под порог дома, заговаривали питье или еду, подбрасывали предметы на дорогу, по которой шел объект порчи — например, молодожены во время свадьбы.
Жительница села Строевское Путятинского района Рязанской области вспоминала: на порог их нового дома колдунья насыпала соль, а хозяйка не знала, как поступить, и смела все в траву, а веник забрала в дом. И после этого «пошли гробы за гробами». Чтобы в семье начались разлады, в дом подбрасывали человеческую кость…
Приокские колдуньи нередко оставляли на дороге, особенно на перекрестке, заговоренные предметы: платок, монету, конфету. Это называлось «относы». Деревенские в Рязанской области опасались поднимать найденные вещи и даже принимать тайную милостыню, подозревая в ней колдовство. Детей с ранних лет учат не подбирать деньги, найденные на перекрестке.
Порча невесты на свадьбе
Краеведы зафиксировали, что промышлявшие колдовством женщины из рязанского села Сасыкино специализировались на порче невест на свадьбах. Они заговаривали питье или еду; наводили порчу на фату и платье невесты, на стол, стул и т. д. Жениху специально наступали на ногу или ударяли в плечо на пороге. Порча могла проявляться в болезни молодых, в припадках тоски, кликушестве (бесновании), женском бесплодии и мужском бессилии.
«Был у нас мужичок, Протасом звали (умер); он целый год не мог видеть своей жены; обещал он жениться на одной девке, да обманул ее, насмеялся, да и женился на другой. А у девки-то была родня колдунья — и дала девка Протасу наговорное что-то съесть, яблоко ли, пряник ли; только с того разу засох парень, отбился от еды, а на жену и глядеть не стал.
После сам рассказывал, что как, бывало, станет что-то есть, так видит в ложке у себя такую скверность — бился он так целый год, потом обратился к бабке, та ему помогла, и прошло все.
А то обманул парень девку, женился на другой, а прежняя-то любушка и нашла ведьму; та дала ей какое-то снадобье, да перед самой свадьбой дали парню съесть. Ну женился парень, а с женой-то, значит, жить не может: ничего не сделает: не найдет!»[233]
Русская крестьянская свадьба. Лубок А. В. Морозова из альбома «Русский народный лубок 1860–1870-х гг.»
The New York Public Library
Некоторые порчи можно снять, другие, «сделанные на смерть», «отмене» не поддаются. Человек мучится, пока не умирает, и смерть его, как правило, ранняя.
ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. В некоторых селах Рязанщины существовал обряд порчи на смерть, которую наводили женщины. Колдунья лепила из глины или придорожной земли куклу, вкладывала в ее грудь бумажку с именем того, на кого делался наговор, либо волосы, либо тряпицу от его одежды и т. д. Куклу «крестили» именем жертвы и клали на дорогу, где ее переезжали колеса, топтали животные и люди, размывали дожди. Связанный с куклой человек начинал болеть и скоро умирал.
Практика работала и в обратную сторону: в Касимовском и Спасском уездах из рубахи сильно заболевшего делали куклу и хоронили ее на перекрестке. Считалось, что с куклой в землю уходит болезнь.
Порча на животных и имущество
Порчу можно навести не только на человека, но и на его имущество или домашних животных. Так, в Новодеревенском районе Рязанской области хозяйка однажды испекла в печи яйца для кваса (окрошки), стала чистить, а в одном яйце «сидел этот, с рогами». Женщина побежала к опытной соседке, и та сказала, что это было сделано человеку, а курица случайно подхватила, наступив на «нехорошее» место.
Но чаще всего путем наведения порчи отнимали («перенимали») молоко — у кормящей женщины или скотины. Молоко при этом меняло цвет или сворачивалось.
В Поочье (да, пожалуй, во всей России) была сильна вера в то, что колдуньи способны уводить урожай. В Нижегородской губернии таких «специалисток» называли: «стрига», «пережинаха», «чертяшница» / «чертятница». «Пережиха — это женщина-колдунья. Когда начинают жать рожь, оставляет открытым боковое окошко, скачет к своему амбару и открывает его, чтобы весь хлеб к ней ушел»[234].
Колдуньи заламывали и завивали колосья, по злобе на односельчан для уничтожения спорости в хлебе делали прожины — узкие «прожатые» тропы через все хлебное поле. Во время «прожинания поля» колдунья должна быть голой и с распущенными волосами: «Идут раз наши бабы, озеренские, по полю межой, да как глянули на рожь, так все и обмерли от страху. Видят, как эта колдунья, простоволосая и космы распустивши, вся как есть голая, бегает по ржице, раскрывши вот так руки, и ловит ее, матушку»[235].
В 1920-е гг. в Касимовском уезде рассказывали, что колдунья собирала в руку колоски ржи, завязывала узлом стебли и сидела в получившемся шалаше — возможно, читала какие-то заговоры. Затем она полосой шириной в ступню срезала колосья, и прожин кольцом охватывал загон. Он мог быть очень большим: более трех верст в диаметре, как в деревне Телеши того же уезда. Срезанные колосья колдунья забирала домой и там сжигала.
Если существует порча — то должна быть и защита от нее. Для избавления от порчи знахарки (знахари) и бабки выполняли довольно сложный обряд.
В Нижегородской губернии, прежде чем заговаривать больного, знахарка шла на ключ. Нужно было почерпнуть воды, пока там еще никого не было и никто не брал воду, и положить в нее три уголька. После можно читать над больным заговор.
«Встану я раба (имярек) поутру рано, умоюсь я водой ключовой, утрусь господней пеленой и помолюсь я Спасу образу, Матушке Пресвятой Владычице, Пречистой Богородице. На море-океане, на р. Иордани, на камне алатыре стоит Матушка Пресвятая Богородица, возле нее 77 ангелов, 77 архангелов. 1-й ангел Михаил архангел, 2-й ангел Гавриил архангел, третий ангел Кузьма и Дамьян. Не стрельби раба (имярек), а отлетайте Вы, глазии, от раба (имя рек) из дверей в двери, из ворот в ворота, по мохам, по болотам, к сенным покосам. Аминь, аминь, аминь»[236].
Знахарка надевала одежду задом наперед, брала на руки заболевшего младенца (а взрослого — за руку) и шла в поле. Там, обратясь к заре, трижды произносила, каждый раз делая шаг назад и плюя через левое плечо на зарю: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Заря-заряница, заря, красная девица, возьми крыксы и плаксы, денны и полуденны, нощны и полунощны, часовы, получасовы, минутны и полуминутны отъ раба Божия (имярек)»[237].
Затем при троекратном поясном поклоне заре надо сказать: «Заря-заряница, заря, красная девица! Твое дитя плачет, пить, есть хочет, а мое дитя плачет, спать хочет. Возьми свое безсонье, отдай нам свой сон, по сей день, по сей час, по мой наговор, во веки веков, аминь. Могла я свое чадо сносить и спородить, могу крыксы и плаксы отговорить. Аминь»[238].
В Рязанской земле при лечении используют нож: знахарка очерчивает вокруг пациента круг и читает заговор, одновременно прочерчивая кресты над головой.
Снятие порчи ножом. Рязанская область, Россия. Фотография, 1972 г.
© Фото. Надежда Адамович и Наталья Серегина
«Посредь поля болото, посреди болота бочка, на бочке сарынь-трава, она на полночной заре растеть, она на утрешней заре цвететь, она на вечерешней заре созреваить. Сильный дождь ее поливаить, сильная жара высушиваить. Как сильный ветер вырываить, гремячий гром с бочкой выбросить семьдесят семь ее корней, семьдесят семь ее ветвей, так и я вырву, выброшу болезть. Прогоню в пустой лес, прогоню в пустое поле, на каменисто место, иде люди не разговаривають, иде кочета не поють, волки не рыскають, иде мужики не пашуть, иде бабы не жнут, иде лягушки не квакають»[239].
В заокских селах нам удалось записать еще один вариант заговора при лечении женщины.
«Господа Бога нашего на помощь призываю и Ново-Печерскую лавру и всех святых, Антония и Феодосия Ново-Печерской лавры чудотворцев. Михаила Архистратига со всеми небесными силами, Засиму и Савватия Соловецкой лавры чудотворцев. Святого отца нашего преподобного Сергия Радонежского, мученика Трифона, исцелителя Пантелеймона, святого Георгия Победоносца, вселенских учителей святителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста, святителя Николая-угодника, скорого помощника и скорого заступника, узоразрешительницу Анастасию, великомученицу Варвару, великомученицу Екатерину, великомученицу Ирину, святого Иоанна Крестителя. Всех скорбящих радость Божию Матерь и все святые сойдите с небес, явитесь, как туча и молния, и освятите сию воду своими великими молитвами и нетленными резями [ризами], и излечите, исцелите рабу Божию (имя) от скорби, от немощи, от вражеской и человеческой порчи, данной на ложке, на лягушке, на угле, на воде, на вине, на водке, на хлебе, на соли, на земле, пущенную по ветру, от дурного глаза, от худого часа, от парубчего, от девичьего, от женского, ото мужского, от еретика, от еретицы, от колдуна и колдуницы.
Выйди, выступи, вражеская и человеческая порчь, глаз, испуг, кила, присуха, из рабы Божьей (имя). В буйной голове не стучать вам, злым духам, ретивого сердца не ломать. Красной крови не пить. Белого тела не иссушить, желтой кости не ломать, не стрелять, не колоть, не пугать. Выйдите, изыдите не в час, не в полночь.
Изыдите сию минуту, злые духи, порч, глаз, испуг, кила, присуха, из рабы Божьей (имя), с ее головы — полуголовы, с мозга — полумозга, с ума — пол-ума, с нервов — полунервов, с лица — пол-лица, с глаз — с полуглаз, с бровей — с полубровей. С носа — с полуноса, со рта — с полурта, с языка — полуязыка, с горла — полугорла, с шеи — с полушеи, с легких — полулегких, с желез — с полужелез, с печени — с полупечени, с желудка — с полжелудка, с кишок — с полукишок, с волос — с полуволос. С тела — с полутела. С пальцев — с полупальцев, с суставов — с полусуставов, с ног — с полуног, с рук — с полурук, с костей — с полукостей, с матки — с полуматки, из всей внутренности тела и души рабы Божьей (имя).
Вызывает вас, выкликивает вас сам Господь и Христос со всеми апостолами и учениками и своим животворящим крестом из рабы Божией (имя) изгоняет на череда, на холода, на тихие воды, на гнилые колоды, на пески сыпучие, на леса дремучие, где ветер не веет, где солнце не греет, где человеческий глаз не заходит. Во имя Отца и Сына и Святого духа. Аминь».
Для лечения (как и для наведения порчи) повсеместно использовали воду после омывания покойника. В Калужской губернии наиболее действенной считалась вода после девяти покойников. Ее знахарки давали пить одержимым разными болезнями[240]. В некоторых мещёрских селах для лечения использовали воду, пролитую через крест.
Решето в колдовских практиках
Бабки часто использовали в практике бытовые предметы. С помощью решета, к примеру, гадали, искали потерянную или украденную вещь, определяли, кто из односельчанок занимается колдовством. И конечно же, лечили.
«Тетя Вера родилась в древнем мещёрском селе, слывущем по окрестностям “добре колдушным”. Еще в юности она перебралась было с мужем в поселок, но так и не стала в нем своей. Среди соседей, особенно среди детей, она слыла “сильной бабкой”, способной и порчу наслать, и вылечить. Тетя Вера знала много сказок, легенд и песен, и неудивительно, что мы с ней сдружились. Однажды она вела очередной сказ про старинное житье, и в избу ввалилась соседка.
— Ох, Вера, — всхлипывала она, — Христом-Богом молю — подмогни… Силы нет — все болит…
— Дак табе, Дарья, надоть в больницу… Я-то чаво те сделаю…
— Ну хоть чего-нибудь…
— Сделай, сделай, — заворчала тетя Вера. — А опосля сама перва будеть шуметь, что я колдушка… Ладно. — И тетя Вера отерла руки о фартук. — Только опосля, ежели язык развяжешь…
Соседка закрестилась:
— Вот те крест, Верочка, я про тя никогда ничего худого не говорила…
Тетя Вера сняла с гвоздя старое решето.
— Садись на тубаретку. И молчи. Табе это тоже касаетси. — И она бросила на меня суровый взгляд.
Я уселась в уголок, всем видом давая понять, что молчание мое было, есть и будет… Тетя Вера взяла решето, широко и неторопливо наложила крест, одновременно произнося:
— Мати Пресвята Троица! Благослови мя, грешную, наставь на путь истиный и сохрани от соблазнов на пути моем… Матушки Присвяты Богородицы Федотьевска, Пятцка, Лымавска, Шоснинска, Санска, Федосеевска, Казанска, Иверска, Рязанска! Съединитесь, сыбиритесь и подмогните мене, рабе Божией Вере, в деле правдном, лекарском…
Она поставила решето на стол на ребро и резким движением пальцев — точно щелчком — его раскрутила. Решето на несколько мгновений превратилось в гудящий полупрозрачный шар и упало. Тетя Вера взяла его двумя руками и подошла к Дарье. Та хотела встать, но тетя Вера отрицательно покачала головой и встала позади пациентки. Она начала окручивать решето (обносить его вокруг головы больной), приговаривая:
— Встану я, раба Божия Вера, до утрешней зари, пройду из дверей в двери, из ворот в ворота, выйду во чисто поле. Во чистом поле синь-могуч камень лежить, на том камне церква-собор стоить. В той церкве-соборе на престоле Матерь Божия сидить. Войду я, раба Вера, в ту церкву-собор, поклонюсь Матери Божьей: “Всесвята Мати Божья, от бед спасительница, в горе утешительница, от хвори избавительница! Сойди, мати, с святого престола, с горы Сиенской-русалимской, сойди, Всесвята заступница, к рабе Дарьи, сыми с нее болести-хворести”. Всесвята Матерь Божия с престола сходила, с горы Сиенской спускалася, сходила к рабе Дарьи, болести-хворости с ей сымала, в купарисно решето клала. Как плевелья сквозь решето не идуть, так бы хворобы да недуги рабы Божией Дарьи тута не шли…
Завершив последний круг окрута, тетя Вера cкомандовала:
— От таперча вставай…
Соседка послушно встала. Тетя Вера принялась водить решетом вдоль ее тела, постукивая по ободу. Глухие ритмичные удары, сначала едва слышные, постепенно усилились, заполнили всю избу, заставили подчиниться странному ритму. Лицо тети Веры стало отрешенным. Решето — так и хочется назвать его бубном — закружилось, петляя, вокруг Дарьи, то ускоряя, то замедляя движение. Вдруг пение решета прервалось — точно оно споткнулось о какую-то преграду. Тетя Вера удовлетворенно хмыкнула:
— Ота, есть…
И начала выстукивать на решете, предварительно перевернув, новый мотив, приговаривая, даже скорее напевая:
— В чистом поле черен дуб, в дубе дупло, в дупле змея-Соколея. У той ли змеи голова серебряна, хвост золотой. Пришел к тоему дуплу человек чудный, глаз всезряшый. “Дай, змея Соколея, мне молока”. Как тому человеку молоко не пивать, так у рабы Божей Дарьи ниде не болеть, сердцу не колоть… Кельдь, кельдь — токиля вердь… — тетя Вера продолжала наговаривать и стучать по решету еще минут тридцать.
Лицо Дарьи, перекошенное болью, разгладилось и наполнилось умиротворением.
— Помогло, — воскликнула она обрадованно, — ей-богу, помогло. Ой, спасибо тебе, Верочка…
— Ступай, ступай с Богом, — отмахнулась тетя Вера. — Не мене спасибо… Я только делаю то, что мене дано. Матушку Божью благодари, заступницу нашу».
Верные рецепты
Способы лечения лихорадки иногда принимали довольно экзотические формы. При одном из обрядов болеющую женщину одевали в полную мужскую одежду и брали с собой замок. Ночью шли к колодцу, вешали замок на пояс и, запирая, ругали лихорадку: «Тетушка проклятая, отступися от меня». Ключ следовало положить куда-нибудь дома (на полку), а замок носить три дня[241].
Опухоль-килу лечили заговорами. Например, таким (с. Юшта Рязанской обл.):
На море на океяне,
На острове Буяне
Сидять три девицы,
Верные сестрицы.
Они шьют-вышивають,
Макову зернушку разбивають.
Разбейте, расшейте
У рабы Божьей (имя)
Килу на (таком-то месте)[242].
От желтухи давали съесть платяную вошь в хлебе.
Порчу выкатывали яйцом или камнем (в мещёрских селах было несколько обрядов выкатывания). Порченого сажали лицом на восток, лекарка брала свежее куриное яйцо и начинала им водить по спирали вдоль позвоночника пациента — от темени до поясницы и обратно. Если пользовали мужчину, то читалась молитва «Отче наш», если женщину — «Богородице Дево, радуйся». Молитву надо прочесть 33 раза, после чего вылить содержимое яйца в стакан с водой для определения наличия порчи (изменение вида яйца покажет, наведена ли она и какова интенсивность воздействия), либо закопать яйцо на кладбище.
Выкатывание яйцом. Поселок Шилово, Рязанская область, Россия. Фотография, 1970 г.
© Фото. Надежда Адамович и Наталья Серегина
Описание обряда выкатывания яйцом в Нижегородской губернии сделала в начале ХХ в. русский этнограф Н. А. Никитина.
«Живет Шерстюкова у самого оврага, на краю деревни, в маленькой избенке, почти вросшей в землю. На наш стук (я пришла к ней с одной девушкой) вышла старуха высокого роста, тонкая, прямая, с худым бледным лицом и молодыми черными глазами… Мы вошли. Маленькая темная избенка, с земляным полом, что я здесь встретила впервые, печь, стол, скамья, в углу закоптевшая икона — вот все убранство жилья. Девушка рассказала, что я очень страдаю головной болью и хочу, чтобы она меня вылечила.
Старуха недоверчиво взглянула на меня и заговорила ноющим старческим голосом, который трудно было ожидать при ее бодрой внешности. Спросила, кто я, откуда и зачем приехала. В голосе любопытства не было, но я чувствовала ее колючий взгляд, особенно в ту минуту, когда я на нее не смотрела. Убедившись, что я серьезно хочу лечиться, она велела мне прийти к ней завтра утром, одной. Я пришла часов в девять. Она встретила меня как вчера. Велела сесть на лавку, снять с головы платок и распустить волосы. Потом она вынесла из сеней яйцо, перекрестилась три раза на икону, произнесла вслух: “В добрый час доброе дело начинается” — и стала обводить яйцом справа налево по моей голове, лицу, рукам и всему телу, шепча при этом: “Не пришла я в добрый день давать, пришла я недуг вынимать, из рук, из ног, из головы, из мозгов, из бровей, из очей, из всякой жилочки, суставочки. Не сама я недуг вынимаю — Пресвятая Богородица и все святые, будьте в помочи! Ти ты взялся с полудня (т. е. взялся ли ты), ти ты взялся с обеда, ти ты взялся с вечера, ти ты взялся в ночь, ти ты насланный, ти ты взялся в радощах, я тебя изгоняю, на воды ссылаю, где вода крутит, где люди не ходят, и птахи не летают, и звери не бегают. Там тебе ходить, там тебе гулять! желтой кости не ломать! Господи, очисти, Матерь Божия, очисти, мать-земля, очисти, все святые станьте в помочи!” Так три раза провела яйцом по всему моему телу, каждый раз произнося эти слова. Затем велела мне встать с лавки, взяла со стола нож и молча очертила лезвием вокруг меня по земле круг. Потом взяла стакан, налила в него до половины воды из кадушки и вылила в стакан содержимое яйца, которым меня обводила. Стала смотреть в стакан. “Ты тут пузырьки видишь, а я (обратилась она ко мне) вижу, как шла ты вечером между людей, налетел ветер, а в нем вошла в тебя эта болесь. Хорошо, что ко мне пришла, а то она бы тебя со свету свела. Вот она где теперь”, — указала она на яйцо в стакане. Я спросила, какой она читала заговор. Она ничего не ответила. Я прочла его на память, она поправила, где я ошиблась. Сказала, что знает и от других болезней, но научить меня не может, так как тогда они потеряют силу до самой моей смерти»[243].
Профессиональные колдуньи (бабки и лекарки) во многих селах Поочья считали, что передавать заговоры нельзя — иначе они потеряют силу.
Травницы, травознаи гораздо лучше прочих знающих разбирались в лекарственных растениях. Для их сбора у мещёрских знахарок значимыми считались два Ивановых дня и Петры. В Иванов день (Иван — Медвяные росы) 7 июня православные отмечают День третьего обретения главы Иоанна Предтечи[244]. С этой даты знающим открывается травяной путь: растения начинают «моложавиться» — усиленно идут в рост и зацветают, и это придает им целебные свойства. С Иванова дня появляется «медова роса» — сладкая, но вредная: от нее жухнут («точно ржавеют») листья: «Медвяная роса ржавами ведает, сладко стелется, да больно выедает».
От медовой росы болеют дети и скотина, поэтому 7 июня после обеда (когда трава совсем просохла) детей из дома не выпускали и скотину не выгоняли: «Выпала медовая роса — моровая на скотину пошла».
На второй Иванов день (ровно через месяц, 7 июля, в праздник Ивана Купалы) роса становилась хорошей. Православные в этот день отмечают Рождество Иоанна Предтечи, а в Мещёре — Иван-травник, Иван Травной. Считается, что в этот день не только роса, но и трава имеет непомерную целебную силу.
К Петрам (12 июля; День святых апостолов Петра и Павла, Петровки, Петров день) поспевают травы и наступает пора сенокоса.
«Во всей округе баба Груня оставалась, наверное, последней “правильной” травницей, соблюдавшей старинные заветы и заповеди. Каким чудом она согласилась взять меня с собой — одному Богу известно, но полученные наставления были жесткими:
— Ет сейчас за травой ходють все кому не лень. Стукнула мысля — а пошто не сходить-то, траву пощипать? Сперлась — и пошла… Грябеть, что твой трахтор. Ето не целительство, ето, прости Господи, сено получатси. Ну если хотишь за травой идтитя, то неделю нельзя гневаться, ругаться. И с мужиком нельзя грешить. Выдюжишь — жду тады.
Выдюжила. И в назначенный день, до свету, стояла на крылечке знахарки. Баба Груня придирчиво оглядела меня:
— Платок взяла? Так, повязывай… А енту страмоту (это о джинсах) скидай, я те юбку дам…
Наконец мы обе приведены в соответствующий покону вид — кофта, юбка, на голове платок, в руке корзинка с краюхой хлеба и бутылкой молока (“Тады, раньше-то, крынки брали…”), нож, моточки бечевки — травы вязать. Баба Груня, оборотившись на восход, широко крестится и читает молитву — “для дороги”. Потом кивает, и мы оправляемся в рассвет.
Пока идем грунтовкой до нужного места (километра четыре, не меньше), баба Груня поучает меня, что вообще-то за травами нужно идти босиком, а собирать траву в ее “амининный день”. Оказывается, у каждой травы есть такой именинный день — когда она получила от Бога свое имя и своего ангела-хранителя. В именинный день цветы и трава источают особенный аромат, отличающийся от обычного, и обладают особенной силой — в десять, а то и в сто раз сильнее даже праздничных сборов.
Наконец дошли до нужного места — берега старицы. Я собираюсь ступить с дороги на траву, но баба Груня меня одергивает. Кланяется поясно. Я повторяю ее движение.
— Свята мати Земля! — распевно говорит баба Груня. — Ты всем травам мати, древам мати! Родишь ты их по Божьему разумению. Помилуй грешную рабу Грушу и грешную рабу Надежду, благослови мати от земли травы сбирати. От Бога зелие, от земли корение. Аминь.
Теперь можно идти. Мы подходим к низине, густо заросшей таволгой. Белые пушистые соцветия источают сладкий аромат, от которого кружится голова. Над низиной стоит гул насекомых: шмели, пчелы и другие создания кружатся в воздухе, наслаждаясь цветочным благоуханием.
Баба Груня вновь трижды кланяется зарослям и негромко произносит:
На море-кияне, на острове Кургане,
где люди не ходють,
птицы не летають,
звери не пробегають,
растеть бяреза-коряканиста,
о сту ветвей, о триста сучков;
сидить на березе птица Ворон —
железный нос, булатный коготь;
Смотрит птица Ворон на четыре стороны, на три зари.
Под тои бярезой синь-свят-алатырь камень лежить,
с-под него студен-ключ бежить.
На камне том Матерь Божия стояла,
цвяты собирала, слезой умывала, слова говорила:
“Напасти да болести,
печали да хворости,
от человека лихого, помысла злого,
из чистого поля, из зеленой дубровы, —
падите на бярезу-коряканисту,
в железный клюв птице Ворону”.
Святая Мати Божия, Предвечная Земля-Мати,
благословите меня твои травы сбирати!
Не похоти ради, не по дурным помыслам,
а для дела богоугодного, лечебного.
Это особый заговор — его читают, когда собираются брать особо сильные травы».
В Нижегородской губернии считали, что травы нужно собирать на Ивана Купалу между заутреней и обедней, при этом быть совсем нагим — каким человек родится; не бояться ничего, что можно при том увидеть: «Чертям не больно любо, как рвут травы». Собирать растения нужно в одиночку и так, чтоб рядом никого не было[245], а прежде попросить матушку сыру землю, чтоб она благословила нарвать с себя трав для всякого надобья: упасть ничком и произнести:
Гой земля еси сырая,
Земля матерая.
Матерь нам еси родная,
Всех еси нас породила,
Воспоила, воскормила
И угодьем наделила;
Ради нас, своих детей,
Зелий еси народила
Польгой беса отгоняти
И в болезнях помогати.
Повели с себя урвати
Разных надобьев, угодьев
Ради польги на живот![246]
Перед сбором нужно преклонить колени, попросить у травы дозволения взять ее на лекарские нужды и почесть молитовку: «Отче наш», тропарь «Днесь спасению нашему начаток» или апокриф «Сон Богородицы».
Традиционные языческие божества Перун или Мокошь не упоминаются ни в одном заговоре или молитовке — таково народное православие. Именно в этом синтезе и заключается парадокс и феномен Бабьей Руси в Поочье. Обращаясь к траве, одна и та же женщина просит благословения у матери сырой земли и следом читает «Отче наш». Для церковного устава знахарка «еретица», для всей округи — «матушка» и последняя надежда.
Колдовство и знахарство Поочья — не пережиток язычества, а живая, адаптированная к христианскому миру древняя женская сакральность, способ сохранения значимости и автономии Бабьей Руси в патриархальном мире.