Когда баба Соня из рязанского села неторопливо заводит: «Жила сама Божья Матушка… в тереме златосеребряном над окияном», она не подозревает, что ее сказке, возможно, десятки тысяч лет.
Когда-то, примерно 30 тысяч лет назад, в центральных районах Русской равнины было значительно холоднее, чем сейчас, и Ока (не имевшая еще своего имени), спала под ледяным покровом. Сидевшая у костра немолодая женщина обтесала кремневым ножом кусок бивня мамонта: округлые бедра, выпуклый живот, скрывающий будущую жизнь… В дрожащем свете пламени костра родилась женская фигурка.
Это «Венера»[103]. Ее тело — мост между смертью и весной; молоко — реки, кровь — чернозем, дыхание — ветер, загоняющий зверей в ловушки. Она одновременно Мать и Смерть, которая в свое время примет в объятия, чтобы родить вновь… Шаманки шептали над такими фигурками заклятья плодородия, предварительно смешав менструальную кровь с охрой. Магия была тогда не обрядом, а инстинктом, заставляющим выжить, зачать, сотворить среди вечной мерзлоты мир.
Находки специфического вида женских фигурок позволили ученым говорить о первой религии человечества — культе Великой богини, богини-матери. В 2005 г. на Зарайской стоянке обнаружили две женские фигурки из бивня мамонта. Одна незаконченная; вторая без лица, предположительно изображает беременную женщину[104]. На сегодня это самые древние изображения богини-матери, которой поклонялись на берегах Оки более 20 тысяч лет назад.
«Зарайские Венеры» из бивня мамонта — не искусство ради красоты, а заклинание, молитва, обращение к суровой природе.
ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. Долго считалось, что в верхнем палеолите существовало четкое разделение труда: мужчины охотились, а женщины занимались собирательством. Однако теперь все чаще стали говорить, что женщины в те времена участвовали в охоте наравне с мужчинами: генетические исследования показали, что часть похороненных с оружием верхнепалеолитических охотников — женщины[105].
Cчитается, что именно в палеолите начали формироваться основные ипостаси Великой богини: мать сыра земля, Божья Мать и мать воды.
ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. Многие более поздние и хорошо известные нам богини — отголоски культа матери богов, полностью сложившегося в палеолите: «Богини… такие как греческие Афина, Гера, Артемида, Геката; римские Минерва и Диана; ирландские Морриган и Бригитта; балтийские Лайма и Рагана; русская Баба-яга, баскская Мари и другие, — это не “Венеры”, приносящие плодородие и процветание; как мы увидим, они гораздо больше, чем просто богини. Эти дарующие жизнь и несущие смерть “королевы” или “дамы” очень долго оставались в отдельных верованиях, несмотря на их официальное свержение с престола, милитаризацию и скрещивание с индоевропейскими небесными богами»[106].
В палеолите возникла магия — особый способ воздействия человека на окружающий мир. Нам точно неизвестно, разделялась ли она тогда на мужскую (охотничью) и женскую (направленную на плодородие)[107], но можно предположить, что да. Женская магия наверняка основывалась на особенностях женской физиологии.
Антропоморфные фигурки из кости и кремня. Неолит. Предмет из коллекции МУК «Музейный историко-культурный комплекс» муниципального образования — Шиловский муниципальный район Рязанской области (ШРКМ КПОФ-2650, ШРКМКП ОФ-4598, ШРКМ КПОФ-2649/2700/2709)
Ледник отступил около 13 тысяч лет назад, но потребовалось еще несколько тысяч лет, чтобы в новом каменном веке — неолите (XVI–II тыс. до н. э.) Поочье было заселено полностью. На берегах Оки продолжили поклоняться матери богов.
В неолите богиня стала принимать и другие обличья. Она превратилась в богиню-утку, что снесла миротворное яйцо, — миф, доживший в Поочье до наших дней.
Воинственные скотоводы-фатьяновцы[108] были индоевропейцами и, как считается, говорили на древнем балто-славянском языке. Они пришли на Оку около II тыс. до н. э. (в среднебронзовый век) и принесли с собой новых богов и богинь. В погребениях находят изящные сверленые каменные топоры-молоты — не только символы власти, но и, вероятно, божества грозы.
В бронзовом веке на Средней Оке появились и изгнанные скифами носители срубной культуры — киммерийцы. Они упоминаются в ассирийских клинописных табличках и библейских текстах, а древние греки описывали их как свирепых варваров. Советский историк академик Б. А. Рыбаков (1908–2001) писал, что киммерийцы могли быть такими же «женоуправляемыми», как и сарматы[109], — находились под властью женщин.
Немецкий классический филолог Ф. Люкбер (1811–1867) полагал, что этноним «киммерийцы» восходит к имени особо почитаемой ими богини Киммерис[110]. Посвященные ей алтари, возможно, стояли и на окских холмах. Киммерийцы были земледельцами и скотоводами и говорили на иранском языке, принадлежащем к восточной ветви индоевропейской семьи и близкому к современному осетинскому языку[111].
От эпох неолита и бронзы нам достались названия многих озер, болот, рек, некоторые поверья и сплав культур, в которых женское начало было священным и почитаемым.
После I тыс. до н. э. (с наступлением железного века) культ богини-матери расцвел на берегах Оки с невиданной силой и обрел дошедшие до нас черты.
Дьяковцы[112] и Баба-яга
Там, где сегодня раскинулись московские проспекты, когда-то стояли «длинные дома» дьяковцев — длиной до 30 метров. В городищах дьяковской культуры (названной по селу Дьяково, ныне в черте Москвы, в Коломенском) археологи нашли сотни глиняных женских фигурок. Чаще всего с воздетыми к небу руками — жест одновременно молитвенный и повелительный. Ученые видят в этих фигурках многоликую владычицу всего сущего: богиню плодородия (отвечающую за урожай и приплод), хозяйку огня и домашнего очага, мать-землю (связующую миры живых и мертвых). Кроме женских фигурок, известны также таблички с точечным узором: два соединенных вершинами треугольника ученые связывают с матерью богов[113].
Баба-яга дерется с крокодилом. Лубок из собрания Д. А. Ровинского «Русские народные картинки».
The New York Public Library
Большинство исследователей связывают распространение женских фигурок с влиянием балтских племен, переселившихся на Верхнюю Оку в начале нашей эры и частично смешавшихся с дьяковцами. О существовании у балтов культа праматери богов Тацит писал: «Они поклоняются матери богов и носят как символ своих верований изображения кабанов. Это у них заменяющая оружие защита от всего, гарантирующая почитателю богини безопасность даже среди врагов»[114].
ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. Древние европейцы связывали с богиней-матерью свинью вепря (кабана)[115]: свиньи отличаются плодовитостью, а на вепре (символе яростной силы и власти) верхом передвигалась богиня-охотница. Мясо свиньи было и обрядовым блюдом у многих народов (например, на празднике зимнего солнцестояния у строителей Стоунхенджа в Англии), и главным подношением Великой богине. В селах Поочья колядовщики во время зимних Святок просят себе свиные ножки (это тоже ритуальное подношение, связанное с богиней).
Городища (вроде Дьяковского) были не просто крепостями, а крупными сакральными центрами, сейчас открыто не менее 80 городищ и бесчисленное количество селищ дьяковцев. Они вырубили окрестные леса, и поселения оказались окружены полями. Считается, что дьяковские племена упоминал древнегреческий историк Геродот (ок. 484–425 до н. э.), называя их йирками[116].
Одна из главных тайн дьяковцев связана с погребальным обрядом: археологи не могут обнаружить могильники рядом с найденными поселениями. Есть предположение, что умерших дьяковцы кремировали, а прах помещали в небольшие надземные срубы. Эти «домики мертвых» стояли на границе миров и охраняли покой ушедших. Чем не избушка Бабы-яги?
Население ранней дьяковской культуры было финно-угорским, позднее — балто-финно-угорским, и преемственность поселений дьяковской культуры и славянских памятников X–XI вв. не прослеживается[117].
Верхнеокцы[118] жили на территории современных Калужской, Орловской и Тульской областей. Большинство ученых считают верхнеокцев балтами[119], но есть версия, что это были ираноязычные кочевники. На их одеждах сверкали ажурные булавки с листовидным навершием, напоминавшим мировое древо; в домах были тонкостенные горшки с орнаментом, выдавленным женскими пальцами и похожим на речную рябь. На утварь наносили косые кресты[120] и соединенные вершинами треугольники — древнейшие знаки богини-матери[121].
Городецкая культура[122] и тайна святых озер
От устья Оки до саратовских степей раскинулась «городецкая» археологическая культура. На настоящий момент ничего не известно о погребальном обряде городецких племен, поскольку не известно ни одного погребения этой культуры. Они не оставили ни могил, ни урн с прахом — словно смерть была для них лишь переходом в иное состояние. Есть множество догадок и предположений, начиная от оставления покойников в лесу, утопления в болотах, реках и озерах, развешивания на священных деревьях и других экзотических обрядов. По одной из версий, они топили мертвых в особых озерах, которые «чтятся ими как святые»[123]. Уж не от них ли пошла традиция называть особые круглые озера — святыми?
Как предполагают, носителей городецкой культуры Геродот называл тиссагетами[124] — народом, название которого, по одной из версий, обозначает «быстрые олени»[125]. И, как и их соседи, они тоже поклонялись Великой Богине — матери всего сущего, которую они лепили из глины или вырезали из камня[126]. А еще, похоже, поклонялись они некоему Ящеру, фигурки которого они делали из бронзы. На взгляд ряда ученых, городецкая культура испытала сильнейшее влияние сарматского мира[127]. Часть исследователей склоняется к мысли, что городецкие племена относились к финно-угорской языковой группе и являются предками мордвы, муромы и мещеры[128].
Эпоха легенд: Бабье царство рязано-окцев
Самый яркий след в истории Бабьей Руси оставили носители рязано-окской археологической культуры[129]. Их могучие воины-всадники контролировали проходивший по Оке торговый Серебряный путь[130]. Нам древности этой культуры известны в основном по грунтовым могильникам, в которых рядом с изящными женскими украшениями часто находят мечи и кинжалы. Женщины этой культуры были не только женами и матерями, но и жрицами и воительницами.
Есть предположение, что рязано-окцы — это сарматы-аорсы, которых Рим активно нанимал на службу.
ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. Отец истории Геродот писал о необычном положении женщин у сарматов: они управляют мужчинами, охотятся и сражаются наравне с ними. Археологи давно выяснили, что женщины сарматов и савроматов были не только воительницами, но еще и жрицами[131].
Во главе сарматского пантеона стояла Великая мать — богиня плодородия, земли и жизни. Имя ее до нас не дошло, но атрибуты узнаваемы: античные авторы сравнивали ее с греческой Деметрой и фригийской Кибелой.
Женский головной убор (культура рязано-окских могильников). IV–VII вв. Предмет из коллекции МУК «Музейный историко-культурный комплекс» муниципального образования — Шиловский муниципальный район Рязанской области (ШРКМ КП ОФ-4950)
До прихода в Поочье аорсы жили в степях Предкавказья и Причерноморья, но Митридатовы войны вынудили их покинуть родные места[132]. На берега Оки они принесли римские вещи, украшения и порядок организации войска. Ранние рязано-окские могильники поражают обилием украшений и стандартизированным набором вооружения в мужских и в некоторых женских погребениях.
ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. В историческом трактате VI в. «Гетика»[133] описаны племена и народы, подвластные (или союзные?) готам. В их числе меренс, морденс, имнискарис и колдес (голдес)[134], то есть меря, мордва, мещера и голядь (в общем, все приокские народы). Немецкий лингвист Теодор фон Гринбергер (1855–1932) попытался прочесть приведенный историком Иорданом (VI в.) список «северных народов» и соотнес «меренс» с готским maeringer — «благородный, знатный человек», а «морденс» с нигде не зарегистрированным словом mordens — «убийца». Гринбергер расценивал морденсов как воинов-наемников, а не отождествлял с каким-либо народом. Современный финский историк Ирма Корканнен посвятила народам из списка Германариха[135], приведенного Иорданом, отдельное исследование. По ее мнению, если толкование Гринбергера верно, то меренс — это правящий класс сарматов[136].
В III в. рязано-окцы начали контактировать с культурами Верхней Оки, постепенно захватывая территорию Суздальского ополья. Со временем рязано-окцы и верхнеокские балты стали контролировать Серебряный путь (более важный, чем путь «из варяг в греки»), и на высоком берегу Оки возникли укрепленные городки (форпосты) и торговые поселения (вики). С этого времени можно говорить о появлении у рязано-окцев государства — варварского королевства[137].
Соседние народы знали верховное божество рязано-окцев как Анге Патяй, русские крестьяне много позже стали звать ее матушкой Ангеей. Рязано-окцы задали этой земле культурный код, в котором женщина была реальной силой, а не ее тихой тенью.
До последнего времени наследие рязано-окцев обнаруживалось в поверьях, сказаниях, сказах, записанных этнографами на Рязанщине, а также у мордвы, марийцев, других народов. Там, где когда-то был центр королевства рязано-окцев, сохраняются заговоры-молитовки на малопонятном нам языке. Скорее всего, слова со временем сильно исказились, а вот статус местных женщин остался неизменным: «баба рязанская» — это символ чего-то грандиозного, своеобразного, решительного.
В VII в. рязано-окцы пережили какую-то катастрофу — возможно, нашествие степняков, или эпидемию, или вызванные метеоритным дождем пожары[138]: в это время на окских берегах почти перестали появляться новые могильники и возникла новая мещёрская культура[139]. По мнению ряда археологов, она принадлежала пережившим некий катаклизм потомкам рязано-окцев[140]. В документах XIV в. упоминаются независимое Мещёрское княжество и его князь Александр Укович.
ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. Арабский историк-географ ал-Идриси (XII в.) писал о городе Маштр или Мастр, расположенном где-то в Поочье. Богиню земли у родственной племени мещёра мордвы звали Мастор-ава, и по этой логике Мещёра/Маштр/Мастр — это «земля богини Мастор».
Мещёрские земли населяли собственно мещеряки, а также татары, мордва и русские. На Нижней Оке жили родственные мещёре мордва и мурома, на которых оказали огромное влияние сарматы. Первые славяне-вятичи пришли на эти берега в IX–X вв. и сумели мирно вписаться в древний узор.
ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. Российские ученые доказали: наибольший вклад дославянской наследственной примеси наблюдается у рязанских русских, что позволяет связать их с рязано-окцами (географический центр занимаемой ими территории находился на рязанских землях). Результаты масштабного исследования были опубликованы в научном журнале Genes[141]: «Около половины носителей русской гаплогруппы R1a в Волго-Окском регионе являются потомками дославянского населения. Это позволяет предположить, что славяне не полностью вытеснили автохтонное население, а скорее культурно ассимилировали Мещёру, упомянутую в русских летописях, и другие местные племена»[142].
В 960 г. великий князь Киевский Святослав Игоревич разгромил Хазарию, которая контролировала Поочье, и окский Серебряный путь прервался. Из «торгового хайвея» Ока постепенно превратилась в рубеж защиты русских земель. Вода естественным образом отделила Русь от степей, где вольготно себя чувствовали печенеги, половцы, а позже и ордынцы.
Поочье фактически стало основой Московской Руси и вплоть до XVIII в. принимало переселенцев из северных и западных земель. К концу XIX — в первой половине XX в. русские, расселившиеся по обширным территориям Евразии, стали ощущать себя единым народом — с общей православной верой, языком, унаследованной от предков традиционной культурой.
Уникальными чертами внешнего облика, культуры, православной веры русские обязаны разным племенам и народам. Культ богини-матери оказался удивительно живучим. Дьяковские глиняные фигурки постепенно трансформировались в изображения Параскевы Пятницы; балтская Праматерь и рязано-окская великая богиня слились в образ Богородицы. Жрицы превратились в знающих, матушек и читалок. Когда мы слышим в былинах о поляницах-богатыршах, а в сказках — о мудрой Бабе-яге, дающей советы и волшебные артефакты, мы слышим отголоски той самой древней правды Поочья. И самые яркие сохранившиеся в народной памяти ее отголоски — это легенды о настоящем Бабьем царстве.
Бабье царство
«В стародавни времена тута царство тако было — Пицкеморье… Царицей была добре знающа… А все должности занимали женщины. Бабье царство, одним словом… И воевали, и всяко делали… Мужьев сами сабе искали. Вота прийдеть время девки какой замуж, вызнаить она, где в каком царстве парень есть подходящий. Снаряжають туды сватов: сама, тетки там, бабки, хрестны… Вота приедуть: “Так, мол, и так, вота наша невеста, хотим вашего паренька в мужья взять…”
— А шцо у вас придана, богата ли?
— Добре много и золота тама, и серебра…
— Оя, енто как раз нам надоть… А шцо, девка у вас справна ли, здорова тама, то, се… Ну вобцем как завсегда при сватовстве.
Как срядятси, уговорятси — тут уж бороться нацинали, он с ей. Хто кого победить… Он победит — свадьбы не будить. Она — его в мужья берет на три года. Вота три года в ихней армии служить, все дела делаить… А как три года проходять, так она ему выдаеть приданно, которо договаривались: там сундук-второй добра, барахлишко како сверх того…
Вота тах-то бабка говорила, да… А рождались у их одне девки, так-то у их заведено было. И кажна — колдушка… Ну вота, как законцится три года, муж вольную полуцал. А ежели люб ей был, то она его на други три года могла оставить, а потом исшо… Но токо на три срока — дальше нельзя…
Тах-то испокон веку было заведено… И енто наша царства была… И держалася она поцитай тышшу лет, пока не воцарились в ей мужики… Как воцарилися — енто особый рассказ… Не хоцу об ентом даже говорить, токмо стало с тех пор царство то усыхать… Так ужо усохло, цто ноне от царства бабьего пшик осталси, болото одно у Мелихова — Пицкеморье… А бабы пицкеморски собрались все и церез ето болото ушли. Все, вместе с царицей — Латырка Востра Сабля ее звали».
На карте генерального межевания Касимовского уезда от 1793 г. неподалеку от села Мелехово действительно было обозначено болото Пичкеморье. Сегодня это название с трудом припоминают даже старожилы, но нас интересует не болото, а предание о Бабьем царстве Пичкеморье.
Слово неоднократно пытались перевести с родственного мещёре мордовского — получалось что-то вроде «резать», «отрезанное». Интересно, что и Рязань («Резань»), по одной из гипотез, тоже происходит от слова «резать». Может, Пичкеморье — это «Рязань», то есть отрезанное? Рассказывают, будто «страна Пичкеморье никуда не исчезла, а “закрылась”, став невидимой. Но иногда как будто бы ворота открываются, и в Пичкеморье можно зайти»[143].
Обитательницы Пичкеморья в легенде о Бабьем царстве — воительницы и колдушки, носительницы некоего тайного знания. То есть они были «хранительницами древних магических культов, восходящих, очевидно, еще к неолитическому культу богини-матери»[144]. Царица Бабьего царства — Латырка Востра Сабля — особо сильная колдунья и богатырша, «добре знающа». По мнению некоторых авторов, традиция выбирать военным предводителем именно женщину-ведунью сохранялась в Поокских землях вплоть до конца XVII в.[145]
Во время восстания Степана Разина (ок. 1630–1671) писали: «В Шатцком де уезде ходит баба-ведунья, вдова, крестьянка Темниковского уезду Красной Слободы, и собралось де с нею воровских людей 600 человек»[146]. И это была не единственная предводительница боевого отряда. Отрядом повстанцев командовала и знаменитая Алена Арзамасская, настоящая колдунья — при задержании у нее нашли «заговорные письма и коренья»[147].
В легендах Алену «ни пуля не берет, ни сабля не сечет»[148], что напрямую связывали с магическими знаниями атаманши; она была женщиной, «чье право на власть над отрядом мужчин было обусловлено ее статусом “богатырши-ведуньи”»[149]. Алену сожгли — казнили способом, каким лишали жизни только колдунов и еретиков. На взгляд некоторых авторов, в Поочье «древние культы пропитали народную культуру, одновременно обусловив ее своеобразное гендерное разделение, как в хозяйственной деятельности, так и в бытовой магии»[150].
Описанный в легенде о Пичкеморье свадебный поединок упоминается и в других мещёрских легендах, например о Хонюшке-богатырше:
«С детства Хонюшка с конями возилась, с оружием, а вот женскими рукоделиями занималась неохотно. Пришло время — стали к ней женихи свататься, а она все никак. “Выйду, — говорит, — замуж за того, кто меня в битве победит”. А никто не может ее одолеть, такая она ловкая да сильная. Наконец отец разозлился, выделил ей кусочек земли — точнее, болото: “Живи как знаешь”. Хонюшка натаскала земли, насыпала высокий курган, построила избу — и стала богатырствовать. С врагами бьется, по степи да по лесам рыскает — ищет жениха-поединщика»[151].
Еще одна мещёрская амазонка — Марья-Моревна прекрасная королевна свет Ягишна, — победив многих богатырей, не смогла одолеть только Парю и вышла за него замуж[152].
Свадебные поединки встречаются также у тюркских народов Поочья и у ираноязычных степняков-сарматов. Одна из ведущих отечественных историков и археологов С. А. Плетнева (1926–2008) писала, что свадебные обычаи военного единоборства невесты и жениха, как и потерю невестой боевой (воинской) силы после совершения бракосочетания, можно считать пережитками матриархата[153].
Амазонки Пичкеморья заключали временный брак — на три года. Такой же обычай был у кельтов[154], и, кстати, ими правили женщины (Боудика и Картимандуя), а Тацит писал, что «применительно к верховной власти над войском они не делают различия между полами»[155].
В русских народных сказках довольно часто упоминаются царства женщин, или героини-царицы, или могучие воительницы[156]. В мордовском фольклоре сохранились предания о княжне Нарчатке, богатыршах Варде и Киле[157]. На Рязанщине были записаны рассказы о воительнице Верте Вострый Меч Булатна Сабля (созвучно с пичкеморской царицей Латыркой Востра Сабля) и Марье-Моревне свет Ягишне[158].
Исследователи связывают рассказы о воительницах и женских (девичьих) царствах с известными с античности повествованиями об амазонках. Греки помещали племя амазонок в Причерноморье; в более поздние времена им определяли места обитания в разных частях Европы.
По описанию арабского географа ХI в. ал-Бакри (ал-Бекри), амазонки были соседями народа ар-рус: «И на запад от Русов — город женщин. Они владеют землями и невольниками. И они беременеют от своих невольников, и когда кто-либо из них родит сына, то она его убивает. Они ездят верхом и лично выступают на войну и обладают смелостью и храбростью»[159].
«Говорят, где-то на берегах Балтийского моря обитают амазонки, их страну называют теперь раем женщин. Иные рассказывают, что амазонки становятся беременны, выпив воды. Другие говорят, что они зачинают либо от проезжающих купцов, либо от тех, кого берут в плен, либо, наконец, от чудовищ, которые в этих землях не редкость… Когда же дело доходит дo родов, то оказывается, что, если плод мужского пола, это циноцефал, а если женского, то совершенно особая женщина, которая будет жить вместе с другими такими же, презирая общение с мужчинами. Если же в их край приезжает какой-нибудь мужчина, они изгоняют его совершенно по-мужски»[160], — писал в XI в. северогерманский хронист Адам Бременский.
А вот наша «Повесть временных лет»[161]: «Амазонки же не имеют мужей, но, как бессловесный скот, единожды в году, близко к весенним дням, выходят из своей земли и сочетаются с окрестными мужчинами, считая то время как бы некиим торжеством и великим праздником. Когда же зачнут от них во чреве — снова разбегутся из тех мест. Когда же придет время родить и если родится мальчик, то убивают его, если же девочка, то вскормят ее и прилежно воспитают»[162].
Накладка «Всадница на змее». X–XII вв. Предмет из коллекции МУК «Музейный историко-культурный комплекс» муниципального образования — Шиловский муниципальный район Рязанской области (ШРКМ КП ОФ-1037)
Современный историк-краевед А. В. Малышев упоминает сирийца Захария Ритора (V–VI вв.), описавшего живущий на северо-западе «Гунских земель» народ ерос: «Загадочный этноним ерос можно толковать как эрзя, а соседями этого народа ерос, согласно Ритору, были амазониды — “женщины, воюющие с оружием в руках”. Вполне допустимо, что легенды о Пичкеморье, записанные среди потомков мещёрской мордвы, имеют под собой историческое основание»[163].
По мнению Малышева, «это сообщение говорит о том, что народ женщин-воительниц существовал в раннем Средневековье и жил в Волго-Очье»[164].
К IV–V вв. у рязано-окцев сформировалась воинская элита, в которую входили и женщины (примерно 5 процентов всех найденных погребений с оружием в могильниках Западного Поволжья — женские[165]). В богатых погребениях воительниц в могильниках Кошибеевский[166], Кузьминский[167], Красноярский Борок — 2, Ундрих и др. найдены наконечники копий, боевые ножи, топоры и конская упряжь, наличие которой иллюстрирует восприятие амазонок как «хозяек коней».
В женских погребениях XIII–XIV вв. оружие уже совсем не встречается.
На Рязанщине, обращают внимание этнографы, существовало два вида сватовства. Первый — так сказать, общерусский: родители жениха (или он сам) засылают к невесте сватов. Второй — совершенно «неправильный»: родственники невесты приходят к жениху и предлагают ему взять девушку замуж («навязывают невесту», «набиваются»). Этот вариант сватовства еще в первой половине ХХ в. сохранялся в Клепиковском, Скопинском, Спасском, Шиловском, Шацком районах Рязанской области и граничащем с ней Зарайском районе Московской области; помнили о нем в Касимовском и Рыбновском районах.
Художник и этнограф Е. Ф. Грушин (1861–1932) в конце XIX в. записал в селе Свинчус песню, которую женщины пели на Красную горку (в первое воскресенье после Пасхи) на берегу Оки:
Авте! Авте!
Полыя вода разливаица…
Авте! Авте!
Отец с Машею набиваица…
Авте! Авте!
Возьми, Сергей, доцку…
Авте! Авте!
Моя доцка и тесна и хвальна…
Авте! Авте!
Сороки шьеть и паневы ткеть…
Авте! Авте!
У ней шуба по пятам, серьги по плецам…
Авте! Авте!
Она ходить щегольно…
Авте! Авте!
Тихия у нее реци,
Ей завидують люди…[168]
Виды «навязывания» в рязанских селах были разные.
«Заневестившуюся» (то есть с уже установившимся циклом) девушку родственники (чаще всего родители) возили по селу на салазках или в коляске. В поселке Белоомут (Луховицкий р-н, Московская обл.) при этом кричали: «Эй, надолба, надолба! Кому надо надолбу?»[169] В Шацком районе Рязанской области выкрикивали: «Паспела, сазрела, каму ни нада ли? Каму ни нада ли?»[170] Хозяин дома, где была нужна невестка, откликался на это предложение обрядовой формулой: «Вязити дыру к маиму двару! Визити дыру к маиму двару!»[171] Описанное напоминает смотрины — традиционную «ярмарку невест».
Другой тип «навязывания» — собственно сватовство. В селе Тимошкино Шиловского района «набиваться» (сватать жениха) ходили тетка невесты, сестра или сноха (жена брата).
«Нюрка прибегла — запыхамши, глаза вытаращены:
— Маркешкины пошли к Ваньке набиватьси.
Я в рев:
— Я ж те говорила, иди… Опосля, опосля. Вот доопослякалась…
Мамка-то плюшку накинула — и туда, под окно. Нюрка за ней. Слышуть, те сговариваются: хлеба 15 пудов, телушку, исчо што. Вроде уговорились, выходять довольные. Только отошли восвояси — наши туда. Бух под матицу [потолочную балку] — так положено, когда набиваются.
— А, — говорит мамка, — мы шли мимо, дай, думам, зайдем… Девка у нас работяща, лицом вышла… А у вас Ванька тоже ничего.
— Дак споздали вы, мы с Маркешкиными сговорились.
— А мы за Маней нашей корову даем, двух парсуков [боровов]…
— Ну не можно же…
— И хлеба 20 пудов…
— Ну что возьмешь? Грех ведь — сговор рушить…
— Грех на мене будить, отмолю.
— Ну тогда ладно…
Вот так и замуж мене отдали за Ваньку мово».
В селе Корневое Скопинского района сватать жениха ходили сестра, тетка, изредка мать и даже брат невесты. Сразу оговаривали приданое: корова, пудов 20 хлеба, 10–15 четвертей вина, а также одеть-обуть жениха с ног до головы (пальто, костюм, сапоги, брюки, кальсоны, рубашки)[172]. По сходному сценарию проходило «набивание» и в других селениях Рязанщины.
Еще один тип женского сватовства можно считать экстремальным, зато он был самым действенным. Чаще всего такой способ использовали, если будущая невеста была беременна. Девушка должна проникнуть в избу жениха и залезть на печку. Как вариант, в селе Тырново (Шиловский р-н) девушке нужно было принести в дом избранника дижу (квашню) и на нее сесть.
«Муж-та мой упокойник, теля еще тот был… Ну гулям мы с им, то да се… Я ему — давай поженимси, я своих подобью…
А он:
— Я жаница не хочу… Давай еще погулям…
Ну мене зло-то взяло. Да еще маманька тута: непутевый он… Мы те лутшей сыскаим… А мене больно обидно и сюкмара разбират.
Что делать? Ну надоумила тута одна. Ну я ж тады хватаю дижу — и к им, к Ваньке. Встрела евойну соседку.
— Ой, Матрена, а цо ет ты нясешь?
— Дижу… Не вишь, что ли…
— Эт Ванька, паралик его, набедил, тя обрюхатил?
Прибегла к им, посредь избы дижу поставила… Евойна мать, будуща свекруха, знацить, ко мне:
— Матренушка, разьязви тя, не садись на дижу, не позорь парня…
А я юбку задрала да и бухнулась на дижу-то…
Вот так и пожанились. А свекруха-то:
— Когда родить тебе? Когда родить?
А у нас с им цельный год дитев не зачиналось… Ох свекруха на мене и взъелась. Ах ты, говорить, бусурманка… Обманом парня взяла…»
О «навязывании» невесты писали путешественники-иностранцы С. Герберштейн (1486–1566), Ю. Крижанич (ок. 1618–1683), А. Олеарий (1599–1671): «Родители, имеющие взрослых детей и желающие побрачить их — в большинстве случаев отцы девиц, — идут к тем, кто, по их мнению, более всего подходят к их детям, говорят или с ними самими, или же с их родителями и друзьями и выказывают свое расположение, пожелание и мнение по поводу брака их детей. Если предложение понравится и пожелают увидеть дочь, то в этом не бывает отказа, особенно если девица красива; мать или приятельница жениха получают позволение посмотреть на нее. Если на ней не окажется никакого видимого недостатка, т. е. если она не слепа и не хрома, то между родителями и друзьями начинаются уже решительные переговоры о “приданом”, как у них говорят, и о заключении брака»[173].
О женитьбе по инициативе девушки рассказывает и известная история о Петре и Февронии: она обещает вылечить князя, если тот возьмет ее в жены. У мордвы (в частности, племенного объединения буртасов) женщины выбирали мужей сами, и никто не мог им помешать[174].