Русская вера сложилась из взаимодействия трех сил: греческой веры, принесенной нам монахами и священниками Византии, славянского язычества, которое встретило эту новую веру, и русского народного характера, который по-своему принял византийское православие и переработал его в своем духе.
«Мы, участники этнографической экспедиции, прихлебываем ароматный чай с малиновым вареньем и слушаем бабу Соню, бодрую 80-летнюю старушку. Наша хозяйка — читалка: она умеет читать Псалтырь, и поэтому ее приглашают “отчитывать” покойника.
— Старики сказывали, в давнишни время не было ни дня светлого, ни ночи темной, ни дерева стоящего, ни облака летущего… Даже земли не было — одна вода. Ну прям окиян. И вота над окияном в темнотине дворец не дворец — терем златосеребряный был. В ем жила сама Божья Матушка.
Сидела она в своем тереме, глухотно[31] одной-то, скушно. Хоть прядеть да песни играить — а все одни скуки. От перекинется птицей, полетаить, полетаить над кияном — и возвертаитси… Вота надумала Матушка сабе да и спородила двух сынков…»
Так, по мнению рязанских крестьян, и начинался наш мир — с всекосмического материнства. Мать в русском сознании — величайшая святыня: ее нельзя обидеть или свергнуть. Вековые верования о Великой Богине слились с образом матери Иисуса Христа и, обогатив, превратили Марию во вселенскую мать всего живого, богов и людей[32].
Богородица, заступница, родительница и творительница мира,
Которая нам сотворила
И небо, и землю, и солнце, и месяц,
И частыя звезды[33].
В Среднем Поочье зафиксированы несколько вариантов преданий о сотворении мира. Первое связано с сыновьями Божьей Матери — Богом и Сатанаилом.
«Когда еще этого самого света белого не было, жила Матушка Пресвятая Богородица[34]. И было у нее два сына. Старший — послушный и умный — звался Бог. Младший — шпанистый и ленивый — звался Сатанаил. Матушка Богородица рукодельничала: пряла, ткала, еду готовила. Старший сын во всем ей помогал, а младший ничего не делал.
Однажды ему захотелось погулять, он выглянул в окошко, а там вода кругом. Сатанаил говорит брату: “Слухай-ка, а пошто нам так не сделать, чтобы гулять можно было вокруг и ног не замочить?” Богу идея понравилась, и они принялись за дело.
Прежде всего отделили свет от тьмы. Глянули — хорошо получилось. Бог от своей одежды лоскуток оторвал (а одежда-то была словно у попа — золотом расшита) и сделал Солнце. Сатанаил от своей одежды тоже лоскут оторвал — и ничего не сделал. Говорит Богу: “Ты мне тоже светило сделай”. Бог сделал.
Брат схватил, понес во тьму, не удержался, споткнулся — и разбил светило. Рассыпались по тьме осколки — стали на небе звезды. Сделал Бог второе светило — Луну — и сам повесил ее в небе. Сатанаилу обидно было, что у Бога все получается ладно да складно, а у него все вкривь да вкось.
Стали они думать, из чего твердь земную сделать. “Давай, — говорит Бог, — со дна моря ил достанем и из него землю-то и сделаем”. Бог хотел на дно спуститься, а не получается: вода его в себе не пускат — он вишь страсть какой святой. Тогда Сатанаил обернулся уткой, нырнул в море и до самого дна достал. Схватил в клюв ила, сколько смог, и поднялся на поверхность. Выплюнул ил — стал он расти и под солнышком твердеть. Образовалась необъятная твердь земная.
Ходят Бог и Сатанаил по этой земле, радуются. Только не хватает земле украшений. И решили братья всякое разное делать. Бог создал деревья и травы, и Сатанаил создал деревья и травы: крапиву, колючки разные. Бог создал зверей — и Сатанаил создал. У Бога звери полезные, добрые и ласкучие, а у Сатанаила вредные, злобные и кусачие. Один перед другим братья стараются, создают и создают — столько насоздавали, что земля под тяжестью их творений тонуть начала. Тогда положили они землю на спины трех рыб: сома, осетра и щуки — пусть себе плавает. И побежали к Божьей Матушке хвалиться своей работой. Та их похвалила и обедать посадила.
В создании мира — и прежде всего земли — принимают участие любимые творения Богоматери: пчелы. Создав их, Божья Матушка определила для каждой свою роль: одни должны были производить мед, другие — строить соты, третьи — заботиться о потомстве, а четвертые — охранять улей. Пчелы старательно выполняли свои обязанности. Особенно усердствовали те, кому Божья Матушка поручила строительство сот. Они усердно лепили их, а пчелы-медоделы приносили в них мед.
Но случилось непредвиденное: соты упали в океан, который в то время был единственным. Пчелы не прекратили свою работу: они продолжали строить новые соты и приносить мед. Когда Божья Матушка вернулась, завершив все дела, она увидела посреди океана остров из воска. Сначала она огорчилась, но затем превратила воск в землю, из меда создала солнце, а на земле посадила цветы и деревья, чтобы пчелы могли собирать мед. Началась работа по наведению порядка: Божья Матушка вновь создала небесный улей (ведь теперь появились небо, земля и солнце).
Чтобы пчелы больше не совершали ошибок, она назначила над ними царицу — самую мудрую из них. А чтобы пчелы могли отдыхать, установила график работы: они должны были трудиться только полгода, а остальные полгода отдыхать».
ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. В сакральной картине мира Поочья пчелы занимали исключительное место: они были символом божественного творения и женского начала. Древнейшее изображение пчелы на накладке относится к рязано-окской археологической культуре (I–VII вв.) и датируется III–IV вв.
Накладка энтомоморфная (пчела). Бронза. IV–VII вв. Предмет из коллекции МУК «Музейный историко-культурный комплекс» муниципального образования — Шиловский муниципальный район Рязанской области (ШРКМ КП ОФ-5201)
На рушниках потомков рязано-окцев — финно-угорского племени мещёры — богиня-мать часто изображается с двумя пчелами. Возможно, даже само слово «мещёра» восходит к мордовскому ḿeškär — «пчеловод»[35], — эти земли испокон веков были краем пчеловодов. В мордовских (как и в мещёрских) поверьях пчела является любимицей верховной богини Анге Патяй. Да и человеческий мир устроен как пчелиные ульи, а звезды — это пчелы и одновременно человеческие души. Вот такая вот красивая космогония.
Богиня-мать Поочья в образе пчелы изображена на накладке конца XIII — первой половины XIV в., найденной на территории мордвы-терюхан в Нижегородском Поочье[36]. Марийцы называли пчел «божьими птичками, дочерьми Бога», и убить пчелу считалось большим грехом. У чувашей пчелы — дети бога Тура[37].
Пчела в Поочье — символ божественного устроения мира, чистоты и невинности, реликт одного из древнейших культов богини-матери[38], а археологические находки указывают на сакральную связь пчелы, воска и женского культа.
Ну и наконец, по очередной версии, мир был создан из яйца:
«Добре давно было. Летат утка-могутка и летат над водой — тады тока вода была. Ота летат сабе. Взяла раз и снесла яйцо. Прям на лету. А оно возьми и потопни. Разгоревалася Матушка, слезьми плакаить — больно яичка жаль. А и гнезда не сделашь — вода ж кругом. Стала щипать перышки, свила гнездо — прям на воде моря. Снесла яйцо другорядь. Высидела его. А как срок подошел, из него вылупился не утенок аль кто, а небо, земля, солнушко и луна. А скорлупочки звездами стали…»
Как мать всего сущего, Богородица распоряжается плодородием:
Аще Пресвятая Богородица
Помощи своей не подаст,
Не может ничто на земле в живе родиться,
И ни скот, и ни птица,
Ни человеком бысть[39].
Именно Божья Матушка в сочельник, в ночь на Рождество, подводит к раскрытым райским воротам души еще не родившихся детей, чтобы они смогли выбрать себе будущих родителей[40]. Подобно богине-матери мордвы-эрзя Анге Патяй, Богородица отправляет на землю ангелов с зародышами животных и душами людей и всегда присутствует при родах, заботится о безопасности и здоровье детей, покровительствует повивальным бабкам и лекаркам.
Дом с обережными знаками. Село Федосеево-Пустынь, Шиловский район, Рязанская область, Россия. Фотография, 1998 г.
© Фото. Надежда Адамович и Наталья Серегина
В некоторых заговорах, записанных на Рязанщине, упоминается «мати Ангия» — в селе Мышца Рязанской области так иногда называли Богородицу. В рассказе из села Карловка (ныне д. Константиновка) матушка Ангея наделена невероятной силой: «Говорят, и мертвого она поднять может»[41]. Для защиты дома в селе Федосеево-Пустынь в Шиловском районе «на двери писали букву “А”, поскольку это первая буква в имени “Матушки Ангеи”»[42].
А вот еще знак, связанный на Рязанской земле с матушкой богов: «Косые и прямые кресты чертились от нечисти. Прямые кресты чертились с именем Христа, а косые — с именем Матушки Ангеи»[43]. Считалось, что «банная»[44] обычного креста не любит, а вот косой — крест матушки Ангеи — ей не вредит: «Ведьмы же, напротив, простого креста не боятся, а крест Матушки Ангеи их сглаз и порчу должен был отгонять»[45]. Косой крест связан с культом великой Богини еще с палеолита[46].
ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. Богиню-мать у хантов зовут Ангки Пугос. У скифов и в Древнем Боспоре Великую богиню именовали Анагитой или Анахитой, что «по звучанию весьма сходно с мордовской верховной богиней Анге-Патяй»[47]. Кельты называли Великую мать богов Ану (или Дану) — тоже созвучно с Ангеей. Так что, возможно, в разных языках сохранилось имя древнейшей богини человечества.
Под термином «двоеверие» (характерной для русского народа смеси христианства и язычества), придуманном учеными в XIX в. (и подхваченном в ХХ в.), изначально понимали неопределенность, сомнения в выборе. Слово было позаимствовано из болгарских текстов XI в., где оно означало «нестойкость в православии».
На Руси в то время обсуждали влияние католичества на христианскую веру, и «двоеверие» в нынешнем значении встречается лишь однажды — в «Слове некоего христолюбца и ревнителя по правой вере»[48]. В других древнерусских текстах языческие практики называли «поганство» и «идолослужение». Однако что-то здесь не сходится.
В 1923 г. в деревне Ерденево Рязанской губернии была записана «бабья молитва», в которой как отдельные божества перечислены известные в Касимовском уезде местночтимые иконы и Матушки Пресвятые Богородицы: «Матушка Присвятая Богородица гырацкая (городская — Касимовская), Пятцкая (с. Пет), Лымавская (с. Лом), Тамбовская, Казанская, Рязанская, Перьинская (с. Перво), Шоснинская (с. Шостье), Битьинская (с. Бетино) съединитесь, сыбиритись, утишитя все скорбя и болезни»[49].
Перед началом обряда лечения решетом знахарка читала такую молитовку-заговор: «Матушки Присвяты Богородицы: Федотьевска, Пятцка, Лымавская, Шоснинска, Санска, Федосеевска, Казанска, Иверска, Рязанска! Съединитесь, сыбиритесь и подмогните мене, рабе Божией Вере в деле правидном, лекарском»[50].
Множественность Божьих матушек подчеркивает и духовный стих:
Как в святую ту ли пятницу
Собиралися матушки Божии:
Что ль Казанская сы Почайскую
Сы Смоленскаю, Быгалюбскыю —
Сы Владимирской Божьей матушкой,
Сыбралося двунадесять матушек.
Выходила к ним их Матерь Божия,
Матерь Божия Всезаступница[51].
В народной вере Средней Оки множество матушек: «сколь икон, столькя их». В деревне Ясная Поляна Путятинского района хозяйка так объяснила, почему у нее на божничке (полочке с иконами в красном углу) одновременно находятся три образа Владимирской Богоматери: «Вот ента несердешна: ее свекруха подарила. Што не помолишь — все супротив делаить. Вот ента от мамы — она добра, все сплняить. А вот эту я нашла — кто-то выбросил. И уж така она замызгана, така зачухана — я ее помыла, уходила. Так она мене тоже все-помогаить, особенно как захворашь»[52].
Множественность Божьих матушек возникла под влиянием местных (в данном случае мещёрских) дославянских воззрений и популярности в народе чудотворных икон[53].
В культурном отношении к мещёре наиболее близка мордва (до славянской колонизации мордовские этносы населяли Нижнее Поочье), и мы видим явное преобладание у мордвы женских божеств. Много богинь и в пантеоне марийцев[54].
Представление сил природы женщинами-духами — «хозяйками» — не редкость, а русские Мёщеры считают, что мир оберегают дочери матери богов и всего сущего — «матушки»[55]. «Старшие дочери» (или просто «старшие») — это мать земли, мать воды, мать леса, мать поля, мать огня. Матушки рангом пониже — «живущие», или «хозяйки». Прежде чем пройти по полю, лесу, искупаться или войти в дом, надо «напроситься у матушек»: попросить разрешения войти в их владения, иначе могут быть неприятности[56].
ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. Кельты и германцы в древности поклонялись Matres, Matrae, Matronae — «матушкам», «матерям». Древнеримский историк Тацит (ок. 56–120 гг. н. э.) писал о германцах: «Все они поклоняются Нерте, т. е. Матери-Земле, и думают, что она вмешивается в дела людей и объезжает народы»[57]. Похоже, поклонение матушкам возникло задолго до того, как народы разделились на славян, германцев, финно-угров и т. д.
Исследователи считают, что Солнце в русской мифологии — мужской образ, но в Поочье встречалась и Солнце-женщина. В Тульской губернии она была одета в блестящие одежды, от которых исходили свет и теплота, и летала по небу на крыльях (вариант — на богато изукрашенном диване). Солнце-девушка жила в избе со старушкой матерью; иногда можно слышать, что в семье есть несколько сестер и все тоже Солнце. Они попеременно выходили на дежурство в небе.
Женский образ Солнца сохранялся в Рязанской губернии в величальных колядках на Рождественский сочельник. Вот как колядовали в селе Юшта:
Мы ходили, мы гуляли
По святым вечерам,
Мы ходили, мы искали
Семенов дом.
Как в Семеновом дому
Стоят три терема.
В первом терему —
Ясно солнушко — яво женушка,
Во втором терему —
Часты звездушки, яво детушки,
А в третьем терему —
Сам хозяин живеть[58].
Мордва обозначала солнце словом «чи» или «ши» (женское божество Чиава или Шиава). У марийцев (черемис) богиней солнца была Кэчава[59]. У балтов богиню солнца звали Сауле[60], а восточные славяне в песнях, плачах и заговорах часто называли солнце «матушкой».
На Руси почитали матушку-зарю, и она воспринималась почти как матушка-солнце, поскольку «всегда предшествует восходу Солнца, выводит его вслед за собою и таким образом как бы рождает его каждое утро»[61]. Почитание вечерней и утренней зари с принятием христианства влилось в почитание Богородицы.
Заря одновременно называется матерью и девицей, а эти взаимоисключающие состояния одновременно могут быть присущи только Богородице[62].
На Руси нет уголка, где не было бы представления о лесных хозяевах. Былички и сказки, как правило, повествуют о леших. В местах, где финно-угорское или балтское население не было вытеснено или ассимилировано славянским, встречаются рассказы о лешачихах.
У мордвы «Вирь-ава, говорят, высокая женщина, видят ее редко. Она — хозяйка леса. Черноволосая, тонкая, голая, волосы длинные, непричесанные. Очень громко смеется. Груди у нее — через плечи. Ходит по лесу, все видит, а нам не очень показывается. В этом лесу — одна Вирь-ава, в том лесу — другая Вирь-ава»[63]. Лесная богиня балтов Медейне упоминается в источниках с XIII в.; кроме нее есть еще лесная мать и мать кустарников[64]. Считалось, что у леших есть семья — жена и дети[65]. Лешачихой можно и родиться, но часто женами леших становились украденные ими девушки.
На озере Белое в Рязанской Мещёре рассказывают о «березовой девке» — «хозяйке», которая следит за порядком в лесу. Она меняет свой рост от маленького до гигантского и жестоко наказывает ослушников.
В некоторых селах «березовую девку» зовут Вирька (имя отсылает к хозяйке леса из мордовской мифологии Вирь-аве — Виряве). На Нижегородчине хозяйку леса представляют высокой немолодой женщиной с мерзким характером, выпученными глазами и покрытым шерстью телом (в Дивеевском районе Нижегородской области в дубовой роще обитает гигантская женщина Большиха). Нижегородские кикиморы обитают преимущественно в лесу, и в реке Тёше живет страшная Лешиха, которой пугают детей: она может утащить к себе и запутать в тине.
Обращает на себя внимание частое смешение лесного и водяного божества: дошедшие до нас обряды, песни-мифы, заговоры свидетельствуют, что культ воды был одним из главных и в дохристианских верованиях, и в народном православии.
В селе Лунино Рязанской области река Ока у местного населения считалась «матушкой», хозяйкой всех вод, как Праскева Пятница — хозяйкой всех родников и ключей. Богиня Ведь-ава (буквально «хозяйка воды») у мордвы присутствовала во всех реках, озерах, родниках и прудах; там же, где и Ведь-ава, обитал и ее муж Ведь-атя («хозяин воды»), но его роль была не так велика[66].
По представлениям касимовских татар, в воде живет покровительница водоемов Су Анасы. Она затаскивает в воду и топит людей, выглядит как женщина, сидит на мостках, расчесывает гребнем волосы и квакает, как лягушка[67].
В Нижегородской области ходит поверье о «водяной чертовке», увидевший которую в тот же год умрет[68]: «Баба большого роста, голая; титьки большущие, до пупка висят, волосы чернющие до самых пят; увидев, захлопала в ладоши, и бух прямо в пруд»[69].
Образ водяницы (хозяйки вод) в Поочье часто смешивается с образом русалки, название которой, по одной версии, связано с латинским rosalia — «праздник роз»; по другой — имеет тот же корень, что и слово «русло». Почти повсеместно считалось, что русалками становятся утопленницы или проклятые матерью девушки.
Русалки. Картина В. Прушковского. Национальный музей в Кракове, Польша, 1877 г.
The National Museum in Krakow
Образ девушки-русалки с рыбьим хвостом вместо ног возник под влиянием литературных произведений, и в северных регионах вплоть до XX в. слово «русалка» воспринималось как книжное, «ученое». В Муромском уезде (ныне Владимирская обл.) русалок не отличали от водяниц и болотниц: «“Расчесывая свои длинные волосы”, русалки “кличут к себе путников на разные голоса и губят оплошавших”»[70].
Нижегородских русалок называют омутница и шутовка, они живут в лесу, но чаще в реке или в пруду. Они обнажены, у них длинные черные (реже зеленые) волосы. Колотовки — длинноволосые и пышногрудые русалки, часто имеющие хвост — живут в колодцах: «На берегу раньше баб видели, больших, с черными волосами… Один раз у нашей соседки ребенка утащила одна из них… Она, соседка-то, пришла на речку белье полоскать с сыном. Сын отбежал, и вдруг всплеск раздался, а соседка один хвост огромный увидела, больше ничего. Так ребенка-то и лишилась она»[71]. Жители сельского поселка Красная Горка (Перевозский р-н, Нижегородская обл.) уверяют, что хвост у колотовки совсем не рыбий.
В Рязанской губернии к русалкам относили: водяниц, омутниц, болотных, вопилок, покликушек, макачек и щекоталок. Ну и, конечно, чамку и алену. Чамку (чамку-русалку) описывают так: «Русалка как девка с длинными волосами, — эти в болотах сидели или омутах (раньше их омутницы звали). А еще как женщина, только нелюдь, а потому с хвостом и лапами, сверху — баба, а снизу как ящерица. Хвост змеинай. Живеть во ржах и в лесу»[72].
По местным преданиям, чамка хранила волшебный меч, и, чтобы его заполучить, богатырю Добрыне пришлось победить русалку в поединке. В одном из рязанских сел нам рассказывали о «чамке-мамке», так что, возможно, чамка — это мать русалок[73]. В другом селе местные жительницы когда-то заключили с чамкой договор: в определенные дни они будут ее кормить, а она обеспечит селу покровительство и благополучие[74].
«Уж по осени пошла в лес. Свинухов [грибов] пропасть. От режу, режу. Слышу — в кустах ктой-то шабуршится. И встает из кустов-то женщина. Крупная, не нашенская и — голяком. Волосы такие темные, сиськи больши — лифчика нет. Ну, думаю, городска кака закаляитси, загораить. А она как из кустов шагнула — мама родная! Я так и села: ноги крокодильячи, хвост… Шагнула ко мне вот так-то губами: “Щыыы”, — зашипела и протягивает мне ветку. А запах как от ящерицы или черепахи, у внука черепаха была, вот так пахла. Эт чамка. Взяла я ветку, а она — прыг — и убегла».
Алена-русалка (аленка, еленька, елена, алена, оленя) обитает в Шацком, Сапожковском и Шиловском районах Рязанской области. Шацкие крестьяне считают, что это кем-то проклятая зеленоволосая женщина. Она часто бывает обнаженной, с весны она ходит по земле, а на Ильин день[75], [76] опускается в водоемы, и с этого момента ее характер совершенно портится: она старается утопить купающихся[77]. В других местах алену описывают похожей на чамку: большая грудь, копна черных волос и мощный хвост. В мещёрских селениях (поселениях субэтнической группы русских — мещеряков) алену считали святой.
В Калужской губернии существовали поверья о святочницах — русалках, которые появляются в дни зимних Святок. Святочницы безобразны, с ног до головы покрыты волосами, не могут говорить, а только поют без слов и танцуют. Обитают в банях и неосвященных избах, ну и, конечно, нападают на людей. Обычные русалки щекочут жертву, а святочницы когтями вырывают из человека куски мяса. Чтобы спастись, захваченные врасплох в бане девушки рассыпали по снегу бусы: святочницы бросались их собирать и обо всем забывали[78].
На берегах Оки жили и другие женские сущности. В Нижегородчине — злые поляницы, на Рязанщине — полудницы, верженцы, полевицы, банные. В Калужской земле — вещуньи, предрекавшие беду и скорую смерть, и мара, которая в лунные ночи шьет и прядет. Ну и повсеместно — анчутки.
Анчутки живут в укромных местах: в глубине леса или там, где когда-то была деревня. В одних местах это нечистая сила с утиными лапами; в других — черт пятками вперед. На Орловщине — домовой, в Калужской губернии — леший.
На Рязанщине анчутки исключительно женского пола (поэтому и сказать «ах ты, анчутка» можно исключительно девочке) и выглядят 15-летними подростками: обычные ноги; распущенные волосы; простая одежда — рубаха без вышивки, юбка или сарафан.
Анчутки злятся на мужчин из-за какой-то давней обиды и потому стараются их «сничтожить»: завести в болото, утопить.
«На Первомайских было. Хотел уже в чайную идтить, попраздновать, как ктой-то меня дерг за рукав. Глядь — девчонка молода, симпатишна така на мордашку. Платьице ситцевое. И личность вроде как знакома, а вот чейная, признать не могу.
— Здорово, дядь Саш, — говорит, — чего в праздник маешься, не веселишься? Айда со мной, у нас весело будет…
Ну коли зовут, почему ж не идтить? Пошли к железнодорожному клубу, что называться — мимо дома с песнями… Идем, идем… “Долго еще?” — спрашиваю. Девчонка-то смеется: “Почти пришли… Еще чуточку… Там уж все заждались…”
— А чья ж ты будешь? — спрашиваю. — Навроде знакома личность-то твоя…
А она токо смеется да так вокруг меня увиватся, так и льнет.
Признаться, стало мене на грех тянуть. Ну я ее сперва так обнял. Смотрю — она не противится, только пуще увиваться стала. Идем улицей, а сами цалуемси, обнимаемся. А она мне:
— Ты, дядь Саш, мене завсегда нравился. Хочу, чтоб на мне женился…
— Дак, — говорю, — у мене… жена есть…
— Ну и пусть, жена она не помеха. Мы с тобой в Москву уедем, там жить будем… Али ты партейный?
Вот таким макаром шли и разговаривали… Наконец пришли к дому. Каменный, богатый. И я совсем не знаю такого. А она смеется:
— Мы намедни токо его построили, — и калитку открыват. — Милости просим…
— Только после вас. — Я ажно сам себя не узнал, такой культурный сделался.
— Ну тогда ты меня в дом на руках отнеси, как невесту.
Отнести так отнести — чего там. Стал я к ней приноравливаться, чтоб, значит, несть, а сам спрашиваю:
— А чего тебе, невеста моя, подарить?
— А чего подаришь, то и хорошо. Только не дари тройной диколон…[79] Я его не переношу…
Стал я ее на руки поднимать, а она — щупленька-щупленька, а тяжеленная…
— Господи, да что ж ты така тяжела. — Только так сказал, и тотчас все исчезло: и девчонка, и дом, и улица…
Стою я посредь озера Боровецкого, по грудь в воде… Вот так было…
Опосля теть Полина пояснила — дай ей Бог доброго здоровья, — что это анчутка меня увела».
Анчутки любят танцевать, особенно на церковные праздники: православные в это время усердно молятся, а на Святки в лесу можно услышать стройное пение. Рязанские анчутки любят помогать выполнять бабью работу, но эта помощь может выйти боком.
«Жила на том конце баба одна вдовая… Как-то решила прясть — а намыков-то [кудели] у ей полным-полно… Вота и решила кого-нибудь в помощники позвать… Так вота, приглашат девок, мол, ссыпки-посиделки устройте, а я вам ужно… А вы мне подмогите попрясть. Девки не хоцуть: то да се… В обцем, никто к ей не пришел… Сидить она как-то, вздыхат: “Ну вота прям бяда кака — хоць туды, хоць сюды, а помоць некому. Впору хоць анцутков пошуметь на подмогу…”
Тока так-то проговорила, а в окошко стукат.
— Хто там?
— Да енто мы, тетка Фекла, анцутки — ты нас прясть пошумела…
— Ой, дак заходитя…
Зашли: целовек десять, аль боле. Девки — кровь с молоком, все с донцами [прялками] да со своими веретенами. Уселись на лавку — и давай прясть… Все поцти спряли, одна ей и шепцет:
— Давай, тетка Фекла, исцо намыков… А то как концатся намыки-то — дак мы твои волосья прясть нацнем…
Испужалась Фекла, по суседям побегла: насобирала у кого сколь намыков было на цельном порядке — у кого цто было. А анцутки знай сабе прядуть… И опять все спряли. И опять одна ей шепцет:
— Давай, тетка Фекла исшо намыку, а то как концится намыка-то, дак мы твои волосья прясть нацнем…
Побегла Фекла по сялу — насобирала исцо нямного. Отдала анцуткам, а сама к одной знающей побегла. Рассказала ей все, а знающа головой покацала и говорить:
— Плохи твои дела, баба: завсегда, когда анцутков зовешь подмогнуть, надо оговаривать, што вот стоко надоть спрясть… А таперь што делать — ума не приложу… А скажи-ка ты, што Варда-вардея к те в гости идеть… Да гляди, анцутков-то отблагодари, одари цем-нибудь.
Возвернулась Фекла в избу к сае, а анцутки ужно поцти все попряли…
— Ой, девоньки, — говорить Фекла, — прийдется нам работу законцить: шла я сцас юлицей, встрела Варду-вардею. Говорить, готовь, Фекла, угосшение, сцас к те прийду…
Заволновались анцутки, ан делать нецего, надоть работу бросать… А Фекла им:
— Ужно спасибо, девоньки, вота вам за работу штуку матерьяла… А исцо што хотитя?
А анцутки ей говорять:
— Дай нам, тетка Фекла, свою самопряху [прялку]…
— Да беритя…
Обрадовались анцутки, схватили самопряху.
— Ой, — говорять, — спасибо, а то веретена у нас есть, а вот такой орудии нету… Таперь мы всю крипиву [крапиву] спрядаем, холстов соткем, нову одежку сошьем…
И пошли довольные из избы… Во как».
Варда-вардея является одной из наиболее загадочных мифических личностей Мещёрского края. Легенда рассказывает, что Бог решил слепить человека из глины, но поначалу у него выходили одни чудища. И Божья Матерь решила помочь: замесила глину, показала, как нужно лепить, и сама слепила женщину. Бог старался изо всех сил и наконец создал человека. Только женщина, которую слепила Богородица, была красивее и умнее Адама. И тогда Бог проклял эту женщину.
ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. Как и в мещёрских сказах, в одной из древнейших мифологий, шумерской, первое человеческое существо, прародитель человечества, созданное Божеством, было вовсе не мужчиной, а… женщиной, которую звали Лулла[80]: «…так как оно было создано по образу и подобию творящей богини, это должна быть женщина»[81]. Недаром Эрих Фром писал: «Библейский миф о сотворении начинается там, где кончается вавилонский (шумерский). Чудесным образом не женщина рождает мужчину, а мужчина женщину»[82].
Лулла и ее потомки по женской линии были очень плодовиты, люди быстро заполонили землю, и богам пришлось устроить потоп: «Высокой рождаемости дочери и внучки Луллы достигли благодаря полиандрии»[83]. Этакий «гарем наоборот»: у одной женщины несколько мужей.
В Книге Бытия, помимо привычной нам истории (мужчина «венец творения», а женщина создана из его ребра), содержится и более древний сюжет: «Человек создан двуполым: мужчина и женщина составляют одну суть»[84], [85].
Сотворенная Божьей Матерью и проклятая Богом Варда-вардея вполне годится на роль повелительницы потусторонних сил: «Посредь лесов дремучих, посредь песков зыбучих, за реками бегучими, болотами стоючими живет Варда-вардея… Изба у нее в три окна, в три двери, крыша тесовая-еловая… А стоит изба на четырех костях — мертвых головах. Войдеть Варда-вардея в одну дверь старухой, а выйдеть в другу красной девицей… Войдеть красной девицей в одну дверь — выйдет из другой бог знает кем… Сто лиц у Варды-вардеи, сто имен. Служат ей кобылица — золота грива, волчица серебряна холка, кошка лунные глаза, ворон — мудрые речи. Ходит Варда по белому свету — тысяча дорог у ней, тысяча путей. Быват, кто из людей случайно ступит на вардову дорогу, и приведет она его к чудесам разным. А тот, кто сам, не случайно, а по доброй воле, решится ступить на дорогу Варды-вардеи, может ее навовсе не найти. Ежели все-таки найдеть, много обретет и много потерят… Кто така Варда-вардея — неведомо никому. Некоторы считають ее ведьмой, други чуть ли не Бура Ягой, а то и самой смертью»[86].
Имя Варды-вардеи можно связать с эрзянским «вардо» или «вардыне» — «черт, чертенок». Мокшанское слово «варда» тоже переводится как «черт», «злой дух», «нечистая сила», и от него происходит слово «вармазей» — «колдун»[87]. В мордовской мифологии также существуют злая ведьма Сыре Варда[88] и женщина-богатырь Варда[89].
ИНТЕРЕСНЫЙ ФАКТ. Сегодня в поокских деревнях, как и тысячи лет назад, лепят глиняных баб. В старину это не были детские игрушки — их использовали во время обрядов и держали в красном углу рядом с иконами[90]. Современные глиняные бабы похожи на тех, которые дошли до нас из каменного века. Богиня в образе мирового древа[91] продолжается в хлудневской игрушке (в Калужской обл.), а впервые появляется еще в сарматских[92] древностях[93]. Богиня с двумя лошадьми (скорее всего, небесными) — древнейшее изображение, известное нам по сарматским курганам[94].
Глиняная баба сапожковской игрушки (Среднее Поочье, Рязанская обл.) несет те же знаки, что и неолитические изображения Великой богини. Архаичная игрушка села Борок (Рязанская обл.) сохранила древнейшие образы старших матушек Поочья: мать-медведиха, мать сыра земля, чамка-мать.
Сапожковская игрушка. Рязанская область, Россия. Фотография, 2026 г. © Фото. Надежда Адамович и Наталья Серегина
В «большом» мире человек на этом свете не хозяин, а гость, и рядом с ним обитает разная нежить. В «маленьком» («домашнем») мире живут домовые, существенно отличающиеся от «внешней» нечистой силы. В Поочье (да и по всей Руси) домовой («хозяин», «дедушка», «дедок», «домовушка») не боится икон, постоянно контактирует с человеком и — главное — не считается нечистью. Домовой безобразничает, если люди что-то сделали неправильно.
Почти повсеместно существует представление, что домовые живут семьями. На Рязанщине считают, что семья домовых повторяет человеческую: «У их все как у людей: муж-хозяин, жена-хозяйка. И детишки. Вот сколько у тебя есть — столько и у них. Живут всей семьей в подполье. Тама все обделано, как в избе. Вот когда дочков замуж отдаешь — с ними домовые девки на ново место уходят…»[95]
В Калужской губернии домовую иногда называли кикиморой[96]. В Нижегородской области женщин-домовых вспоминали редко и называли «домовихой», «бабкой домовухой»[97] или по имени: «Баба Марья, дедушка Иван, пойдемте с нами на новое жительство, в новое жилище»[98]. Домовихи хлопочут по хозяйству и занимаются «бабьими делами», в основном прядут: «Легла спать, вдруг подпол открылся, сидит старушка и прядет. Я ее спрашиваю: “Ты что делаешь?” — “Пряду. Вы, люди, работаете, и мы работаем”»[99].
Домовая у мордвы (Куд-ава у эрзи и Юрт-ава у мокши) почитается хозяйкой дома[100]. Куд-ава обитает в подполе, под печкой, под порогом, в переднем красном углу[101].
Когда жители дома разъезжаются, Юрт-ава бунтует, озорует, залезает на дом, бросает с крыши что-нибудь, шумит, плачет, недовольна[102]. Так же при долгой отлучке кого-нибудь из домашних вела себя и рязанская домовая.