По мнению самой Мэри, ей предстояло пожизненное девичество. Вряд ли кто-нибудь мог соблазниться бесприданницей, да ещё отличающейся столь независимым характером. Молодые люди торгового, чиновного и военного звания искали невест если уж не богатых, то по крайней мере кротких. Мисс Вулстонкрафт, считавшая себя дурнушкой, восставшая против угнетения женщин в браке, привыкла довольствоваться ролью поверенной в сердечных делах других.

Около года купец Хуг Скейс посещал домик Блуудов, всячески подчёркивая свой интерес к Франсес. Молодая девушка отвечала Скейсу откровенной любовью. Но купец, занятый подсчётом своих потерь от союза с девушкой, не имеющей ни приданого, ни наследства в будущем, не решался жениться на ней. Мэри негодовала.

Лишь выгодная деловая поездка Хуга Скенса в Португалию придала ему смелость, и он обвенчался с девушкой, живущей своим трудом.

В феврале 1785 года молодая пара покинула английский берег. Мэри, ненавидевшая купца за его расчётливость, болезненно восприняла разлуку с подругой.

Дела школы были в плачевном состоянии: даже те незначительные новшества, которые сёстры ввели в учебу, оказались чрезмерными. Родители отказывались доверять Мэри детей, заявляя, что она «мудрствует» и прививает ученикам непослушание, критическое отношение к старшим и к существующему порядку.

Приглашение от Франсес пришло весьма кстати. Призаняв денег, Мэри отправилась в Португалию. Морское путешествие от Англии до Лисабона длилось тридцать суток. Пиратские корабли нападали, грабили, топили торговые суда, февральские штормы в тот год отличались особым неистовством и силой. Всю дорогу Мэри отхаживала больных и разгоняла шутками и примерным спокойствием панический страх перед разбойниками, охвативший пассажиров.

Встреча подруг была невесёлой. Франсес боялась родов, от которых действительно умерла через несколько недель после приезда мисс Вулстонкрафт.

Спустя много лет, незадолго до своей смерти, Мэри всё ещё оплакивает её смерть: «Могильная земля сомкнулась над моим единственным другом, другом моей юности. Но её ласковый голос всегда звучит со мной рядом».

По возвращении в Лондон директриса нашла свою школу в полном упадке. Сварливая Элиза доконала неудачливое педагогическое начинание сестры. Мэри оставалось только выпутываться из долгов, укрощая и уговаривая кредиторов. Частные уроки, которыми она занялась, давали ей малый заработок, едва хватавший на то, чтобы спасти родителей умершей Франсес от полной нищеты.

Один из верных друзей, издатель Джонсон, пришёл на помощь мисс Вулстонкрафт, заказав ей книгу по педагогике. «Размышления об образовании дочерей, поведении и важнейших обязанностях женщин в жизни» — скучное и незрелое произведение. Оно было издано и навсегда забыто, как и три не менее бесцветные повести для детей и взрослых, написанные тогда Мэри.

Десять гиней, полученных от издателя, едва-едва покрыли долги девушки. Мисс Вулстонкрафт пришлось опять искать работу. Леди Кингсборо, жена богатого вельможи, наняла её в гувернантки.

Жизнь в ирландском имении доставила не меньше пищи пытливому и наблюдательному уму Мэри, нежели двухлетнее пребывание в Бассе.

Леди Кингсборо, невежественная и бесстыдная, ничуть не скрывала своих пороков. Любовные похождения, пьянство, гульба сановной дамы не являлись тайной в округе.

В её доме господствовали три огромных охотничьих пса, к которым были приставлены особые слуги, исполнявшие беспрекословно любые их капризы.

Рядом с замком, за густой завесой дубов, находились ирландские деревни. В халупах, похожих на стога, купно со свиньями, баранами и птицей жили полудикие люди.

Мэри избегала этих пугающих человеческих становищ, как обходила в Лондоне припортовые смрадные улицы. Она жалела крестьян, которые умирали от голода у подножия дворца леди Кингсборо в неурожайные годы, так и не выпросив отсрочки платежей за землю. Но сострадание её было бесплодным. Она поняла, однако, что жизнь крестьян, которую опоэтизировал и ввёл в моду как новую маскарадную забаву Руссо, в действительности была безобразна и страшна. Вместо разряженных в парчу пастушек, едва передвигающихся в туфельках на высоких посеребрённых каблучках, Мэри встретила рахитичных, болезненных, робких девушек, выпрашивающих подаяние полуголых детей и низкорослых испуганных босых юношей, гнавших в поля голодный тощий скот.

О замке и быте леди Кингсборо Мэри, между прочим, писала:

«Мне трудно убедить себя, что это не сон. Это место окутано такой торжественной глупостью, что моя кровь стынет в жилах…»

3a год до начала Великой французской революции гувернантка взяла расчёт и вернулась в Лондон. Источником её существования стала отныне литературная работа. Опять Джонсон привлек её к работе в философском журнале «Аналитическое обозрение». Мисс Вулстонкрафт пишет критические статьи, даёт отзывы на поступающий в редакцию литературный материал, переводит из иностранных журналов философские заметки.

Благодаря Джонсону Мэри проникает в кружки богемы и некоторые светские салоны, где в подражанье французской знати хозяева кормят ужинами писателей, политиков и художников.

Англичанин Томас Пейн, приехавший на родину в 1787 году, по окончании американской кампании, тоже бывает в кружке Джонсона. Мэри особенно польщена знакомством и вниманием, которым дарит её герой освобождения Америки.

«Там, где нет свободы, там моя родина», — ответил Пейн Франклину, заявившему, что там, где свобода, там мой дом. С этим девизом, повторённым впоследствии Байроном, уезжавшим на войну за свободу Греции, жил и боролся Томас Пейн.

Сын деревенского столяра Норфолькского графства Англии, основавший первую газету Нового Света, подобно Мэри, выучился грамоте, будучи взрослым. Брошюра в защиту повышения заработной платы рабочим навлекла на него бешеную злобу фабрикантов, принудила покинуть Англию. Впоследствии борьба за освобождение негров и учреждение «Общества врагов рабства» стали поводом для многообразных нападений на него со стороны американских рабовладельцев. Но в годы борьбы за независимость американские буржуа не смели преследовать любимца восставшего американского народа.

Матрос, астроном, учёный, имевший немало научных технических открытий, Пейн в своей филадельфийской газете отстаивал крайние социальные меры: равноправие женщин, право развода, пересмотр судебных законов, интернациональный арбитраж, способный вмешиваться в споры государств и предотвращать войны. Он проповедовал запрещение и наказание за акты кровной мести и дуэли — порождение ложного понятия чести. Сын квакера, атеист Пейн восставал против преследования англичанами ирландских католиков и угнетения индусов.

Памфлеты Пейна, объединенные под заголовком «Американский кризис», имели для победы повстанческой американской армии не меньшее значение, чем оружие и обмундирование, которое французы, сводившие счёты с Великобританией, пересылали через Франклина на заокеанский материк.

Отдельные статьи Пейна знала наизусть вся американская армия. Они были для неё тем же, чем «Марсельеза» Руже де Лиля для французских революционеров, баллады Кернера для немецких патриотов в наполеоновские войны, чем является теперь гимн «Интернационал» для борющегося с капитализмом всемирного пролетариата. Томас Пейн, заслышав призыв французского революционного набата, поспешил на континент. Этот человек, называвший себя гражданином вселенной, с оружием в руках ворвался в Бастилию. Лафайет передал ему символ падения тирании — ключ от разрушенной королевской тюрьмы. Лидер английских радикалов, вождь американских повстанцев был избран в члены французского Конвента.

По ту сторону баррикад, в числе отъявленных врагов французской революции находился влиятельный мракобес Эдмунд Берке^{3}, особенно ненавидимый Пейном человек. Ирландский простолюдин-самоучка, стыдившийся своего незнатного происхождения, Берке на протяжении всей жизни выслуживался перед знатью.

Облагодетельствованный, подкупленный Людовиком, к которому ездил с поручением от английского двора, Берке после революции упорно направлял вместе с Питтом общественное мнение английской буржуазии и готовил удар в тыл молодой революции. Он с помощью банкиров Сити переправлял через пролив оружие монархистам Вандеи, подстрекал католических священников, помогал французским дворянам-эмигрантам, клеветал в английской прессе на великую революцию.

В одной из своих статей Эдмунд Берке призывал молодёжь к «священной войне» за Марию-Антуанетту. «Мог ли я думать, — писал он между прочим, — что доживу до несчастья, постигшего бедную королеву в стране галантных мужчин, людей чести и служения даме.

Увы, эпоха галантности проходит во Франции. Софисты, экономисты, калькуляторы пришли ей на смену, угрожая погубить славу Европы навсегда…»

Не только Томас Пейн, но и Мэри Вулстонкрафт, два друга французской революции, прочитав гнусный памфлет реакционера Берке, тотчас же схватились за перо.

«Бес собственности всегда бывал наготове, чтобы нарушить священные права человека, — пишет Мэри. — Изо всех ваших убедительных доводов и остроумных примеров ваше презрение к бедноте выступает отчётливо и возбуждает моё негодование. Права человека, если вам угодно, милостивый государь, иметь краткое определение этого оспариваемого права, — суть такая мера свободы, гражданской и религиозной, какая совместима со свободой других лиц, с которыми этот человек связан общественным договором.

Я вижу, что для того, чтобы тронуть ваше сердце, горе должно быть одето в шутовской наряд; вы бережете свои слёзы для театральных декламаций и для несчастий королев, но горе бесчисленных трудящихся матерей, насильственно лишённых их кормильцев, но голодный крик беспомощных детей — «низкие несчастья», неспособные вызвать в вас сострадание».

Полемика с Берке мгновенно сделала мисс Вулстонкрафт знаменитостью среди англичан, сочувствовавших революции французов. Впервые в своей литературной работе Мэри сумела найти нужные слова, подчинив их своим мыслям.

Вслед за «Ответом Берке» естественным было появление «Обоснования прав женщин». Эта мужественная книга, написанная несколько напыщенным слогом, была немедленно переведена на три основных европейских языка и стала евангелием феминизма. В ней Мэри Вулстонкрафт выступает смелым изобличителем Руссо, объявившего, что «женщина должна преклониться перед мужем, подобно плющу, обвивающему ствол дерева».

Вспоминая своего никчёмного отца, пьяницу Блууда, тупицу Бишопа и посредственного Скейса, Мэри восклицает:

«Увы, мужья нередко только переросшие, испорченные, к тому же незрячие дети. И слепым дозволено вести слепых. Не надо свалиться с неба, чтобы понять, какие бедствия это предвещает».

Говоря о женщинах, мисс Вулстонкрафт объявляет их невежественными, праздными, перенимающими вред цивилизации без её пользы. Мать, сёстры, миссис Даусон из Басса и светские дамы в имении Кингсборо проходят опять перед судом Мэри, и она выносит им беспощадный приговор. Они достойны своей жалкой участи. Чтобы претендовать на права и равенство, надо хотя бы осознать значение этих слов. Каких мужчин могут воспитать подобные матери? — Достойных их, отвечающих им заслуженным презрением, «Разнообразны пути, по которым вольно или невольно мужчины следуют к власти и славе, и, хотя они и сталкиваются друг с другом, ибо люди одной и той же профессии редко бывают друзьями, всё же остаётся ещё гораздо большее число людей, с которыми они никогда не приходят в столкновение. Но женщины поставлены в совершенно другое положение в отношении друг к другу: они все — соперницы.

До замужества их задача — понравиться мужчине; после замужества, за редкими исключениями, они идут по той же дорожке со всей упорной настойчивостью инстинкта. В обществе даже добродетельные женщины никогда не забывают, какого они пола, поскольку они всё время стараются быть приятными. Красивая женщина и умный мужчина одинаково заняты тем, чтобы сосредоточить на себе внимание всех присутствующих; а взаимная вражда умных вошла в поговорку.

Удивительно ли, после всего сказанного, что раз все честолюбие женщины вращается около её красоты и выгода ещё усиливает действие тщеславия, удивительно ли, что отсюда возникают постоянные соперничества. Они все участвуют в одних гонках, и добродетель их была бы сверхчеловечной, если бы они не смотрели друг на друга с подозрением и с завистью.

Непомерная любовь к нарядам, к удовольствиям и к господству — страсти, свойственные дикарям; страсти, владеющие непросвещёнными существами, не успевшими расширить пределы своего понимания, не научившимися ещё мыслить с силой, необходимой для того, чтобы достигнуть той отвлеченной последовательности мысли, которая порождает принципы. А что женщины, вследствие их воспитания и вследствие настоящего состояния цивилизованного общества, находятся именно в таком положении, не может, мне кажется, быть оспариваемо», — пишет Мэри.

Она обращается в своей книге к подрастающим поколениям, требуя от женщин должных знаний, умения трудиться, без которых они бессильны преодолеть установленный порядок, превращающий их в игрушку мужнины.

Первое увлечение настигло Мэри в тридцатилетнем возрасте. Швейцарец Фузели, работавший, как и мисс Вулстонкрафт, в философском журнале Джонсона, с первой встречи привлек её внимание. Она бывала во всех салонах, где Фузели выступал с политическими проповедями. Соотечественник Руссо и Марата исповедовал учение обоих. Его цветистая пропаганда их идей нравилась одинаково воинствующей богеме, стремящейся в Париж, и сытым либеральствующим буржуа, уверенным, что революционное безумие не может переброситься с континента на дремлющий остров. Мэри заслушивалась искрящейся, но поверхностной болтовней салонного революционера. Её замечательные, хоть и не вполне отвечающие узким требованиям классической красоты, умные, отвечающие на каждую мелькнувшую мысль, обведенные каштановыми ресницами глаза, с неровными упрямыми дугами бровей, не отрывались от Фузели, когда он самодовольным ярким павлином прохаживался по гостиным. Пламя свечей и каминов не раз освещало седовласого красавца, склонившегося над неспокойной Мэри, когда она задерживала его вопросом. Бархатный кафтан Фузели был обычно того же цвета обожжённой бронзы, что и волосы молодой феминистки, выбивающиеся из-под тёмного муслинового чепца.

 — Я всегда вылавливаю что-нибудь драгоценное, навсегда памятное в потоке его речей, — говорила мисс Вулстонкрафт, считавшая Фузели гениальным.

Она писала ему письма, в которых среди показных философских и политических высказываний пробивались робкие, неумелые признания в любви, не встретившие, однако, ответа у избалованного краснобая, принимавшего как должное преклонение и привязанность.

В самом конце 1792 года Мэри Вулстонкрафт прибыла во Францию и нашла в Париже Томаса Пейна в маленьком деревянном флигеле в переулке подле улицы Ришелье. Вместе с ним она бывает в Конвенте и в салоне мадам Ролан. Лидеры жирондистов — один из немногих защитников женских прав Кондорсе и галантный Бриссо — производят на любознательную иностранку самое благоприятное впечатление. В доме миссис Кристи, где бывают американцы, Мэри встречает капитана Жильбера Имлея.

В феврале 1793 года английские реакционеры во главе с Питтом объявляют войну французской революционной республике. Положение английских граждан становится в Париже двусмысленным. Опасаясь быть обвинённой в шпионаже, мисс Вулстонкрафт переселяется в деревушку Нейльи, в трёх верстах от столицы.

Несмотря на отсутствие денег, Мэри решает оставаться во Франции. Но не столько развертывающиеся революционные события, наблюдательницей которых она является, удерживают её, сколько Жильбер Имлей, отставной американский капитан, торгующий лесом в Европе. Его объемистая фигура загородила для мисс Вулстонкрафт весь мир, отодвинула и затмила все былые её интересы. Тридцатипятилетняя, лишённая с детства заботливой любви, девушка отдалась полностью своему первому чувству.

Всё то, что в каждом другом могло бы вызвать лишь её насмешку и раздражение, в Жильбере оправдывалось его прелестной «непосредственностью».

Мисс Вулстонкрафт могла без конца наблюдать за тем, как ширококостный сильный Имлей то сгибал, то разгибал спину, легко орудуя лопатой в «их садике». Он любил физическую работу и мог одной рукой перенести стол, уставленный блюдами с едой, из комнаты под яблоневое дерево, подхватив на ходу другой рукой Мэри. Она благоговейно вытирала капельки пота вокруг его бровей и усов, когда, отдуваясь и смеясь, он усаживался затем в качалку.

Падающие цены и кризис сбыта лесоматериалов волновали отныне Мэри больше, чем известия с фронта. Желая угодить Жильберу, она подолгу слушала его отчёты о затруднениях в торговле. Мэри хотела бы конца революции. К чему дальнейшие волнения, когда принципы свободы и справедливости торжествуют и друзья прогресса могут спокойно наслаждаться жизнью, соответствующей требованиям разума, заявляла она.

В прохладные дни любовники гуляли но полям, взбирались на холмы-виноградники, пили вино в трактирах на пыльных проселочных дорогах. Мимо них, дребезжа, проезжали телеги. Провиант, оружие, солдаты отправлялись на фронт. Мэри махала войскам трёхцветным платком, желала им победы и подхватывала куплеты «Карманьолы», но мысли её были далеко от находящегося рядом Парижа.

Борьба партий усилилась, начался голод, изменяли генералы, отступала под натиском отлично снаряженных врагов полуодетая, плохо вооружённая революционная армия. Париж лихорадил. Мисс Вулстонкрафт сажала цветы и готовила возлюбленному национальные американские блюда к обеду.

В день смерти Марата сосед садовник вбежал в домик Мэри, крича сквозь слёзы:

 — Гражданка, горе Франции, Марату прокололи сердце!

Англичанка опустила багровые, как слипшаяся кровь, георгины, которые срезала, чтобы украсить стол к возвращению Жильбера. Её сердце, в котором «демагогия» Друга народа не находила отклика, содрогнулось, — только бы смерть Марата не помешала лесоторговцу вернуться вовремя домой. До полуночи простояла мисс Вулстонкрафт у калитки, поджидая Имлея. Остывал на столе под деревом обед. Мимо по дороге в Париж бежали люди с факелами. Карета отставного капитана едва пробралась в Нейльи.

Во время частых отлучек лесопромышленника Мэри пробует писать историю французской революции, которую почти не знает и совсем не понимает, но откладывает начатое ради эпистолярного бреда, ради возможности говорить в письмах к Имлею, что жизнь без него лишена всякого смысла.

Назойливое, усложнённое, болезненное чувство Мэри очень скоро начинает угнетать и раздражать Имлея. Он не знает, как избавиться от утомительной патетической любовницы. Уезжая, он не шлёт о себе вестей, но Мэри настигает его в Марате (так назван был тогда Гавр), и её отчаяние, ревнивая ярость, унизительные мольбы вновь обезоруживают Имлея. Он лжёт и соглашается на всё, отступив перед потоком слов и слёз.

В Париже в это время судят отступников жирондистов. Единственный друг Мэри на континенте, Томас Пейн, покидает Францию. Оп подрывает к себе доверие, отстаивая взгляды бриссотинцев. Мелкобуржуазный анархист, обзывавший всякое правительство адским исчадием, отказался голосовать за смерть короля и требовал отмены суда над Бриссо и его партией. Пейн охладел к делу французской революции. Он не перешёл, однако, подобно другому «герою американской войны» — Лафайету, в стан контрреволюции, но попросту отошёл в сторону.

На английском острове, где Талейран, гениальный политический прохвост, учуявший острым носом гиены приближающуюся гибель революции, сменил национальную кокарду посланца Конвента на монархический значок эмигранта, — Пейн попытался обосновать своё бегство поверхностными анархическими теориями. Он предал анафеме отныне и навеки всякую власть как королей, так и конвентов и заявил: «Общество во всех своих видах благословение, а правительство всегда зло. Оно, как фиговый листок, является метой потери нашей невинности». Фразеология остаётся до последних минут жизни утехой Пейна, но и слова способны вырождаться. В годы наступившей реакции никто не зачел Пейну его милосердия по отношению к Бурбонам, но зато поспешили припомнить участие в Конвенте, близость с Бриссо и попытку добыть свободу неграм. Он умер в нищете и одиночестве.

Перо, наносившее поражение английским армиям, ведшее массы на осаду Бастилии, определившее в двух декларациях «права человека», превратилось к концу жизни Пейна в тупую булавку, уколы которой были неприятны, но безвредны.