В 1794 году, за два месяца до рокового термидора, у Мэри родилась дочь, названная в память умершей подруги — Франсес. Мисс Вулстонкрафт не состояла в узаконенном браке с Имлеем — купец никогда не предлагал этого. Мэри в свою очередь считала себя связанной принципами, отвергавшими брак в существовавшей тогда форме. Помимо того, в годы французской революции регистрация любовной связи не считалась обязательной. Новорождённую записали под именем отца, на которое по английским законам она не имела права.

Пребывание во Франции всё больше тяготило мисс Вулстонкрафт. Революция отныне представлялась ей хищником, вырвавшимся из клетки и пожиравшим всё без разбору. Так думали и все контрреволюционеры. Историческая трагедия Франции всё меньше интересовала англичанку, для которой страна эта была лишь негостеприимной, некомфортабельной чужбиной.

После падения робеспьеристов из щелей и подполья выползла загнанная, парализованная революцией пошлая рутина, ожили замороженные гады — предрассудки. Внебрачная связь с Имлеем позорила Мэри во мнении знакомых буржуа, случайных домохозяек и торговок квартала.

Безденежье, необходимость просить не слишком щедрого Жильбера о материальной помощи, постоянное унижение, беспокойство, ревнивые подозрения, одиночество подрывали душевные силы мисс Вулстонкрафт. Она с трудом вымолила согласие Имлея на встречу в Англии. Мэри пыталась вызвать в Жильбере любовь к маленькой Франсес, чтобы с помощью дочери вернуть себе охладевшего любовника. Не было жертвы, которая казалась бы ей чрезмерной в борьбе за воскрешение былого счастья. Ho лесоторговец тяготился ею.

В Лондоне мисс Вулстонкрафт скрывает от посторонних подлинную сущность отношений с Жильбером и называет себя миссис Имлей, Это спасает её от бойкота и общественной изоляции.

Деспотизм буржуазной морали так силен, что брат и сёстры, которым Мэри поверила тайну своей внебрачной связи, тотчас же порывают с нею.

Но поглощённость одним предметом, маниакальная любовь к Имлею заставляет её относиться ко всему безразлично и искать уединения. Она всегда возле своего ребёнка. Суета города доносится до неё отдалённым гулом, протяжным, как удары ветра по кирпичу каминных труб.

Английские газеты неизменно хулят революцию, восторженным ревом сопровождая её агонию. Берке исходит ядовитой слюной. Питт не скрывает беспокойства по поводу выдвижения неведомого доселе офицера Бонапарта. Светские салоны отвернулись от болтливых либералов и подкармливают эмигрантов, рассчитывая на их благодарность в дальнейшем. При дворе поговаривают о возвращении Бурбонов, и вельможи спорят о достоинствах претендентов на французскую корону. Неосведомленность английского обывателя о происходящем во Франции баснословна. Матери пугают детей непонятным страшным словом «якобинец», а на завалинке старухи в сумерках рассказывают друг другу о небесных знамениях, предвещающих великую кару французам. Газеты называют мёртвых Марата и Робеспьера людоедами. В благородных пансионах воспитанницы вырезают из чёрной бумаги силуэты Шарлотты Корде. Англия ткёт саван революции…

От злоязычной коварной прислуги Мэри узнает о новой любовной связи Жильбера. Набросив пелерину, криво надвинув капор, бежит она по указанному адресу и натыкается на убедительную, уничтожающую последние иллюзии сцену. Имлей рад, что обстоятельства сами собой освободили его от надоевшей любовницы.

На рассвете последующего ноябрьского дня Мэри заканчивает свои «прощальные» письма и выходит из дому с тем, чтобы никогда более не возвращаться. Она идёт на мост Темзы. Её мозг затуманен, как лондонское небо. Одна мысль, одно желание преследует её — смерть. Она проходит по людной набережной. Обида, беспомощная мстительность, ощущение краха, усталость, жалость к себе — всё вместе толкает её к воде. Бурое небо усугубляет пессимизм и тягу к самоубийству. Мелкий монотонный дождь всхлипывает, ударяясь о землю.

«Крикуньи» — уличные продавщицы, подоткнув юбки, шлёпают по мокрым тротуарам, выхваливая свои товары:

 — Щётки, щётки половые, одёжные, сапожные!

 — Крабы, крабы, крабы!

 — Голландские носки шиллинг, шиллинг!

 — Тёплые булочки!

Тряпичница высунула голову из мусорной ямы и торжествующе помахала над головой уловом — рваным сапогом.

Мэри проходит мимо, ничего не замечая. На одном из мостов пустынно. Со спокойствием и уверенностью безумца она, перешагнув через перила, прыгает в реку.

Её спасают.

Прикосновение смерти излечило, вернуло мисс Вулстонкрафт волю к жизни. Несколько друзей и неизменный Джонсон пришли ей на помощь. Она занялась опять литературной работой. Дни её текли мирно. Любовь к Имлею, попытка самоубийства вспоминались Мэри как приступы страшной душевной болезни.

Она опять спокойна, сильна, работоспособна. Её новый сборник очерков, посвящённых путешествию по Скандинавии, пользуется большим успехом.

Перелистывая «Обоснование прав женщин», мисс Вулстонкрафт предполагает продолжать писать эту книгу, развить множество недовысказанных мыслей. Оставленные было на время социальные интересы, борьба за женское равноправие снова сосредоточили, на себе её внимание.

Она развивает перед друзьями прежние идеи:

«…Из преклонения перед собственностью вытекают, как из отравленного источника, большинство зол и пороков, которые превращают мир в столь мрачное зрелище для созерцательного ума.

…Налоги на предметы первой необходимости дают возможность многолюдной семье праздных принцев и принцесс парадировать с бессмысленным блеском перед глазеющей толпой, которая почти молится на роскошь, столь дорого ей стоящую. Это великолепие лишь пережиток феодализма.

…Разве не безумие подчинять судьбу тысячи людей капризу королей, самое положение которых неизбежно ставит их ниже самого ничтожного из их подданных. Но не следует низвергать одну власть с тем, чтобы превозносить подобную же, ибо только равенство между людьми даст счастие обществу.

…Не следует ли признать весьма несовершенным правительство, которое, не обеспечивает честных независимых женщин и не помогает им занять почётное положение? Но для того чтобы личные достоинства женщин служили на благо обществу, нужно, чтобы государство предоставляло им гражданские нрава, безотносительно к тому, замужем ли они или нет.

«…Воспитывайте женщин как мужчин, — сказал Руссо, — и чем более они будут походить на ваш пол, тем меньше власти они будут иметь над нами». Это как раз и составляет мою цель. Я хочу, чтобы они проявляли свою власть не над мужчинами, а над собой.

…Пагубная роскошь и есть то, что превращает развитие цивилизации в проклятие и до того искажает мышление, что люди чувствительные сомневаются, создаёт ли рост культуры больше счастья или бедствия. Но природа яда указывает, каково должно быть противоядие, и если бы Руссо поднялся на одну ступень выше в своих изысканиях или если бы его взор пронизал туманный воздух, которым он почти гнушался дышать, его деятельный ум устремился бы вперёд и созерцал бы совершенство человека в созидании подлинной цивилизации, вместо того чтобы бешено бросаться назад во мрак чувственного невежества.

…Чрезвычайно важно отметить, что характер каждого человека создаётся его профессией.

…Сколько женщин тратит попусту жизнь в недовольствии, хотя они могли бы быть врачами, управлять фермой, заведовать лавкой и гордо поднять голову, живя собственным трудом, а не клонить её под бременем слезоточивой чувствительности, убивающей красоту, которой прежде она давала блеск.

…Указывая на права, за которые должны бороться женщины наравне с мужчинами, я не пыталась преуменьшать их недостатки, а только старалась доказать, что эти недостатки являются естественным следствием воспитания женщин и их положения в обществе. Если это верно, то разумно предположить, что они изменят свой характер и освободятся от своих пороков и безрассудств, когда им позволят быть свободными в физическом, нравственном и гражданственном отношении.

Пусть только не будет в обществе организованного принуждения, и тогда в силу естественного закона равновесия оба пола займут свои надлежащие места.

…Пора произвести революцию в женских нравах, пора восстановить утраченное женщиной достоинство. Нужно, чтобы она, как часть человечества, преображая себя, работала над преображением мира. Пора провести грань между неизменной моралью и нравами меняющейся среды».

В 1796 году мисс Вулстонкрафт сблизилась с одним из выдающихся людей своего времени, Вильямом Годвином.

Мэри Вулстонкрафт и Годвин познакомились ещё в 1791 году, но в первую встречу не понравились друг другу. Вспоминая об этом, Годвин пишет: «Наша встреча не была счастливой… Мэри и я отнеслись один к другому скептически. Я не читал «Обоснования прав женщин и, поверхностно просмотрев её «Ответ Берку», заметил в нём только грамматические ошибки и другие недостатки в композиции. Я был не столько заинтересован встречей с мисс Вулстонкрафт, сколько знакомством с Томасом Пейном, который пришёл с ней. Пейн, по обыкновению, был в течение всего вечера молчалив и лишь вставлял отдельные словечки и замечания в разговор, который главным образом велся мисс Вулстонкрафт и мной… Мы касались различных тем и особенно много обсуждали привычки выдающихся людей. Мэри, склонная видеть вещи с худшей стороны, в излишне мрачном свете, порицала всё казавшееся ей в людях мало-мальски сомнительным. Я, наоборот, имел склонность к благоприятным оценкам, особенно когда находил то или иное отмеченным гениальностью. Мы перебрали таким образом характер Вольтера и других, которые были в равной мере предметом пламенного обожания и сурового осуждения. В вопросах религии наши мнения почти совпадали».

Мисс Вулстонкрафт была, однако, менее убеждённой и последовательной атеисткой, нежели Годвин.

В юности реакционер и тори, Годвин перешёл к вигам незадолго до французской революции. Исключительно образованный, дерзко мыслящий, он оказался чрезмерным вольнодумцем для избранной им партии и был обречён идти одиночкой, своим особым путём.

«Бытие определяет сознание и формирует человеческий характер», — писал в своей нашумевшей книге ученик Гольбаха и Локка.

«Добродетель и грех не следствие врождённых свойств, а следствие обстоятельств».

«Инстинкты и наследственность едва ли существуют и уж, во всяком случае, не играют решающей роли в формировании человека».

«Брак безнравствен, поскольку связанные люди не могут следовать велениям своего рассудка».

«Вещи должны принадлежать тем, в чьих руках они наиболее продуктивны…»

Одновременно анархист Годвин отрицал не только монархический, но и всякий иной правительственный строй, подобно Томасу Пейну обвиняя всякую власть в насилии. Коммунизм, по мнению Годвина, идеальная система, которую может осуществить только высоко развитое умственно и нравственно общество.

Мэри и Годвин принуждены были обвенчаться. Иначе не только ни одна домохозяйка не сдала бы им квартиру, но и самые свободомыслящие друзья отказались бы принимать их в своём доме, ссылаясь на опасный пример для молодежи.

Предрассудки владычествовали в такой мере, что истина прежних отношений с Имлеем, выяснившаяся во время бракосочетания мисс Вулстонкрафт и Годвина, послужила для многих знакомых основанием к полному с ними разрыву. Внебрачный ребёнок «запятнал» навсегда репутацию знаменитой феминистки.

Счастливая, полная высоких духовных радостей, совместная жизнь Мэри и Годвина длилась всего год. 10 сентября 1797 года Мэри умерла от родов.

Судьба двух её дочерей необычна. Младшая, Мэри Годвин, — талантливая писательница — была женой великого поэта Шелли[3]. Франсес Имлей сблизилась с Байроном. Однако связь эта кончилась трагически: когда Байрон охладел к своей любовнице, она утопилась.