Верские золотые монеты, принятые в Землях Эрхегорда до Темной эпохи, выплавлялись не по весу, а по чеканным размерам и были похожи на сплющенный шарик с толстыми краями. Из-за необходимости соблюдать верхние границы чеканных ободков торговцы приучились выскребать золотой песок из граней, отчего монеты по краю постепенно становились полыми.

При заключении торговой сделки дозволялось пальцами сдавить края монеты. Если ободок ломался[69], монета признавалась уцененной и подлежала немедленной сдаче на переплавку в Казначейскую длань, где за нее давали лишь одну серебряную монету, в отличие от изначальной цены в две серебряные монеты и один серебряный полуторник.

Вольмарские монеты, введенные после «Печати нового дня»[70], отличались от верских прежде всего плоской формой, не позволявшей выскребать из граней песок. Кроме того, был значительно усложнен сам рисунок чеканки.

– Кто это?

– О чем вы? – Теор с удивлением посмотрел на меня.

– Ты не видишь?

– Нет…

– Стол.

– Стол?

Теор с сомнением подошел к тому месту, куда я смотрел. Протянул руку. Она прошла сквозь столешницу, как сквозь сумеречное видение.

– Стол из библиотеки Нитоса, – прошептал я, осматривая знакомые ножки в виде передних лап маргулы.

Деревянные бортики с держателями для свитков. Каменная лампа со стеклянной емкостью. Флийные промокашки, набор перьев – одного пера из набора не было на месте.

Тяжелый, обитый кожей стул. На стуле – старик, закутанный в некое подобие коричневой дханты. Видна только голова. Редкие седые волосы над ушами. Родовые сигвы на лице. Крючковатый, чуть опухший нос.

– Это Нитос.

– Нитос?! – Теор выглядел взволнованным. – Но… как? Что он делает в моем сознании?

– Не знаю. Может, он так по-настоящему и не вышел из комнаты. Стал ее частью. Слился с лигуром.

– Но… Что он делает?

– Пишет…

Книжник в самом деле писал. Неторопливо вносил записи в раскрытую книгу – ту самую, в которой мы прочитали о ратуше, о вынесенных Теором кубках.

Длинное перо в латунной оправе, с двумя черными камушками на заднем колпачке и узором из серебряных нитей. Строгие черные буквы без завитков. Чуть закругленные, с треугольниками и угловатыми навершиями.

– Что там? – Теор вновь провел рукой, теперь рассекая грудь книжника.

– Не знаю. Это ворватоильский. Но…

– Что?

– Знакомые слова. Я их уже встречал. «Ратуша», «личины», «зордалин». Кажется, еще «смерть», «убил», «погибшие»… Не нравится мне это.

– Думаете, он до сих пор пишет ту самую книгу? И сейчас эти строчки появляются в библиотеке?

– Не знаю…

– Но как такое возможно? Даже если в переплет книги вшиты кусочки кумаранского свитка…

– Я же сказал, Теор, не знаю! Но мне это не нравится, понимаешь? Там, снаружи, явно что-то происходит. А мы тут…

– Вы знаете выход.

– Да… – Я с гневом посмотрел на Теора, но смолчал. – Идем.

Старик остался позади.

Ни ламп, ни свечей так и не появилось. Пространство оставалось светлым – его будто затянуло прозрачным утренним туманом.

Мы приблизились к череде дверей. Они стояли беспорядочно, перемежаясь, перекрывая друг друга. Ни дверных косяков, ни петель, ни стен, ни потолка. Только круглые латунные ручки. И голая земля под ногами.

– Что это? – спросил я.

– Мои воспоминания. Комнаты моего сознания. Не бойтесь, открывайте. Наши поиски начинаются.

– Но… с какой комнаты начать?

– Я только сопровождаю вас. Искать, а значит, и делать выбор предстоит вам.

– Замечательно…

– Это хорошо.

– Что?

– Злость. Напряжение. Они помогут.

– Сюда бы Громбакха, – усмехнулся я.

– Больше злости! Больше!

– Да замолчи ты!

– Вот так.

Я опустил ладонь на рукоять меча. Посмотрел на Теора:

– Что будет, если я…

– Убьете меня в моем сознании?

– Да.

– Не знаю… Скорее всего, меня не станет. Я исчезну как личность. Останусь как тело. И вы никогда отсюда не выйдете. Или станете ниадой. Вариантов много. Хотите попробовать?

Я молча убрал ладонь с рукоятки.

Дернул на себя первую дверь. Она легко, без скрипа отворилась.

Крохотная комнатушка с выбеленными стенами. Ни окон, ни мебели. Только стул, а на нем – девушка. Сидела к нам спиной. Неспешно расчесывала волосы и что-то напевала. Пустая мелодия, о которой можно было сказать только то, что она есть: ни напеть ее, ни разобрать слов я не мог.

– Аинита, – улыбнулся Теор.

– Кто это?

– Дочь аптекаря с улицы Северных гроз в Матриандире. Моя первая любовь. Я был совсем маленьким, даже не прошел Посвящения, так что на меня она не обращала внимания. А я любил наблюдать по утрам, как она на балконе расчесывает волосы. Аинита к нам не повернется.

– Почему?

– Я не помню ее лица. Сознание хранит куда больше деталей, чем кажется на первый взгляд, но и его власть не беспредельна. Многое забывается, приобретает неожиданные формы.

Следующая дверь вывела в такую же белую комнатушку, посреди которой стояла пустая кровать с мятыми простынями. Теплый влажный запах уюта. Я невольно улыбнулся, сам удивившись своей реакции. В комнате таилось счастье – тихое, едва выраженное.

– Постоялый двор «Три холма». А ведь в действительности это наверняка была грязная комната с облезлыми занавесями. С обшарпанным скрипящим полом, из щелей которого выглядывали чернокрыльники. Да… Но я запомнил только эту кровать. И этот запах. Это был первый месяц моих странствий.

Я ожидал, что так и буду за каждой дверью встречать какие-то отдельные предметы, но следующая комната оказалась куда более просторной, вместившей в себя и разнообразие мебели, и людей, и городскую суету за растворенными окнами.

– Прием по случаю моих именин. Я был маленький, а родители еще не забыли о том, каким бывает счастье. Устроили настоящее представление.

Еще одна комната. Таверна в Портсе, а в ней – кочевые артисты, друзья Теора. Самого Теора нигде не было. Только его воспоминания. В деталях восстановленное веселье. Когда мы зашли, началась драка. Половой умолял посетителей выйти на улицу, кажется, угрожал позвать стражу. Ни голосов, ни звуков. Немые крики, смех. Разбитая посуда и кровь на лицах довольных артистов.

Звуки в комнатах вообще оказались редкостью, и чаще всего это были зацикленные отрывки песен или однообразные мелодии. Бывало, что, кроме них, в комнате вообще ничего обнаруживалось – пустое пространство, по которому гуляли эхо, переливы, отзвуки.

Мы так и шли – от одной двери к другой, путешествовали по воспоминаниям, снам и надеждам Теора. Чаще всего передо мной открывались маленькие комнаты, в которых по центру лежал лишь один предмет: книга, какое-то блюдо или акробатический снаряд. Но встречались и просторные залы, полные жизни: гумна, трактиры, подворья, целые арены с затененными рядами беззвучных зрителей. Иногда за дверью клокотал водопад, а к порогу устремлялась настоящая река. Были звездные ночи, жатные поля. Улыбки, боль, силуэты девушек.

В одной из комнат под синим пологом плакала женщина. Темно-коричневая мебель, завешенное тканью зеркало. Едва открыв дверь, я почувствовал холодную, пронизывающую тоску и липкий привкус долгих слез.

– Леана, – прошептала Теор.

– Твоя мама?

– Да.

Не определенный день, не конкретная минута, а что-то обобщенное, искаженное. Такой мать жила в сознании Теора. Молодая женщина, сидевшая в свободной саффе, которую она могла бы позволить себе только в спальне, перед маленьким сыном или мужем. Полупрозрачная лиловая ткань, теплая кожа. Судя по рукам и телу, Леане было лет двадцать. Но лицо… Лицо было старушечье, обезображенное седыми клоками волос, глубоким шрамом на губе. Хмельные обрюзгшие глаза, а в пустой улыбке – гниль грязных зубов.

Я вошел в комнату, надеясь поблизости увидеть Илиуса. Его нигде не было, но теперь я знал, что могу беспрепятственно заходить внутрь, осматривать детали.

Следующая дверь вывела в тесный переулок. На деревянных ступеньках, ведущих в торговую лавку с размытой вывеской, стоял мужчина. Он держал запечатанный кувшин и, кажется, улыбался. Я не мог рассмотреть его лица. Начинал вглядываться и видел, как спешно меняются губы, нос, щеки: в его облике мельтешили десятки противоречивых черт, но одно оставалось неизменным – мужчина улыбался. А рядом с ним, уткнувшись лбом в колени, сидел мальчик.

– Мне шесть лет, – промолвил Теор. – Мама отправила меня в лавку за березовым соком. Ничего особенного. Два четвертака за кувшин. А я разбил его. Вышел довольный, предвкушая солнечный летний день, оступился на ступеньках и разбил… Испугался, что отец будет кричать. Поэтому сел на лестнице и стал плакать. Боялся идти домой. Ни о чем не думал. Просто плакал. Никто из прохожих мною не заинтересовался. Никто, кроме этого мужчины. Я даже не помню его лица, его слов. Помню только, что он спросил, почему я плачу, а узнав причину, ушел в лавку. Минутой позже вынес новый кувшин с соком. Улыбнувшись, отдал его мне и ушел. Все. Короткая история. Но она навсегда оставила во мне теплый след. Знаете, а ведь я еще многие годы мечтал его встретить. Надеялся узнать его, напомнить ему о той истории с разбитым кувшином. И… и да, я надеялся, что он будет страдать.

– Страдать?! – удивился я.

– Да. Надеялся, что у него будет какая-то беда – такая, с какой я смогу справиться. Хотел отблагодарить его. Непременно отблагодарить так, чтобы его новое счастье зависело целиком от меня. И знаю, что был бы щедр – отдал бы многое…

Мы продолжили путешествие по лабиринту из сотен разрозненных дверей. Я чувствовал, как внутри вновь зреет недовольство. Говорил себе, что попал в западню, из которой не выберусь. Казалось невероятным найти здесь Илиуса. И все чаще я напоминал себе, что утром должен принять противоядие Шанни. А в этой мешанине чужих воспоминаний можно было блуждать долгие дни, недели, месяцы. Блуждать и ничего не найти. Задумка Теора была отчаянной, глупой и бессмысленной. Он обрек на гибель не только себя, но и меня, и, возможно, всех, кого привел с собой в Авендилл. Зная, что Теора только обрадуют такие мысли, я молчал.

Веранды каменных домов, лавки старьевщиков, соломенные чердаки, детские кроватки, презрительные взгляды женщин в богатых одеждах, ржание лошадей, удары хлястника, лязг мечей. Все это утомляло. Начинало казаться, что мы ходим кругами, часто возвращаемся к одним и тем же моментам из памяти Теора – открывающимся с новой стороны, выказывающим какую-то новую деталь звуков, запахов или осязания. Нескончаемые ряды произвольно расставленных дверей, где по соседству без какой-либо ощутимой логики располагались целые кварталы, крохотные закутки, отдельные звуки. И только высвеченная пустота вокруг. Ни предела, ни грани. Двери, двери, двери…

Одна из них вывела в просторный зал с белыми стенами, с черной кованой люстрой. Слева – книжные полки. Справа – дверь на веранду. Напротив меня – три окна. Между ними по стене пробегали бежевые ящерки. За раскрытыми ставнями по мостовой шумели повозки. За мостовой лежало озеро, к недалекому горизонту ограниченное серыми глыбами гор. Ветер торопил по воде мятые волны, они кучерявились пенистыми завитками. Посреди зала стоял стол. За ним сидел мужчина. С рыжей бородой, в желтом жакете и черных штанах. Он что-то торопливо писал в зеленые тетради. Посмотрел на меня невидящим взглядом, усмехнулся и тут же возвратился к рукописи.

Я в раздражении захлопнул дверь. Не было желания спрашивать Теора о том, что это за человек и чем он занят.

Еще одна дверь. Темное душное помещение. Сборные каменные столы с деревянными лавками. Светильники из соляного стекла, открытые жаровни вдоль каменных стен и клубы дыма под потолком, в котором угадывались металлические коптильные чаши. Эта была потняцкая Гориндела. Я сразу узнал ее и оживился – первое понятное мне воспоминание.

Переступил через порог. Теор последовал за мной.

Я с интересом смотрел на оголенных по пояс посетителей, на их темные, неразличимые лица. Затем подошел к нашему столику.

Миалинта, на удивление красивая и даже чуть подсвеченная внутренним сиянием фаита. Альбинос Тенуин. Беззвучно хохочущий и сплевывающий Громбакх. Теора за столом не было. А я… я здесь был какой-то другой. В плотном черном плаще с высоким стоячим воротом. Ворот окантован серебристой полосой. Короткая стрижка поредевших волос…

Я приблизился к столу.

Наклонился к себе.

С ужасом увидел, что это и не я вовсе, а тот мужчина с портрета из Лекарского квартала Лаэрнора – незнакомец, так похожий на меня. Чужак, чей образ неотрывно преследовал меня в последнее время.

Возможно, именно этот человек три года назад приехал в Кар’ун-Ай выкупить браслет, а потом убил мою семью и сжег родную нейлу… Чужак, которого, глядя на меня, вспоминали Орин и Азгалика. Они, конечно, видели разницу в возрасте и внешности, но почему-то обращались ко мне так, будто вновь говорили именно с ним – с этим стариком, которого я первое время считал своей фантазией, безумным наваждением…

Ненадолго зажмурился. Первая волна ужаса прошла. Мне стало легче.

Открыв глаза, я постарался ни о чем не думать – только наблюдал и запоминал.

Опять склонился над столом. Хотел получше разглядеть сидевшего за столом незнакомца и должен был признать, что личина из Аптекарского квартала довольно точно передала его черты. Мужчина лет пятидесяти. С желтоватой иссушенной кожей. С моим, но постаревшим, осунувшимся и к тому же обезображенным лицом: от левого виска до подбородка шел рваный, зарубцевавшийся шрам – он оттягивал веко левого полузакрытого глаза.

Под плащом незнакомца проглядывали кожаные доспехи. На левой кисти – спираль из длинных и коротких полосок с тремя кружками в центре. На правой кисти – перчатка из желтого металла с черными прожилками узоров. До боли знакомая картина.

Я невольно обхватил спрятанный под рукавом браслет. Вспомнил, какой теперь стала моя правая кисть. В отчаянии дернул браслет, будто здесь, в комнате Нитоса, мог от него избавиться. Я бы согласился содрать его вместе с кожей. Но, конечно, понимал, что ничего подобного сделать не смогу.

Медленно отошел от стола. Гром, Тен и Миа продолжали разговор. Доставали из желобов сварившиеся куски мяса, корни. Незнакомец в плаще сидел неподвижно.

А потом повернул голову. Посмотрел на меня.

Я отшатнулся.

Бездонная пропасть черных зрачков. Пустынный взгляд беспредельного холода и одиночества. Тот самый, что мелькал в глазах Пилнгара и уже крепче проявлялся в глазах Азгалики. И я не сомневался, что этот взгляд на самом деле принадлежал сидевшему передо мной мужчине – так похожему на меня и одновременно мне совершенно чужому.

– Что это? – прошептал Теор. – Этого не может быть…

– О чем ты?

– Я не знаю, что это… Так не бывает. Это вы… Вы привнесли это в мое сознание! Но как… как вы это сделали? – Теор выглядел не менее взволнованным, чем я.

– Уходим.

– Как…

Мы быстрыми шагами вышли из потняцкой. Закрывая дверь, я заметил, что незнакомец по-прежнему следит за мной.

Первое время шли молча. Не сговариваясь, хотели подальше уйти от странной комнаты. Миновали больше десятка дверей, прежде чем замедлить шаг.

Успокоив дыхание, я спросил:

– Что ты видел?

Теор ответил не сразу:

– За столом вместо вас сидело… нечто.

– Нечто?

– Не знаю, как сказать. Это было похоже… на сгустки черноты, как… то, во что превратился Вайрик. Это было похоже на зордалина. Оно сидело на лавке… Как это могло произойти…

– И все?

– Что «все»?

– Ты не видел ни плаща, ни рук, ни лица… Вообще ничего?

Теор со страхом посмотрел на меня:

– Не нравится мне это. Но я знал, на что иду.

Поиски продолжились.

Я отчасти жалел Теора. Его погубленную жизнь. И все же злился на него. Чувствовал, как по рукам и ногам растекается жидкий металл усталости. Во рту пересохло. Хотелось отдохнуть. Забыться.

Резким движением распахивал двери. Кратко смотрел на открывавшиеся помещения, шел дальше. Почти не спрашивал Теора о видениях, которые находил. Злость и раздражение крепли. К ним примешался привкус отчаяния.

«Мы обречены. Безумная затея».

Постепенно я начал запоминать узоры на филенках дверей. Они были разными и примерно указывали на то, что скрыто в новой комнате. Простая одиночная линия на филенке означала, что за дверью таится какой-то отдельный предмет. Несколько линий приводили в более просторное помещение со множеством деталей. Пересеченные линии вели в целые районы, городские закутки. Чем больше было линий, тем больше внутри оказывалось людей. Круг на филенке выводил в комнату чувств и запахов.

Несколько раз я попадал в комнату с размытыми образами, где четким был лишь аромат – цветов, человеческого тела, деревянной мебели, дрожжей или хмеля. В таких же комнатах блуждали зацикленные звуки.

Реже попадались комнаты, филенки которых были украшены спиралью. Их двери едва поддавались – приходилось дергать за ручку, подсовывать в щель пальцы и потом с усилием ее расширять. Это были странные комнаты, в которые я потом не рисковал заходить. Белые стены, пол и потолок. Ни одного предмета, запаха или звука. А все пространство пересекали толстые серебристые лучи. Струны из моих снов. Только не было ни дребезжания, ни пульсации. Мертвые струны. Теор их не видел. Говорил, что перед нами пустое пространство, и предлагал идти дальше.

Не удержавшись, я зашел в одну из таких комнат. Протянул руку. Дотронулся до струны. Мягкая, будто вата, и все же туго натянутая. Надавил. Струна легко поддалась, и я услышал странный звук. Обернулся, вздрогнул. Теор исказился. Будто слепленный из глины, он ударился обо что-то твердое – сместив плечи, прогнув голову. Видение было страшным. Я убрал руку от струны, она постепенно выпрямилась, а к Теору вернулся прежний облик. По его словам, он ничего не почувствовал в минуту искажения. Несмотря на любопытство, ставить новые опыты в таких комнатах я отказался.

Мы шли дальше.

Утомительные, выматывающие поиски.

Долго бродили по городским окраинам Матриандира, Дортлинда, по навесным улицам Предместья и подземельям Кирандола, по садам Гойкорта и каменным кварталам Багульдина. Хмельные розвальни, хозяйники, торговые лавки, белые матрасницы, лавки скобянщиков и лудильщиков, овчарни, большие и малые арены, загоны, скотобойни… Мельтешение людей, чувств, мест. В ливень, жару, холод. В страхе, ликовании, отчаянии…

Усталость накрывала тяжелым колпаком. Глаза начинали закрываться. В голове гудела единственная мысль: «Мы обречены. Обречены скитаться тут вечность, если яд не убьет нас раньше».

Спальни с завешенными зеркалами, приемные залы, лéдники, тюремные глоты, ратуши, свинарни, бесконечные витки дорог, желтая брусчатка Кумаранского тракта.

– Когда же это кончится…

Очередная дверь вывела в круглый сумеречный зал с высоким потолком. Задрапированные в зеленое стены. Деревянная мебель с веретенообразными ножками. Сразу два зеркала, завешанных узорчатой тканью. Большие латунные подсвечники без свечей. Травяные ковры на полу. Потолок, украшенный незамысловатой мозаикой, был весь изрешечен крохотными отверстиями. Свет проникал в них, и к полу вытягивались солнечные конусы – яркие сверху и рассеянные снизу. Соприкасаясь друг с другом, конусы сплетали световую паутину. Это напомнило мне квартал Теней в Багульдине, и я зашел внутрь. Решил осмотреться.

– Странно, – прошептал Теор.

– Что?

– Я не знаю этого места.

– Ты сам говорил, что сознание хранит больше твоей памяти.

– Да… Но обычно я сразу вспоминаю то, что вижу. Даже если прежде считал это давно забытым. А тут… Где мы?

Теор подошел к крохотному, похожему на бойницу, окну. Таких здесь было не меньше десяти, равномерно распределенных по кругу единой стены. Я обошел все. Толстые мутные стекла не позволяли разглядеть, где именно мы оказались. Вокруг высились похожие на башни цилиндры домов. А недалекий горизонт со всех сторон ограничивался отвесной скалой, будто город находился на дне огромного котлована.

– Не понимаю, – нахмурился Теор. – Ничего подобного…

Он не успел договорить. Вся комната вздрогнула.

– Что…

И опять, только сильнее. Меня подбросило. При этом мебель осталась на месте. Лежавшие на тумбах украшения даже не сдвинулись.

– Что происходит?

Комната стала накреняться. Теор упал на колени, заскользил к стене. Я последовал за ним. Ударился. Не зная, что делать, схватился за один из закрепленных возле окошка подсвечников.

– Уходим, – испуганно прошептал Теор. – Такого раньше не было. Или я не помню…

Комната опять вздрогнула. Подпрыгнула. И резко перевернулась. Потолок теперь оказался полом. Я повис на подсвечнике. Глухой щелчок – одна из стоек погнулась. Не успел перехватить, рука скользнула по гладкой латуни. Пролетел через паутину из конусов солнечного света. Тяжелое падение на потолок. Я расшиб ногу и с удивлением заметил, что Теор уверенно стоит на прежнем полу.

– Смотрите под ноги! – процедил он.

– Что?

– Сконцентрируетесь на том, что под вами, и вы не будете падать.

Не совсем понимая, о чем говорит Теор, я все же уперся взглядом в потолок, на котором стоял. Комната опять повернулась. Но я остался на месте. Теор оказался прав.

– Нужно уходить, – прошептал он.

– Я бы не против…

– Идите к двери. И смотрите под ноги.

Комната опять крутанулась – еще быстрее, но я остался на месте. Потолок стал одной из стен. Новый оборот, теперь – в другую сторону.

Меня начинало тошнить. Кружилась голова. Я больше не падал, меня никуда не перетягивало, и все же я чувствовал вращение комнаты и мог четко определить, где именно оказался: внизу, наверху или сбоку.

– Безумие…

Медленные, опасливые шаги. Я даже не шагал, а скорее скользил в направлении двери. Упорно смотрел под ноги. Боялся моргнуть. Глаза воспалялись, слезились. Чем ближе я был к выходу, тем быстрее крутилась комната. Желудок сдавило. Во рту скопилась кислая слюна. Несколько раз поднялась горькая отрыжка. Затылок пульсировал гулкими ударами сердца. Наконец дверь оказалась подо мной, но я боялся на нее смотреть – чувствовал, что потолок вернулся в исходное положение, и не хотел упасть вниз.

– Давайте! – крикнул Теор.

Судя по звуку, он уже вышел.

– Ну же!

Я ждал. Комната вздрагивала, крутилась, тряслась мелкой дрожью, наконец крутилась и дрожала одновременно, будто я оказался в каменном цилиндре, пущенном под гору. Держался на ногах. Не падал. От постоянных приступов тошноты зрение затуманилось.

– Сейчас! – крикнул Теор, когда комната замерла, и я резко поднял голову – посмотрел вниз.

Пол комнаты перетянул меня к себе. Едва успев выставить руки, я упал. Боль обожгла плечо. Я завалился на спину. Стал судорожно поворачиваться, чтобы упереть взгляд под себя, когда Теор, ухватив за шиворот цаниобы, выволок меня наружу и захлопнул дверь.

Безумие окончилось. Наскоро ощупав себя и убедившись, что переломов нет, я откинулся на землю. Старался дышать медленно, глубоко. Закрыл глаза и еще какое-то время видел мельтешение кружащейся комнаты. Тошнота притихла, но не отступила.

– Что это было? – спросил я слабым голосом.

– Говорю же, не знаю. В прошлый раз ничего подобного не происходило. Да и поймите, тут ведь… Я не знаю этого места. Совсем не знаю. Я там никогда не был.

– Значит…

– Значит, это то, что вы принесли с собой.

– Я там тоже не был.

– Тогда я ничего не понимаю…

Мне потребовалось еще несколько минут, чтобы окончательно прийти в себя. Отдышался, размял ушибленное плечо и нехотя встал.

Отчаяние лишило последних сил. Не было желания куда-либо идти.

– Все это бессмысленно…

Теор промолчал. Не подбадривал меня, не уверял, что мое отчаяние здесь – ключ к свободе. Осунувшись, побледнев больше обычного, он только качнул головой. Не стал поправлять выбившиеся пряди волос.

– Идем, – нехотя прошептал я.

После вертевшейся комнаты пространство вокруг изменилось. Земля почернела. Я видел, как от подошв Теора тянется липкая слизь. Он, кажется, ее не замечал. А все двери соединила едва различимая серебристая струна – в единую путаную сеть. Устремленная в бесконечность низка однообразных воспоминаний.

Новые двери. Я уже не разглядывал узоры на филенках, не размышлял о замысле Нитоса. Просто шел наугад, дергал ручки, мельком заглядывал внутрь, шел дальше.

– Удивительно… – вздохнул Теор.

Я промолчал, не стал ни о чем спрашивать. Говорить не хотелось.

– Я о лигурах, – чуть позже Теор продолжил и без моих вопросов. – Какая все-таки в них заключена сила! Меняют природу и человека, подстраивают под себя целый мир. И в то же время – вот, дают возможность заглянуть в глубины своего существа. Какой же властью обладал тот, кто их создал? И если это были Предшественники, то почему… Почему они сами исчезли? Почему бросили в какой-то пещере столь могущественные вещи? Ведь если доподлинно знать, как обращаться с лигурами, можно выстроить величайшую ойгурию, покорить сотни и тысячи народов. Возвыситься на недостижимых высотах власти. Неужели Предшественники этого не хотели? А каахнеры? Почему они отказались воспользоваться лигурами? Почему так настойчиво скрывали следы Предшественников и почему замуровали их наследие в пустых Гробницах?.. Хотел бы я хоть на один шаг приблизиться к разгадке этой тайны, понять, что скрывается за пологом отделяющих нас веков. Что в наших Землях творилось в эпоху Сотворения, в годы Предшественников?..

– Могу поздравить. Теперь остаток жизни можешь только об этом и думать. Хотя… с ядом Азгалики времени у тебя осталось немного.

И опять замелькала череда лиц. Мы видели Ильну, Леану, Микку, ее сына, Сорта, весь наш отряд, Птеарда, Вайрика, Пилнгара, Горсинга. Не видели только самих себя. Теор появлялся лишь в образе совсем еще маленького мальчика.

Вновь заглядывали в десятки разнообразных помещений. Дважды оказывались в «Хмельнесе» и «Хозяйнике Анаэллы», один раз – в доме Орина и даже в ратуше Авендилла.

Теор безучастно шел рядом, ничего не говорил, однако дважды насилу выдергивал меня из комнаты, если вдруг считал ее опасной или просто внушающей страх.

В первый раз мы вышли из дома, стоявшего напротив ратуши Авендилла. Солнечный день, расчищенное от облаков небо, запах цветущего лета. Никаких завалов. Город открылся безлюдным, но чистым, еще не узнавшим запустения. Вот только брусчатка, да и все здания вокруг казались вылитыми из черного стекла – совсем как дорога в тумане у Подземелья Искарута. От того места, где мы вышли, до парадных дверей ратуши вели две линии северных трещоток – тех самых, которые ставят за Кумаранскими горами, чтобы предупреждать путников о надвигающемся осколочном вое. Получилась размеченная тропа, будто нарочно поставленная здесь для нас. Я усмехнулся, представив, что мы сейчас зайдем в ратушу, поднимемся на второй этаж, в приемный зал, а там вновь откроем комнату Нитоса:

– Что будет, если мы войдем в комнату, при этом оставаясь внутри комнаты?

Теор не ответил. Ему такие размышления пришлись не по вкусу. Схватив меня за рукав, он поторопился увести меня назад и захлопнуть за нами дверь.

Во второй раз он не позволил мне сделать и двух шагов, потому что новая дверь вывела в сердце вьюги, а Теор, по его словам, никогда не бывал в таких заснеженных краях. Я не стал с ним спорить, хотя от порога протягивалась узкая тропа затишья – вьюга давила на ее прозрачные стенки, но внутрь запускала лишь редкие снежники. И это была именно тропа – проложенная десятком шагавших друг за другом людей. Судя по следам, они здесь прошли босиком, что казалось почти невероятным, учитывая холод и глубину снега. Я вспомнил историю северного форпоста, но особого интереса к тропе не проявил. В конце концов, было бы глупо искать на ней Илиуса.

Я все чаще задумывался об участи книжника, которого увидел в начале пути, – о том, что он, заглянув в чужое сознание, оказался заперт здесь навечно. Утратив человечность и, возможно, способность мыслить, стал частью комнаты, частью выродившегося лигура. Теперь мысль о яде казалась приятной. Не так уж плохо умереть. Хуже утомиться до предела своих возможностей и навсегда остаться возле этого предела, граничащего с так и не наступающей смертью, – подпитываться силой комнаты: иссохнув, еще долгие века блуждать среди одинаковых дверей. Искать то, чем никогда не обладал.

Я дернул очередную дверь.

Нам открылась горбатая, мощенная грубым булыжником улочка. Здесь стояли глинобитные дома с соломенными крышами. Вдоль цоколей единым налетом лежали объедки, очистки, обломки. Квартал бедняков.

– Улица Горнатора, – прошептал Теор. – Здесь мы жили, когда… Когда отец совсем опустился, нам пришлось сюда перебраться. И здесь я его убил.

– Найдем дом, в котором все случилось. – Я переступил через деревянный порог и поплелся вниз по брусчатке.

В этот раз Теор меня не остановил.

Над нами стелилось чистое летнее небо. Несмотря на грязь квартала, воздух показался на удивление свежим, приятным. Я отчасти приободрился. Подумал, что смогу найти какие-нибудь зацепки на том месте, где погиб Илиус. Странно, что мы не оказались здесь раньше, ведь для Теора это место было знаковым.

На тесных верандах сидели бедняки. Наличники растрескались и были наспех замазаны глиной. Оконные проемы зашторены лоскутами вретищ или задраены досками. В домах получше окна были затянуты желчными пузырями мягконосов, пластинами серебристой слюды или дубленой кожей.

Чувствуя, как подо мной прогибаются гнилые доски, я поднялся на одну из веранд. Толкнул дверь. За ней открылся мрак, как это было в сумеречном доме Эрина.

– Почему там пусто? – спросил я, указывая в непроглядную черноту.

– Я там не был. – Теор остановился за моей спиной. – Не помню этих помещений. Не забывайте, этот мир ненастоящий. Он соткан из моих воспоминаний и представлений. Вы можете путешествовать по нему – покинуть пределы моего Матриандира, но вскоре поймете, что всюду стоит мрачная завеса. Этот мир ограничен, и он не развивается. Но бывает и так, что темнота обрастает моим воображением. Я упрощаю, искажаю то, чего не знаю. Такие выдуманные места – самые липкие, тягучие. Они хуже зыбучих песков Медвежьего зева в Западных горах. Углубившись в вымышленные воспоминания, можешь уже не выйти на твердую почву настоящей памяти. А значит, утонешь в себе.

– Твердую почву? Здесь все – зыбучий песок…

– Может быть. Но отсюда, с поверхности живых воспоминаний, уйти легко. Пока не погрузился глубже, ничто не помешает вернуться в ратушу.

– Насколько глубоко здесь можно опуститься в себя?

– Не знаю. Никто не знает. Да и… сомневаюсь, что из глубин вообще возвращаются. Забывают о настоящем мире. А вернуться можно только к тому, о чем помнишь.

– Так появляются ниады?

– Возможно… Один рыскарь рассказывал, что лигуров, подобных тому, каким воспользовался Нитос, известно по меньшей мере три. И книжники исследовали сознание человека еще в Мактдобуре. Не знаю, правда это или только домыслы. Обычно все, связанное с книжниками Оридора и Мактдобура, хранится в тайне… Но рыскарь утверждал, что следующая глубина после вымышленных воспоминаний – это мир простых образов. Тысячи оттенков и фигур. Квадраты, треугольники, запахи, звуки, цвета. Все то, из чего складывается наше восприятие. Ты заперт среди них, но не чувствуешь себя пленником. Наоборот, веришь, что твоя свобода только начинается. И желаешь одного – погрузиться еще глубже. Потому что глубже открывается бездна. И в этой бездне лежит зерно Акмеона, от которого прорастает наша сущность. И чувство там лишь одно. Оно объединяет и заменяет все остальные. Больше никаких образов, никаких воспоминаний и фантазий. Ни света, ни тьмы. Ни холода, ни тепла. Только это чувство.

– Какое?

– Одиночество. Одиночество того, кто отправился странствовать в бесконечные глубины мироздания. Того, кто создал нас, чтобы забыться, а теперь ждет пробуждения.

– «Бог-странник. Бог-мытарь. Его окружала пустота. И пустота была Акмеон», – вспомнил я слова Пилнгара. – Ты в это веришь?

– Сомневаюсь, что сон и пробуждение Акмеона зависят от моей веры.

Теор не добавил ни слова, никак не пояснил сказанного, а я не стал его донимать другими вопросами.

Мы шли вниз по улице и все чаще замечали мертвенную темноту в окнах, ямах, в переходах на соседние улицы.

Я попробовал заговорить с проходившей рядом женщиной, но она замерла. Ее глаза потемнели, одежда и лицо обесцветились.

– Не надо. – Теор положил мне руку на плечо. – Этот мир хрупок.

Когда мы отошли от женщины, она постепенно оживилась, ободрилась и пошла дальше – скрылась в одном из пустых, забытых Теором переулков.

Все это напомнило мне, как вели себя сумеречные видения в доме Эрина.

– Думаешь, лигуры связаны? – спросил я, когда мы пошли дальше.

– О чем вы?

– Да так… Не обращай внимания.

Я остановился возле фруктовой телеги. Здесь все успело подернуться гнилью, мягкостью, но я чувствовал, что голоден, и согласен был даже на такую пищу. Отобрал себе яблоко. Укусил. Кислый неприятный вкус. Проглотил и будто съел воздух; в этом глотке не было ни тяжести, ни твердости.

– Попробуйте. – Теор бросил мне увядший циустин.

Раскрыв его, я облизнул мякоть.

– Безвкусный.

– Да, – слабо улыбнулся Теор. – Я их редко ел. Совсем не помню вкуса. Идемте, мы близко. Думаете… Думаете, я там встречу отца?

– Не знаю.

С каждым домом улица становилась все более грязной. Жгучий, едкий запах. Протухшие фрукты, заплесневевшие корки хлеба, ржавые гвозди, обломки досок, битая слюда – все это было разбросано по старой, волнистой дороге. По каналам вдоль брусчатки текли сточные воды. Брусчатка вскрывалась, будто гнойный нарыв, – получались небольшие гроты, в которых находили приют крысы и прочая живность.

Над нами, от одного окна к другому, тянулись бельевые растяжки. На облупившихся балконах стояли кадки с чахлыми деревцами.

– В комнату Нитоса нужно приходить тем, кто не может разобраться в себе, – прошептал я. – Тут видишь себя изнутри. У каждого – своя память об одних и тех же местах и событиях. Вопрос в том, что именно ты запомнил: тень или солнечный свет.

– Может быть. Но внутри все слишком запутанно. Воспоминания перемешаны с надеждами, иллюзиями. Видите ту девочку? – Теор указал в окна одного из домов.

Поискав взглядом, я увидел малышку в желтом платьице. За нею зияла чернота.

– Не помню, как ее звали, но уверен, что она жила с нами по соседству, когда я был совсем маленьким, то есть в другом квартале. Сомневаюсь, что ее хоть раз занесло сюда, на улицу Горнатора, да и здесь она, как видите, маленькая – такая, какой запомнилась мне там, в другом квартале. Это обман. Сознание лжет мне. Смешало два разных воспоминания. И хорошо, что сейчас я могу это почувствовать. Могу отличить подлинное от иллюзорного. А сколько здесь других деталей, искусственность которых я не могу разглядеть? Нет… Заглянув в прошлое, в себе не разберешься, а только запутаешься. Лучше думать о том, что тебя окружает в настоящем. Можно быть уверенным только в тех чувствах, которые испытываешь сейчас.

– И поэтому ты привел меня сюда?

Теор остановился. С горечью посмотрел на меня. Поднял руку:

– Вот. Мы пришли.

Он указал на крохотный домик с огрызком старой веранды. Входной двери не было видно из-за развешенного для просушки белья.

– Здесь мой отец провел последний год жизни. Здесь мы ютились вчетвером. И здесь я прекратил наши страдания.

– Ваши страдания?

– Да. Думаю, прежде всего страдания отца. Сейчас… после того, что я сделал с Миккой, начинаю понимать его отчаяние. Он не мог себя остановить. Искренне страдал от своей же черноты. И у него не было такого шанса, как у меня, – вырезать ее, выдрать с корнями. Раз и навсегда.

Мы поднялись по скрипучим ступеням. Руками раздвинули влажное белье. Остановились возле двери. Деталей тут было больше, чем на других верандах улицы. Трещины, нацарапанные углем рисунки, пустая миска, возле которой терся тощий котенок. Сложенные в деревянный ящик инструменты, глиняные горшки. Сломанное кресло-качалка. Перила, по которым неопытной рукой были вырезаны угловатые узоры. Теор все это внимательно рассматривал, и его глаза закрывала мутная пелена слез.

– Ильна, – прошептал он с дрожью. – Моя сестренка… Она даже тут находила себе радость.

Я толкнул незапертую дверь. Вошел внутрь и оказался в довольно странном помещении. Подняв голову, увидел куполообразную низкую крышу с широким отверстием вверху. Вместо пола – утоптанная земля со следами зеленой травы. Единая круглая стена из деревянных шпалер и натянутых шкур. Без окон и дверей. В центре – обложенная камнями жестяная печь с невысокой трубой. Вдоль стены плотными рядами стояла еще более странная мебель. Подвешенная на веревках упряжь и размещенные на стойках седла чередовались с ветхой городской мебелью: завешенное тканью зеркало, комод с покосившейся дверцей, поставец с керамической посудой, узкий платяной шкаф, траченные молью кресла, стол, гладильный камень на треножнике, треснувший отжимной валик…

– Как странно, – промолвил вошедший вслед за мной Теор.

– Да уж, – согласился я, осматривая громоздкий путевой сундук.

– Нет, вы не понимаете. Это не наш дом… То есть мебель частично – из нашего дома. А вот остальное… Это кочевая санна. Я… Мы ставили ее возле городов, в которых выступали.

Теор с сомнением выглянул в раскрытую дверь. Мы по-прежнему находились на улице Горнатора.

– В санне ты был счастлив? – спросил я.

– Да… Первые месяцы свободы. Но почему эти два воспоминания так плотно смешались? Я думал, что опять увижу… тело и кровь, и… Это место, та ночь еще долго преследовали меня во снах, а тут…

Теор что-то растерянно говорил. Я его не слушал. Медленно шагал по домику. Как никогда прежде сочувствовал акробату, даже забыл о раздражении, собственной обиде. Больше не обвинял Теора в том, что он, желая преобразиться, заставил нас с Громом, Теном и Мией рисковать своими жизнями. Сейчас я искренне хотел одного – помочь. Улыбнулся, осознав, что исподволь верил в план Теора, ждал, когда отчаяние достигнет своей глубины, хоть и не признавался в этом. Хотел одного – спасти себя, поэтому согласился даже на такую игру, на этот глупый самообман.

Нужно было спокойно все обдумать.

Все эти годы меня спасала логика. Трезвое мышление. Громбакх мог вдоволь смеяться, называя меня умником, но я знал, что ни смелость, ни безрассудство не завели бы меня так далеко, оставляя почти невредимым и позволяя уходить живым всякий раз, как гибель казалась неотвратимой.

«Думай!» – приказал я себе, стараясь перекричать слабость и отчаяние.

Теор со слезами опустился к печи. Бережно открыл дверцу, вложил в нее тонкие полешки. Достал котел. Стал искать что-то в сундуках. Счастливые воспоминания затягивали его. Он не переставал плакать. Сам того не желая, полностью скрыл от себя смерть отца – спрятал ее под надежным покровом счастливых дней.

«Спрятал…»

Я несколько раз прошел по кругу. Рассеянно прикасался к седлам, к свернутым спальным тюкам, перебирал ремни уздечек, трогал натянутые шкуры стен. И выкладывал перед собой фрагменты собранных фактов. Прикладывал один к другому, искал сходство и различия. Фактов было много, и все мелкие.

Улыбчивый мужчина спасает Теора от домашней ссоры. И Теор в квартале Теней спасает Лина от тюремного глота.

Теор защищает Эрзу, утверждая, что в ее озлобленности и двуличии виноват отец, Зельгард. И защищает себя, во всех бедах обвиняя отца, Илиуса.

Илиус изводит Леану. И Теор изводит Микку.

Страдает маленький Теор. И на Ларкейской трясине страдает его приемный сын.

Ненависть к отцу. И невольный трепет перед ним:

«Он был талантливым акробатом, одним из лучших канатоходцев».

«Я думал, что спасаю семью. Но мама меня не простила».

«В какой-то момент я понял, что превращаюсь в Илиуса».

«Нет, я другой. Я действительно жертвую. Я действительно забочусь».

«Он не мог себя остановить. Искренне страдал от своей же черноты».

Тугой клубок чувств и переживаний. Ненависть, сплетенная с любовью. Злость на отца, скрывающая искреннее желание однажды стать таким, как он, потому что это единственный способ уйти от одиночества. Быть худшим из людей, заставлять других страдать, но знать, что ты не одинок, что ты – продолжение своего рода, что ты и есть – собственный отец. Стремление к свободе и желание оказаться в плену предопределенности. Потому что свобода – это всегда одиночество. А предопределенность говорит, что ты не один.

Неожиданная тишина заставила меня очнуться. Я встал перед завешенным простыней зеркалом в наклонной деревянной раме.

Теор с удивлением смотрел на меня. Кажется, он уже несколько раз задал мне какой-то вопрос. Должно быть, испугался, что со мной творится неладное, что сейчас опять начнется нечто такое, чего не должно быть в его сознании.

– Странно, – прошептал я. – Ты так хочешь себя изменить. И все же волнуешься, когда думаешь, что я привнес в твое сознание нечто новое.

Теор не ответил. Отложил серные полоски, которыми тщетно пытался развести огонь в печке.

– Подойди сюда, – позвал я Теора.

Он покорно подошел.

– Ты был прав.

– В чем?

– Удивительно, – я усмехнулся, – каким все-таки противоречивым бывает человек. Как легко и убежденно может произносить истины, содержанием которых сам воспользоваться не способен.

– О чем вы?!

– Теор.

– Да?

– Ты ошибся. Ты думал, что только отчаяние и страх перед смертью заставят меня помочь. Но все случилось иначе. Мое отчаяние погубило бы нас…

– Я не понимаю.

– Ты сказал, что постичь себя – значит назвать вещи своими именами. Признать, что ты такой, каким стал. Хорошие слова. Но ты в них по-настоящему никогда не верил. А когда пришел сюда убить в себе отца, сделал все, чтобы его спрятать. Готов был сам погибнуть в вечных блужданиях, затеряться в лабиринтах своего сознания, быть может, со временем добраться до глубин своего одиночества – что угодно, только бы не убивать Илиуса еще раз.

– Но…

– Зеркалá.

– Что?

– Ты закрыл все зеркала. Во всех комнатах они завешены тканью или повернуты к стене. Ты не обратил внимания?

– Нет…

– Открой это зеркало.

– Что?

– Открой.

Теор неуверенно посмотрел на меня. Потом на зеркало, перед которым мы стояли. Протянул дрожащую руку. Смял в кулаке край ткани. Замер. Потом резко рванул.

Отражение испугало нас обоих.

Я был уверен, что смогу отговорить Теора от задуманного, но в решающий момент сам онемел.

В зеркале отражались два человека. Напротив Теора стоял его отец. Илиус. Полностью одетый, как Теор, – в цаниобе, из-под которой выглядывал узкий черный костюм с тугим воротом, с хлястником на поясе. Они были на удивление похожи. А передо мной… Моим отражением в зеркале стоял незнакомец из потняцкой Гориндела. Металлическая перчатка. Сигва на левой кисти. И бездонный черный взгляд, устремленный прямиком на меня.

Прежде чем я успел что-либо произнести, Теор с протяжным, рвущимся криком выхватил мой меч. Обхватил рукоять двумя руками. Отвел их за спину и, вложив все в силу бокового удара, пронзил Илиуса сверкнувшим острием.

Не было лязга разбитого зеркала. Не было криков. Вообще не было звуков. Сталь легко вошла в тело. Теор в страхе отшатнулся. Его руки разомкнулись. Меч остался в животе отца. Второе отражение пропало. Да и зеркало исчезло – вместе с кочевой санной. Мы стояли посреди пустой кирпичной комнаты. Вместо входной двери – однообразная кладка стены. Ни мебели, ни печки. Когда я вновь повернулся к Илиусу, увидел, что и он пропал. На полу – лужа потемневшей, давно запекшейся крови. Посреди нее – мальчик лет десяти. Меч лежал рядом.

– Что это? – рассеянно, чуть пошатываясь, спросил Теор.

Я не ответил. Поднял меч, вложил его в ножны. Отошел на несколько шагов. Заметил, что пространство вокруг начинает темнеть.

Теор опустился на колени. Протянул к мальчику руки. Повернул его лицом вверх и не сдержал стона. Мальчиком был он сам. Совсем еще юный Теор.

В сгустившихся сумерках я видел, что Теор плачет. Вцепился пальцами в грудь мальчика. Весь дрожал. Мальчик не отвечал. Он был без сознания.

Темнота накрыла нас тяжелой духотой. Шершавый воздух разрывал горло. Каждый вдох отзывался болью. А в следующее мгновение я толкнул дверь и шагнул вперед.

Просторное помещение, едва высвеченное солнечным светом, – он с трудом просачивался в щели ставней. Высокий потолок. Свал из стульев, лавок, битой керамики и ломаных досок. Смутным силуэтом возвышался трон. Мы вернулись в приемный зал ратуши. Выбрались из комнаты Нитоса.

В руках я сжимал плотный кожаный кисет. Растерянно осмотрел его. Не мог вспомнить, откуда он взялся.

Нужно было скорее выбираться на улицу.

Я судорожно сунул кисет за пазуху цаниобы, подобрал с пола веревку, которой мы прежде обвязывались. Обернулся. Увидел, как из комнаты выходит Теор. На его руках лежал мальчик. Мальчик по-прежнему был без сознания. Худое тело, укутанное в мешковатое вретище. Сам Теор едва стоял на ногах. Его била дрожь.

– Нужно обвязаться. – Я показал веревку.

– Нет… – Теор с трудом выговаривал слова. – Возьмите…

– Нужно обвязаться!

– Нет времени…

Теор, едва не падая, сунул мне мальчика. Я неловко обхватил его руками. Холодное, но живое тело.

– Быстрее!

Теор, покачиваясь, то и дело спотыкаясь, побежал в коридор. Я поторопился за ним, надеясь только, что при такой сумятице в моей голове просто не найдется места страхам, которые могли бы здесь, в ратуше, обрести ощутимую плоть.

Теор несколько раз останавливался. Упирался руками в стену. Часто, натужно дышал. Сплевывал густую слюну. Стонал. Потом вновь бежал вперед, неуклюже раскидывая длинные ноги.

Ни звуки, ни видения так и не побеспокоили нас. Больше не было ни лечавки, ни пугающих трещин. Обычные руины давно заброшенного здания.

Спустились по парадной лестнице. Теор, окончательно ослабев, правой ногой зацепился за свою же левую и упал. Керамические осколки впились ему в ладони. Крови не было. Я удобнее перехватил мальчика, прошел мимо. Решил не останавливаться. Нужно было скорее позвать на помощь. Один я бы не вытащил двоих. Вперед – к распахнутым дверям.

Вырвался на свежий простор парадной веранды. Заметил поджидавших внизу людей и, не глядя, бросил им:

– Сюда!

Осторожно положил мальчика на усыпанную землей и штукатуркой каменную плиту. Коснулся его шеи, надеясь услышать биение сердца.

– Ну же! Теор внутри. Нужно его вытащить. Тут рядом.

– Я сам.

Теор замер в дверном проеме. Навалился на косяк, но смотрел не на мальчика, которого вынес из комнаты Нитоса, хоть и должен был бы удивиться его появлению, а вниз, на поджидавших нас людей.

– Да что вы там встали! – Я поднял взгляд.

Двое в кожаных доспехах и легких цанирах. Один стоял с обитой медью дубинкой. Второй держал арбалет. Острие болта поблескивало в лучах утреннего солнца.

Я только сейчас понял, что в комнате Нитоса мы провели целую ночь. Часа два назад над Авендиллом вскрылся рассвет…

– Вот так встреча. – Тот, что стоял с дубинкой, усмехнулся.

Короткая бородка. Точеное обветренное лицо.

– Кто вы?… – растерянно прошептал я.

Не вставая, потянулся рукой к мечу.

– Я бы не делал этого, – спокойно произнес арбалетчик.

– Магульдинцы, – выдавил Теор.

Никого из нашего отряда поблизости не было.

Я настороженно оглядывался, стараясь найти хоть какую-то примету, которая подсказала бы, что тут случилось ночью. Боялся увидеть кровь и мертвые тела.

– Что вы тут делаете? – Красный посмотрел на меня. – Кто вы?

Я не ответил. Растерянно ждал. Понимал, что мы угодили в ловушку, но надеялся на помощь спутников. Не верил в их смерть. Красные наверняка и не думали встретить нас, иначе привели бы куда больше наемников. Просто установили дозор возле ратуши. Гийюд готовился исполнить задуманное, ведь он сам говорил, что после неудачи с Пожирателем попробует разобраться с ратушей. Такие мысли успокаивали.

Зазубренный наконечник арбалетного болта неизменно указывал в мою сторону. Одно неосторожное движение пальцем, и… с такого расстояния трудно промахнуться.

Нас не боялись. Видели, в каком состоянии Теор.

Положение было безвыходным. Я мог бы одним прыжком броситься за ближайшую колонну парадной веранды, укрыться за ней. Оставался шанс, что арбалетчик не успеет среагировать. Пустит болт чуть позже. Промахнется. Но даже оказавшись за колонной, я едва ли смог бы оказать должное сопротивление. После выматывающих верст по лабиринтам комнаты Нитоса, после бессонной ночи…

– А я уж думал, у нас серьезные гости. – Магульдинец с дубинкой опять посмотрел на Теора. – Вы тут неплохо наследили. Молчите? Ну ничего, думаю, сейчас все вместе спокойно отправимся завтракать. Заодно поболтаем о том о сем. Что скажете? Гийюд будет вам рад, уж поверьте. Ну, для начала, давайте-ка дружно скинем оружие.

Наемник улыбнулся мне. Видя, что я не шевелюсь, все так же улыбаясь рявкнул:

– Давай!

Теор закашлялся. Уцепился за дверной косяк. Постепенно сползал вниз. Силы покидали его. Лицо лоснилось от пота. На губах появилась пена.

– Что такое? – спросил магульдинец с наигранным участием. – Тебе нездоровится? Как неожиданно. Думаешь, я поверю?

– Ему плохо, – процедил я.

– Будет хуже, если не послушается. Бросайте оружие. И медленно спускайтесь. Мальчишку оставьте. Я сам с ним разберусь. Какого рожна вы вообще сюда поперлись с ребенком?

Теор кашлял все сильнее. Упал на колени. Обхватил лицо. Потом изогнулся, застонал диким утробным стоном, выгнулся – и его вырвало. Через пальцы брызнула черная пена.

– Любопытно… – хмыкнул наемник. – Гийюду точно понравится.

Теор замер. Дрожь прошла. Он растерянно смотрел на перепачканные руки, а потом, запрокинув голову в жутком спазме, вновь испустил черный пенистый поток. Испугавшись, я хотел было встать, но арбалетчик грубо окрикнул:

– Сиди! Сказано, бросай меч. Встанешь, когда разрешат.

Теор стал судорожно ощупывать лицо. Трогать губы, зубы. Потом начал остервенело расчесывать язык, все глубже проникая пальцами себе в рот, будто надеялся выскрести из горла давящую тошноту.

– Как любопытно, – повторил довольный магульдинец. – Кажется, нам повезло. Когда еще такое увидишь.

– Что с ним? – буркнул арбалетчик.

– А ты не видишь? В отряде молчаливых стражей Авендилла пополнение.

– Ниада?

– Скорее всего. Сейчас увидим.

Теор на какое-то время успокоился. Дышал хрипло, как при тяжелой простуде, но больше не дрожал. Взглянул на меня пустым взглядом. Устрашающая маска страдания. Постарался изобразить улыбку и слабо произнес:

– Господа! Я был рад нашему знакомству. Помогите мне встать. Не хочу последние секунды провести на коленях.

– Сидеть! – гортанно крикнул арбалетчик, увидев, как я дернулся к Теору.

– Он…

– Брось меч, паскуда, не ясно, что ли?! Потом будешь хныкать.

Теор попытался встать. Протянул руку к перекошенной двери. Уцепился пальцами за узкую щель. Подтянулся, но тут же вновь рухнул на колени. Едва не опрокинулся на порог. Из его глаз, изо рта, из ушей стекали черные струйки.

Тугой щелчок.

Я бросился ничком на мальчика.

Потом оглянулся, уверенный, что арбалетчик спустил тетиву, и увидел, как он, пошатываясь, схватился левой рукой за торчащую в горле стрелу. Правой рукой еще удерживал арбалет. Повел им, затем выронил. Упав, арбалет выпустил болт. Тот, ударившись о каменную ступень, раскололся.

Молчание. Только хрипы арбалетчика и Теора.

Стрелу задержал тугой кожаный ворот под цаниром, и она не прошла насквозь. С противоположной стороны вздулась крепкая неестественная шишка. Когда арбалетчик чуть повернул голову, кожа на шишке разошлась, из-под нее выглянул наконечник стрелы.

Второй магульдинец согнул ноги в коленях, выставил дубинку. Развернулся, пытаясь понять, кто стрелял. Я же хотел подбежать к Теору, но увидел, что ему ничем не помочь.

Теор в немом ужасе уставился на лежавшего поблизости мальчика. Заложив пальцы за щеку, стал оттягивать ее с натужным усилием. Лицо исказилось. Струи черной крови потекли активнее. С кратким хлопком лопнула щека. Покачнувшись, Теор упал бы, но боком уперся в дверь. Обхватил толстый лоскут кожи, едва прикрывавший его мелкие почерневшие зубы, стал выкручивать его. И с неизменным ужасом в слепых глазах неотрывно смотрел на вынесенного из комнаты ребенка.

Я вскочил на ноги, схватил мальчика за руку. Торопливо оттащил его за колонну. Выхватил меч.

– На колени.

Из завалов Торговой площади к ратуше вышла Эрза. За ней – Миалинта. Сбоку – Гром и Нордис.

– Что… – Магульдинец выглядел скорее обозленным, чем напуганным. Метался на месте, перекладывая дубинку из руки в руку.

– На колени! – проревел охотник.

– Ты хоть знаешь, кто я?! Понимаешь, на кого напал?! Вас тут сгноят…

– На колени! – вновь рыкнул Гром.

Я выглянул из-за колонны. Увидел, как магульдинец опустился на брусчатку. Второй наемник лежал рядом, в луже крови. Не шевелился. Смерть была быстрой.

– Прости, издалека не разглядела, в кого стреляю, – сухо произнесла Эрза, остановившись в десяти шагах от наемника.

– Но теперь-то видишь, – осклабился магульдинец.

– Вижу, что надо было стрелять в тебя, а то слишком много болтаешь, голова болит. Может, твой друг был более молчаливым?

– Паскуда…

Гром и Миа остановились в стороне, а гирвиндионец подошел к лестнице, встал за спиной наемника.

– Неловко вышло, правда? – Эрза говорила холодно, без улыбки.

– Постой. – Красный уже не был так уверен, как еще несколько мгновений назад. – Я тут не один и… не делай этого. Кто вы вообще? А? Откуда вас сюда принесло? Вы хоть понимаете, в каком дерьме оказались? А?! И только попробуй. – В его голос возвращалась злость. – Только попробуй еще…

– Положи дубинку.

Гром, поймав мой взгляд, кивнул. Я в ответ покачал головой и указал на лежавшего в дверях Теора. Теор… Он весь покрылся густой черной слизью. Черный шевелящийся сгусток.

– Только попробуй…

– Да что ты заладил? – Эрза неспешно убрала стрелу в колчан.

– Я сказал… – начал было магульдинец, но договорить не успел.

На голову магульдинца сзади обрушился молот Нордиса. Звонкий, пронизывающий до дрожи хруст. Я с омерзением отвернулся. Тряхнув головой, стал осматривать мальчика, опасаясь, что с ним случится то же, что с Теором. А Теор… разбухал все больше. В нем не осталось ничего человеческого.

Поднявшись, я увидел, как Нордис сосредоточенно обтирает боек о цанир убитого наемника. Заметил растерянный взгляд Грома. Он наконец столкнулся с красным легионом. Трудно было даже представить его мысли и чувства.

– Уходим. – Миалинта взбежала по ступеням на парадную веранду. – Это… – Она с отвращением взглянула на перетекавший сгусток черной жижи.

– Уходим. – Я не стал отвечать. Помедлил, не зная, что делать с мальчиком. – Его берем с собой.

– Кто это?

– Теор.

– Что? – не поняла Миа.

– Теперь это Теор, вот что.

Уходя от ратуши, мы заметили, что статуи, ниады, пришли в движение. Впрочем, назвать это движением было сложно. Они просто чуть покачивались, едва приподнимали чешуйчатые руки, наклоняли головы с неизменными, застывшими лицами. Все, как и говорил Горсинг. Когда рядом зордалин, тени оживают. Зордалин… Теор стал Пожирателем. Как и Вайрик до него.

Часом позже мы укрылись в доме, где провели ночь перед ратушей. Там нас поджидали Тенуин, Феонил и Шанни.

Ковер под ногами хрустел уже не так громко. За два дня мы успели хорошенько утоптать лежавшие под ним опилки. Эту ночь, пока я блуждал по комнате Нитоса, наш отряд провел здесь же. Поспать, как я догадывался, никому не удалось.

Шанни, увидев меня, первым делом протянула мне травный шарик противоядия. Я спешно проглотил его, одновременно радуясь, что вообще вышел живым из комнаты Нитоса, и досадуя, что наше путешествие по сознанию Теора затянулось на целые сутки.

Миалинта и Эрза ругались, спорили, обсуждали стычку с магульдинцами, требовали от меня немедленного отчета о том, где я был и что случилось с Теором. Их возбуждение можно было понять. Из пяти дней, отмеренных нам Азгаликой, три закончились. Осталось меньше двух.

Я попросил всех успокоиться. Коротко рассказал о блужданиях по комнате Нитоса. На детали не было времени.

– М-да… – вздохнула Миалинта.

– И что теперь с ним делать? – спросила Эрза, взглянув на ребенка.

– Так это что, – перебил ее Гром, – теперь, значит, в городе сразу два Пожирателя?

– И один из них Теор, – кивнула Миа.

– Тот, кто был Теором, – не согласился охотник. – Тот, кто дурил нас все эти дни. Тот, кто затащил нас в самое поганое местечко этих Земель…

– Гром, не сейчас. – Я поднял руку. – Потом. Все потом. Сейчас нужно действовать. Пора выбираться отсюда. Времени почти не осталось.

– Что ты задумал? – спросил Тенуин.

– Старуха нас обманула! – не успокаивалась Эрза. – Сказала ведь, сделайте, что вам тут надо, и все будет хорошо… Ты! – Эрза ткнула Шанни пальцем в плечо. – Давай свое противоядие. Мы все сделали. Что ты смотришь? Чего тебе еще надо? Мы сюда пришли, сделали…

– Еще не сделали, – перебил я Эрзу.

– Что?

– Азгалика просила избавить Авендилл от Пожирателя.

– И как ты это собираешь сделать, а?

– Успокойся, – вмешалась Миалинта.

– Себя успокаивай. А я хочу жить, что тут не понятно?

Остальные напряженно слушали наши пререкания. Только Нордис поглядывал на улицу, не забывая о необходимости следить за подходами к дому.

– Что ты задумал? – все так же спокойно повторил свой вопрос Тенуин.

– Кажется, я знаю, что делать.

– Кажется? – покривилась Эрза.

– Считай, что это наш последний план. Не скажу, что лучший, но хоть какой-то.

– Замечательно. – Эрза уже не кричала. В ее голосе послышалась усталость.

– Нужно все хорошенько обдумать.

– Думай, умник, думай. Время ждет. Еще целых два дня.

– У нас будут все шансы умереть пораньше, – усмехнулся я.