Все ангоры без исключения признавали Акмеона создателем сущего и почти не вступали в противоречие, трактуя его поступки и предсказывая судьбы нашего мира. Если забыть споры об акмеонитах, лигурах и необходимости проповедовать свои знания, их главным отличием можно указать отношение к Предшественникам.

Каждый ангор устанавливал свою исключительную цель, которая со временем становилась основой их единства. Так, диаввелы считали первостепенной задачей покорение Ниол Дора, стены́ Предшественников в горах Северного предела. Наиболее известным представителем диаввелов был Толингар из рода Эрхегорда, открывший Гейзерные топи и оставивший свое имя в названии одного из рубежных хребтов.

Известно более десяти экспедиций к Ноил Дору, пеших и воздушных, оплаченных ангором диаввелов. Семь из них были включены в престольные каноничные архивы и служат неоспоримым доказательством того, что в стремлении покорить Северную стену диаввелы проявляли не меньше упорства, чем нерлиты в поисках Спящего – якобы последнего из живых Предшественников.

– Миа…

Я открыл глаза. Не заметил разницы. Тьма осталась холодной, непроглядной.

Поднес пальцы к лицу. Ощупал веки. Убедился, что они поднимаются и опускаются.

Не знал, сколько времени прошло с тех пор, как погас светильник. Жажды нет. Значит, не так уж много.

Комната Нитоса поглотила меня.

Холодная поверхность земли под спиной. Я лежал. Уснул. Спать здесь – безумие. Значит, сон опрокинулся на меня как наваждение. Я не мог ему сопротивляться.

Браслет стал теплым и пульсировал – совсем как сердце в груди Горсинга.

Горсинг…

Уже второй сон. Предрек то, что еще не произошло, как это было с Дикой ямой? Или показал то, что происходит сейчас? Но ведь я не мог блуждать по этой комнате больше двух суток! В конце концов я бы умер без противоядия Шанни.

– Миа…

Я сразу узнал ее. И только не понимал, как они с Эрзой оказались вдвоем. Где остальные? Погибли? А если живы, то почему не помогли?

Все еще видел, как Горсинг отсекает ей руку. Ударил кулаками по земле. Привстал. Отчаяние и злость обострили чувства. Я хотел помочь Миалинте. Но для начала должен был вырваться из западни, в которую меня завел Теор. Но как? Как выбраться из мрака, лишенного стен и дверей?

– Теор, – тихо позвал я.

Не рассчитывал услышать его голос. Подозревал, что мы с ним уже никогда не встретимся. И все же позвал.

– Я здесь.

Ответ был до того неожиданным, что я опять завалился навзничь. Дернул рукой, надеясь схватить с земли меч, но вместо этого опрокинул светильник.

– Не бойтесь.

Расширил до боли глаза, будто это могло хоть отчасти ослабить мрак.

– Я уж думал, вы меня никогда не услышите. Что с вами было? Вы потеряли сознание? Я шел за вами, кричал вам, но вы не отвечали. А потом вы упали на землю…

– Где ты? – спросил я неуверенно.

– Здесь.

Я увидел его. Теор или кто-то, на него похожий, стоял передо мной. Затаившийся в темноте огромный паук с длинными ногами и руками, с черными распущенными волосами.

Мгновением позже я понял, что мрак высветляется. Не было ни огней, ни кристаллов – никакого освещения, и все же чернота вокруг стала серой.

– Не бойтесь…

Это был Теор. Как и прежде, одетый в цаниобу, расшнурованную на груди так, что можно было рассмотреть черную ткань его костюма.

Я привстал.

Настойчиво всматривался в его лицо. Серое, выцветшее, как и все вокруг.

Ни стен, ни потолка. Теперь комната просматривалась шагов на двадцать во все стороны, но и там ничего не было. Серая пустота, зависшая над сухой, выглаженной землей.

– Где мы? – Я неспешно встал на ноги.

– Послушайте…

– Что происходит? Куда подевалась комната? Где мы?

У меня дрожали руки. Я боялся, что Теор опять исчезнет, что окажется лишь отражением моих страхов или надежд – окажется кем угодно, но только не настоящим Теором. Чувствовал, что нужно торопиться, но окончательно растерялся, не знал, что делать. Вспомнил о Миалинте. Убедил себя, что сон показал мне ближайшее будущее, и готов был завыть от бессилия что-либо изменить. Если б я только знал способ немедленно вырваться из комнаты Нитоса! Сейчас я бы согласился вернуться в ратушу один, без Теора. Кинулся бы к лестнице, затем на первый этаж и дальше – найти Миалинту, предупредить ее.

– Послушайте, мы… – Теор старался говорить спокойно.

– Я не могу зажечь огонь!

Желая подтвердить свои слова, я начал отчаянно бить кресалом о пиритницу. Выронил камень, озлобленно бросился его подбирать. Остался на коленях и вновь ударил по нему кресалом. Торжественно показал Теору, что искр нет.

– Успокойтесь. Для вас тут безопасно.

– Что значит, для меня?

– Просто выслушайте. У нас немного времени. Я должен все объяснить. Теперь… теперь мне нечего скрывать. Просто послушайте… Я все расскажу. От этого многое зависит.

– Что зависит, о чем ты?

– Мне важно, чтобы вы понимали, что тут происходит.

Я растерянно протянул Теору кресало и пиритницу, будто надеясь, что у него-то получится выбить из них искру и запалить светильник, хоть сейчас в этом уже не было необходимости.

«Если сон показывал то, что происходит сейчас, ты бы уже умер без противоядия». – Я вспомнил эту мысль и отчасти успокоился. Значит, у меня еще есть время.

«Постой. В этом нет никакого смысла. Тут нет логики!» Новая волна страха. Опять дрожат руки. «Противоядие нужно принять следующим утром. Ты не мог проспать сутки. Значит, Мию убивают сейчас, в эти мгновения!»

«Нет… Это какая-то глупость. Постой…» Я запутался. Мысли рассыпались, будто песочные. Все факты и наблюдения смешались. Я окончательно заблудился в собственных размышлениях. А все от того, что не знал, где нахожусь и как сюда попал.

Не дожидаясь, пока у меня начнется новый приступ страха, Теор стал рассказывать. Судя по всему, эти слова он заготовил давно. Говорил долго, почти не останавливаясь, и все же заметно торопился. Я по-прежнему стоял на коленях и слушал. Надеялся, что из объяснений Теора наконец пойму, как мне отсюда выбраться.

– Я многое от вас скрыл. На это были свои причины, и скоро вы поймете.

– Не было никакого брата, – прошептал я.

Отступивший страх оставил меня ослабленным, опустошенным.

– Вы догадались? – Теор сбился, явно удивленный моими словами.

– Давно.

– И все же пошли за мной в ратушу?

– Я должен был.

– Но почему? Впрочем…

– …это уже не имеет значения? – Я усмехнулся.

– Да. Судя по вашему поведению, вы все равно не понимаете, где оказались. А все остальное – то, что лежит за пределами этой комнаты, меня уже мало волнует.

– Мы все еще в комнате?

– Не торопитесь. Выслушайте и все поймете.

Теор старательно растер лицо, будто снимая онемение, и затем продолжил:

– Вы правы. У меня никогда не было брата. Но Илиус – не выдумка. И я в самом деле пришел сюда из-за него.

– Кто он?

– Так звали моего отца.

Теор опять замолчал. Тяжело вздохнул. Будто никак не мог подобрать нужные слова. Кивнул сам себе и дальше говорил более уверенно:

– Отец с молодости выступал на цирковых аренах Вер-Гориндора. Он был талантливым акробатом, одним из лучших канатоходцев – тем, кто в четырнадцать лет прошел Шартиндайский разлом, в шестнадцать участвовал в Галдейских играх, а в двадцать показывал себя ойгуру на стольном празднике Веселой Гунды. Канатоходец, загонщик, метатель… Акробат, которому впервые со время Пестрого Эльда удалось поставить трехрамную пирамиду на пошатном канате.

Таким отцом можно было гордиться. Когда я ушел к кочевникам, новые друзья с завистью узнавали мое происхождение – считали, что вырасти в семье Илиуса ничуть не хуже, чем получить родовую сигву на лицо. «Илиус из Вер-Гориндора! Шартиндайский лис!» – восхищенно говорили они. Я молча кивал. Все решили, что отец придумал для меня испытание и по своей воле отправил кочевать с ними, чтобы я на самых заурядных аренах постигал акробатическое искусство…

– Теор, – я перебил его, – зачем ты мне все это рассказываешь? При чем тут…

– Леану, мою мать, Илиус повстречал во время Тезоименитства.

Теор не обратил на мои слова внимания. Я решил до поры смириться. Надеялся, что во всем этом в самом деле есть какой-то смысл.

– В тот год Серебряную ветвь эльны передали Матриандиру. Выступление было назначено под Цветочным куполом, в центре городе. Там, в одном из яблоневых садов, работала моя мама. Они… Илиус увидел ее случайно. Это даже не было влечением или восторгом. Мама говорила, что они вспыхнули – сразу, еще толком не пообщавшись, почувствовали близость, родство…

Одна ночь любви, и после этого они расстались. Мама проявила мудрость. Сказала, что у них нет иного выбора. Илиус ездил по городам и Землям, мечтал однажды привезти золотой венок Галдейских игр, которые вот уж больше восьми веков каждые десять лет проводят в царстве Махардишана. А мама… мама заботилась о своих родителях. Не могла оставить яблоневый сад и залог, который пятнадцать лет выкупала вся ее семья. Лишь за два года до встречи с Илиусом она открыла фруктовую лавку, получила дозволение торговать, уладила последние вопросы с монитами. Яблоневый сад и фруктовая лавка – дело жизни всей семьи, несколько поколений довольствовавшейся местом на Привозном рынке. Мечта моей бабушки, воплощенная в делах ее дочери.

«Миа». Я в отчаянии вспомнил об увиденном сне, однако в этот раз сдержался, не стал перебивать Теора.

– Мой отец… Илиус тогда смирился. Уехал с другими артистами, но Леану не забыл. Писал ей письма с почтовыми знаками Вер-Гориндора, Ара-Култука, Кирандола, Миорита. А ко второму месяцу весны родился я. Маме следовало утаить мое рождение. Она не смогла. Ни о чем не просила Илиуса. Только решила, что он имеет право знать.

Получив письмо, Илиус отказался от уже запланированных выступлений, примчался в Матриандир. Он еще не знал, как поступит, что будет делать, но, взяв из ночной зыбки крохотного младенца, увидев, как тот тянет к нему ручки, как смеется, приветствуя своего отца, увидев, что тот унаследовал его линию, восходящую к пустынным авакам Соленых озер, Илиус заявил, что не позволит сыну остаться неродком. Отрек мечты о золотом венке, о кочевых выступлениях в дальних Землях. Отказался от надежды увидеть рыжие воды Аркантильского моря. Отец остался в Матриандире. Возглавил труппу акробатов на арене Цветочного купола.

Думаю, он был бы не прочь выпустить своего фаита. – Теор усмехнулся. – Странно, согласитесь. Проклятие, которые столько людей считают мерзостью, для иных может оказаться спасительным…

Первые годы я рос в любви. А потом… Мама не заметила, как все изменилось. Времена были неспокойные. Юг волновался. Возле Дангорских копий раскопали Яшмовую долину. Лиргиндил еще не приказал засы́пать ее песком, но уже ходили слухи, что Третьего восстания не избежать. Сборы росли, даточные створы пополнялись, наместник Матриандира ввел створное снабжение от каждого сада. Мама не справлялась. Она едва успевала выплачивать содержание лавки. Больше всего боялась вновь оказаться на Привозном рынке.

Отец помогал ей. Отдавал Леане все золото и залоги, но в те годы ему было непросто зарабатывать. Арена Цветочного купола собирала все меньше зрителей. Горожан больше привлекала Дикая яма. Они были злы, напуганы, и наблюдать за тем, как льется кровь, им казалось куда более приятным занятием, чем наслаждаться совершенством тела, сложнейшими трюками и живыми цветочными картинами.

Илиус стал давать представления в богатых домах – худшая участь для артиста, мечтавшего о золотом венце Галдейских игр…

Но отец не унывал. Все больше времени проводил со мной, обещал сделать из меня великого акробата, рассказывал о Царстве Махардишана, о знаменитой Трехглавой арене Золотого песка, куда каждые десять лет со всех окраин Великого торгового Кольца съезжались лучшие из воинов, искусников[64] и артистов самого разного толка – для иных такой путь затягивался на несколько долгих лет, и выезжали они юношами, чтобы прибыть на арену в расцвете сил и совершенства. С особой страстью отец рассказывал предания из жизни Пестрого Эльда – первого треоглунского акробата, получившего золотой венок из рук Матери песков.

Я слушал затаившись. Илиусу нравилось мое внимание. Он верил в меня. А по вечерам заглядывал в хмельные розвальни. Надеялся, что хмель и медовуха притупят боль, которую он сам же распалял, передавая мне свои мечты.

Когда началось Третье южное восстание, мне едва исполнилось одиннадцать. Последний рубеж моего детства. К тому времени изменения в нашей семьи стали очевидны и необратимы.

Отец и раньше в шутку упрекал маму, говорил, что ради нее отказался от большого будущего, от великих путешествий. Журил меня – говорил, что из-за моего рождения оставил мечту о золотом венце Галдейских игр. В этих шутках таилась глубокая, но сдержанная боль. Отец действительно страдал, хоть и пытался это скрыть с тех пор, как я родился. Отправляясь на очередные именины очередного наследника богатого рода, он, посмеиваясь, ворчал, что судьба на удивление непредсказуема, ведь прежде он сам высмеивал таких артистов: «Как можно пренебречь настоящим искусством ради золотых монет и снисходительного приветствия тех, кто даже не отличит двойную стойку от полуторного реола!»

Быть может, отец сумел бы и дальше сдерживать боль, но однажды он получил гербное письмо из Вер-Гориндора. Илиуса пригласили на торжество, объявленное ойгуром. На Юге третий год лилась кровь, однако Венценосный Лиргиндил хотел отметить знаковое событие – сразу три золотых венка на Галдейских играх. Такого не случалось больше трех веков. Один из венков получил друг моего отца – из тех, кто в свое время помог ему одолеть Шартиндайский разлом…

Спокойная жизнь в нашей семье закончилась. Илиус четыре дня пропадал в трактирах и хмельных розвальнях. Потом заявился домой. Не говоря ни слова, впервые ударил маму. Просто подошел к ней. Взглянул в глаза. И весь озлобленный, дрожащий от боли и унижения, ударил ее кулаком по лицу. Я видел. Я был рядом. Мама упала. Простонала, выставила руки. Когда отец шагнул к ней, засучила ногами, прижалась спиной к стене. Старалась прикрыть разбитое лицо. Не плакала. Молчала. Ни о чем не спрашивала, ничего не просила. Отец стоял над ней не меньше минуты, прежде чем уйти – его ждало выступление в ратуше; племянник наместника праздновал кухтиар и желал посмотреть на акробатов.

С тех пор родители почти не говорили друг с другом. Случались редкие дни покоя и улыбок, но Илиус все чаще кричал на маму, обвиняя в своих неудачах, в погубленной жизни. С остервенением занимался моим обучением, строго наказывал за малейшее отклонение от оси при выполнении сложнейших прыжков или стоек. А потом шел в таверну.

Иногда, устав поправлять мои ошибки, Илиус терял рассудок – принимался лупить по снарядам, рвать одежду. Обезумев, толкал меня. Если б не боялся покалечить, наверняка пустил бы в ход кулаки. Уж лучше б покалечил. Хватило бы одного удара.

Отец говорил, что я ошибаюсь ему назло. Отказывал мне в развлечениях, уверенный, что я и без того слишком ленив и неподвижен.

«Из-за тебя! Из-за тебя я тут сгнил. И ты мне должен! Ты добьешься того, чего лишил меня со своей стельной мамашей, понял?! Ты возьмешь золотой венок. И принесешь его мне. Он будет наш. Или сдохнешь, как последняя никчемная тварь! Встань! Руки. Руки! Стойку! Третий поворот! Третий! Где нога? Почему колено согнуто?! Прыжок! Ну!»

Родители иногда пробовали примириться со своей судьбой. Я видел, как они, обнявшись, плачут. Мать жалела отца. Отчасти признавала свою вину в его разрушенной жизни. Старалась больше работать. Нанялась ухаживать за грушевым садом по соседству. Но и за это Илиус ее отругал – сказал, что, выматываясь, отдавая работе все силы, она его молчаливо укоряет, подчеркивает его никчемность, винит за дни, которые он проводит не на работе.

Отец кричал, что должен перевоспитать Леану, научить ее уважению к мужу, и отбирал последние золотые – уходил в таверну и там ставил праздничный ужин для незнакомых посетителей. Потом возвращался домой, и они с мамой опять обнявшись плакали.

Илиус действительно страдал. Не сомневаюсь, в минуты трезвости ему было до омерзения неприятно видеть, кем он стал и что позволяет себе говорить. Проводил бессонные ночи в слезах. Стонал, клялся сделать все, чтобы мама была счастлива. Обращался к ней так, словно она была великой богиней, в жертву которой он готовился принести всего себя.

Затем родилась Ильна. Моя сестра… Ее появление все преобразило. На три года ссоры и крики затихли. Мы вновь стали любящей семьей, и тогда никто бы не поверил, что не так давно Леана утирала слезы и кровь с разбитого лица. Да, отец перестал бить маму. Мои тренировки отчасти смягчились. Я уже выступал на арене Цветочного купола. Отцовского таланта во мне не было, но для Матриандира моих способностей хватало.

Третье южное восстание закончилось. Мне было девятнадцать, когда подписали Артендольский договор. Поборы снизились. Работать стало легче. Сестренка подрастала и уже бегала вдоль деревянных плах маминого сада. Казалось, в нашей семье все успокоилось. Но в какой-то момент я понял, что в конечном счете спокойная жизнь обострила страдания отца. Он начал вспоминать о том, как могла сложиться его судьба. По вечерам доставал гербное письмо. Приглашение, которым Илиус так и не воспользовался. Золотой венец, который он так и не увидел…

На этот раз все развивалось стремительнее. За какую-то неделю разом вернулись и ссоры, и побои, и ненависть. Все стало даже хуже, чем было. Отец теперь срывался на родителей Леаны, на моих бабушку и дедушку, обвинял их в никчемности, говорил, что они должны были отпустить дочь к нему, в Вер-Гориндор, уговорить ее жить кочевой жизнью мужа, помогать ему готовиться к Галдейским играм.

Илиуса все чаще приносили из таверны в хмельном беспамятстве. Он стонал, плакал, а проснувшись, принимался крушить все, что его окружало. Его рвало желчной пеной. О выступлениях можно было забыть.

Отец требовал лекарей, говорил, что оклемается и бросит нас гнить, а сам отправится искать потерянную жизнь. Собирал вещи, но уходил в белые матрасницы на окраине Матриандира. Спускал там на женщин и хмель все золотые. Возвращался домой, требовал новых монет. Упрекал нас в безделье. Потом падал на колени, целовал подол маминой юбки, прижимался к ее ногам и умолял простить. Леана прощала. Он вспыхивал – кричал, что ему не нужна жалость. Распалялся, бил маму. Если я пытался ее защитить, бил меня. Наконец ударил Ильну. И эта капля озлобленности стала последней. Я не выдержал. Дождался, когда его в очередной раз принесут без сознания и… Я… я убил его.

Просто взял разделочный нож. Подошел… Смотрел на стонущего, плачущего в хмельном забвении отца… Видел его живое, покрытое испариной тело. Несколько раз замахивался. Не знал, как и куда ударить. Принимался осматривать шею, грудь. Сердце, горло… Нож дрожал в руках. Не понимал, с какой силой бить. Думал, что воля в решающий момент оставит меня.

А потом… Вспомнил разбитое лицо сестренки. Такая маленькая, беззащитная. Улыбчивая. И теперь – опухоль густого синяка, кровоточащие губки и носик… Закричав, уже не думая о том, чтобы таиться, ударил. Один удар за другим. И еще. Еще. Не мог остановиться. Кричал, выл. И бил.

Когда я остановился, все тело Илиуса было в крови.

Я выронил нож, в безумии осмотрел свои руки. Разодранную кожу ладоней. Так и застыл перед телом отца. Просидел с ним всю ночь. Никто к нам не вышел. Мать боялась. Соседи привыкли к крикам.

Да… Я думал, что спасаю семью. Но мама меня не простила. Оплакивала Илиуса так, будто он был лучшим из мужей. Хватала его изрезанное тело, целовала губы. И впервые посмотрела на меня со злобой. Сказала, что это я сгубил их жизни. Лишил всего. Что мое рождение стало их главной ошибкой. Без меня они могли свободно и счастливо любить друг друга…

Разрываемая горем, мама продолжала что-то бормотать над телом отца. Я понимал, что ее накрыл приступ помешательства, и все же ушел. Должен был уйти. Даже не взял вещей. Только оседлал отцовского коня и отправился по Кумаранскому тракту в сторону Вер-Гориндора.

Так начались мои скитания.

Меня приняли кочевые артисты. Пришлось назвать им свое настоящее имя, иначе они бы просто не обратили на меня внимания. Имя моего отца еще не забылось. «Илиус из Вер-Гориндора! Шартиндайский лис!» Тогда я узнал о его молодости куда больше, чем за предыдущие годы – жизнь Илиуса и его неожиданное исчезновение из Вер-Гориндора обросли легендами. Артисты с удивлением узнали, что он осел в Матриандире, так как думали, что Илиус давно уехал в дальние Земли – выступать перед чужими народами, прославляя кровь треоглунцев, пусть даже подпорченную кровью пустынных аваков. Я был вынужден сочинить глупую историю о том, как отец повредил ногу и посвятил себя семье. Такая история понравилась моим новым друзьям. Выбор Илиуса и его смирение им показалось благородным. Думаю, мой рассказ и сейчас живет среди акробатов, и они, конечно, придумали, как дополнительно украсить судьбу отца.

Я радовался тому, что череда городов, лиц, Земель постепенно ослабляет память. Не хотел думать о прошлом. Не хотел писать матери. Надеялся, что теперь с маленькой Ильной ничего не случится.

Четыре года кочевой жизни для меня окончились в Дортлинде, небольшом городке на землях, некогда принадлежавших княжеству Леонгард. Я сменил имя. Назвал себя Наирусом. Начал выступать загонщиком на местной арене. Там же освоил хлястник, с которым выходил на торжества Кухтиннора[65].

А три года назад я вернулся в Матриандир. Хотел погостить в Восточных Землях. Взглянуть на мать, сестру. Узнать, как сложилась их жизнь. Но взглянуть издалека, не выдавая своего присутствия. Понимаете?

Теор говорил, не глядя на меня, рассказывая все в окружавшую нас серую пустоту. Я по-прежнему не понимал, как эта история связана с местом, где мы оказались, но покорно слушал и лишь изредка поглядывал по сторонам – видел, как в отдалении проступают темные прямоугольные силуэты, чем-то напоминавшие дверные проемы. Всматривался, однако не мог различить деталей. На всякий случай поднял меч. Тихо вложил его в ножны. Так и стоял на коленях. Ноги немели на холодной земле.

– Понимаете? – вновь спросил Теор, будто не был уверен, что я его слушаю.

– Понимаю. – Голос после длительного молчания сбился на кашель. Прокашлявшись, я сказал тверже: – Понимаю. – Эта твердость отчасти приободрила меня.

Я жив. Это главное. Значит, еще смогу что-то изменить. Нужно только дождаться верного момента.

– Да… Я тешил себя надеждой увидеть счастливую семью, – продолжил Теор.

Он теперь расхаживал передо мной, заложив руки за спину.

Черные пряди волос выбились Теору на лицо, однако он не торопился их убирать. На поясе неизменно висели скрученные петли хлястника. В поведении Теора ничего не осталось от того задора, с которым он паясничал при нашем знакомстве и при долгой дороге из Багульдина. Теперь неизменная улыбчивость и выспренность казались наигранными, призванными скрыть настоящего Теора – того, каким он предстал передо мной в комнате Нитоса: уставшего, потрепанного и все же сосредоточенного на достижении своей цели.

– Думал, что увижу их счастливыми. Пойму, что они простили меня, и тогда выйду к ним навстречу. Раскрою объятия. Обниму. Вернусь в семью, из которой сам себя вырвал.

Надежда крепко жила во мне и в какой-то момент подменила остальные чувства… Я ведь понимаю Эрина. Понимаю, почему он там, в Багульдине, ходил к своему сумеречному дому, почему с такой жаждой смотрел на мир, которого у него нет. Почему так боялся отца и тяготился собственным бессилием хоть как-то изменить жизнь…

И вот я увидел Леану. Подстерег ее возле дома. Оделся так, чтобы она не узнала меня. Даже нацепил широкополую шляпу. Меня это тогда позабавило. Я заприметил маму издалека и едва сдержал смех. Представил, как она испугается, когда на ее пути встанет высокий незнакомец, вооруженный боевым кнутом. И как удивится, увидев, чье лицо прячется под этой глупой шляпой, которую впору носить овчару или пустынному водоносу.

Но я так и не снял шляпу. Не показал себя.

Леана… Мама постарела. Да что там постарела. Превратилась в хмельную старуху с поседевшими волосами. Я едва признал ее. Мама ходила по тем же тавернам и хмельным розвальням, что и отец. Ее зубы давно позеленели от наэрлы. Руки тряслись. Темные нестриженые ногти. Заплывшее лицо. Несколько шрамов на подбородке.

Я и не знал, что боль бывает такой глубокой, всеохватывающей. Даже годы, проведенные с отцом, не принесли мне столько страданий, как то первое мгновение, когда я увидел Леану.

Торговой лавкой теперь заправляла Ильна. Маленькая сестренка до времени повзрослела. Я так и не поговорил с ней. Не решился назвать свое имя. Только зашел к ней в Яблоневый сад. Боялся и одновременно надеялся, что сестра узнает меня, ведь я был во многом похож на Илиуса. Не узнала. Суровое, сосредоточенное лицо. Самостоятельная, решительная, красивая. Тогда я убедился в правильности своего поступка.

А вот уехать из Матриандира не смог. Ходил издали наблюдать за Ильной и там, под Цветочным куполом, познакомился с Миккой. Она работала в цветочной лавке. Простая женщина, на четыре года старше меня. Мы быстро сблизились, а через три месяца поженились по кровному соглашению – я ни в чем не сомневался, когда подставил сигвару левое плечо.

Я принял Микку такой, какой она была. Бедной, не имеющей представления о кочевой жизни и с восьмилетним сыном-неродком. Все это меня не беспокоило. Знакомство с Миккой казалось возвращением домой. Она сразу стала заботиться обо мне – так, будто мы были близки уже многие годы. Я раньше и не думал, что мне вообще нужна такая забота. Привык к дорожной пыли, к шуму тракта и бесконечной веренице незнакомых людей. А тут впервые смог расслабиться. Микка была мне женой и одновременно с тем матерью. Настоящей матерью, которой, как я тогда понял, у меня никогда не было, ведь Леана всегда слишком много времени и внимания отдавала Илиусу.

Все складывалось хорошо. Я был доволен жизнью. Чувствовал, что ко мне приходит покой. Стал давать представления в богатых домах, как это прежде делал отец. Нанялся младшим наставником в местное артистическое училище. Любил жену, любил сына, которого считал своим. И лишь время от времени в шутку упрекал Микку в том, что для нее мне пришлось отказаться от кочевой жизни, от выступлений в Дортлинде, где я уже был известен как хороший загонщик. Микка предлагала переехать в Дортлинд. В Матриандире ее ничто не держало. Я придумывал глупые отговорки, на деле не желая расставаться с сестрой, пусть и видел ее лишь издалека.

Думал, что так пройдут годы. Присматривал небольшой домик за крепостной линией, возле Тарстного пруда, задумал подписать открытый залог с обеспечением в пятьсот золотых, чтобы открыть в Матриандире свой Красный гон. Соперничать с Дикой ямой я бы не смог, но был уверен, что привлеку не меньше зрителей, чем когда-то привлекал в Дортлинде.

А потом… Я и сам не понял, как это произошло. А когда понял, было поздно.

Мне никак не удавалось подписать открытый залог. Я дважды побывал на приеме у наместника, заручился поддержкой сразу нескольких родовитых семей, но всякий раз что-то мешало осуществить задуманное: отказ занять выбранный участок земли, повышенные требования к надежности клеток, в которых я планировал содержать хищников, нежелание местных загонщиков участвовать в Красном гоне, который они считали западной глупостью. Возможно, кто-то из распорядителей Дикой ямы решил, что я задумал посягнуть на их популярность в Матриандире, хотя это было бы полнейшей глупостью. Не знаю… В любом случае, меня всюду сопровождали неудачи. Любое дело, связанное с Красным гоном или просто с акробатическими аренами, затягивалось, тонуло в коридорах Городского совета.

O том, чтобы приобрести деревянный домик с цветочным садом и тихой оградой[66], не могло быть и речи. Мы по-прежнему ютились в старой линельной конуре – узкой двухэтажной вельнице[67], которыми Северный привратный квартал застроили еще в годы Боргратира.

Вельница осталась Микке от отца-кровельщика и в общем-то была неплохо залатана по сравнению с домами по соседству, но тогда она мне казалась жутким свинарником. Убогая складская комната на первом этаже, там же – очаг с водяным подтоком, спуск в подвальный лéдник, построенный сразу на четыре дома, и амбарный сундук, поставленный через тонкую перегородку от отхожей щели. На второй этаж вела крутая лестница с протертыми лесенками. Она выводила в крохотный коридор, откуда можно было попасть в две комнатушки, одну из которых Микка сдавала приезжим рабочим.

После кочевой жизни вельница показалась мне пыточным глотом. В первое время я терпел все неудобства, потому что любил Микку и надеялся на скорые перемены. Не могу сказать, что потом я утратил надежду, нет. Но понял, что все затянется на годы. Говорил Микке, что готов терпеть, подбадривал ее, хотя она в этом в общем-то не нуждалась. И все бы ничего, но дальше все изменилось – исподволь, незаметно для меня самого.

Шутливых укоров становилось больше. Я чаще напоминал Микке, что она старше меня, что ее сын – неродок, что сейчас я мог бы уже прославиться и выступать на лучших аренах Западных Земель. Микка не была похожа на мою мать, не захотела выслушивать упреки. Шутки стали приводить к ссорам, а меня это только распаляло.

Я кричал, обещал бросить их, намекал, что в Дортлинде меня ждет другая семья, хотя это было неправдой. И чем громче были наши ссоры, тем упорнее я работал, чтобы во всем обеспечивать жену. Обещал устроить сына в лучшее училище Матриандира. И с каждой новой заработанной монетой упреков от меня становилось больше. Я говорил о странствиях по другим Землям, которыми пожертвовал, а теперь вот даже не знаю, хотел ли я действительно путешествовать или только убедил себя в этом.

Затем я заставил Микку уйти из торговой лавки. Заявил, что она должна уделять все время дому: убирать, стирать, следить за воспитанием сына. Я каждый день слово в слово повторял свои упреки. И что бы Микка ни говорила в ответ, всегда находил какую-то уловку, какой-то новый аргумент, доказывая Микке ее ничтожность. Если ссора заканчивалась слезами, я чувствовал необъяснимое удовлетворение, неожиданно успокаивался и принимался утешать жену. Ненавидел себя за это, но говорил себе, что для Микки это – малая жертва за нашу любовь в сравнении с жертвами, на которые пошел я.

В конце концов Микка поддалась моим уговорам – ушла из лавки. С того дня я почувствовал полную власть. По любому поводу напоминал ей, что она всем обязана мне. И только мне. Я обеспечил им уютную жизнь. Я пожертвовал своей молодостью ради их благополучия. Я работал без сна, чтобы порадовать Микку и ее непутевого сына. И чем усерднее я работал, чем больше унижался за крошечные надбавки и поощрения, тем громче кричал на жену – чувствовал, что заслужил это право.

«Понимаю, почему он тебя бросил. Обрюхатил по самое горло и выбросил на улицу».

«Давай, давай! Ну, что еще скажешь? С таким поганым ртом любого мужика отпугнешь».

«Хватит ныть! Хватит, я сказал! Слушай, твой зауголыш начинает раздражать. Что ты вообще с ним возишься? Отдай в ремесленный приют, может, там ему голову подправят».

Бесконечная утомительная череда скандалов. Микка не выдерживала. Чаще плакала. Я бросался ее утешать, умолял простить меня. И в какой-то момент понял, что превращаюсь в Илиуса. Такая мысль приходила и раньше, но я всякий раз напоминал себе, что ни разу не вернулся домой хмельным и ни разу не поднял руку на жену, а мысль ударить сына даже после того, как он в слезах убегал из дома, меня искренне ужасала. «Нет, я другой. Я действительно жертвую. Я действительно забочусь».

Потом к нам переехал Миккин дядя. Сорт. Беженец из Авендилла. Да, он бежал отсюда в тот самый день, двенадцать лет назад… Хороший человек. Прежде Сорт работал каменщиком в одной из мастерских Матриандира. Осенью подрабатывал охотой в лесах у Бальских сопок. И там угодил в эорлитский муравейник. Выжил, но вернулся весь больной. Лишился одной ноги по колено и обеих кистей. С тех пор работал чистильщиком обуви на Желтой улице. Микка старалась помогать дяде. Узнав об этом, я заявил, что Сорт должен переехать к нам. В конце концов мне надоело соседство заезжих рабочих, которым Микка сдавала комнату на втором этаже. К тому же я искренне считал, что глупо держать единственного родственника своей жены на подачках Желтой улицы.

Теперь-то я знаю, что сделал это лишь для того, чтобы получить право еще чаще попрекать жену, наслаждаться ее унижением. Во мне говорил Илиус…

Не знаю, как бы все сложилось дальше. Думаю, я бы окончательно стал своим отцом, хоть и отрицал бы это. Но однажды сын Микки… наш сын сбежал. И не вернулся. Это случилось после особенно громкой и продолжительной ссоры – тогда Микка заявила, что хочет вернуться в торговую лавку. Я кричал, что это неуважение ко мне, что так она пытается доказать мое неумение содержать семью в достатке. Я тогда произнес много обидных слов…

Мальчику всего-то было девять лет. У него не было шансов… Нанятый следопыт сказал, что наш сын ушел на Ларкейскую трясину. Там бы и взрослому человеку пришлось туго, а тут… Следы терялись у полосы Сальтных топей.

Ссоры и скандалы закончились. Микка не вышла в торговую лавку. Замкнулась. Не упрекала меня, ни в чем не обвиняла. Просто сидела на кровати. Обнимала подушку сыну. Покачивалась. Тихо плакала. И это было хуже всего. Крики, ненависть, обвинения могли приглушить мою боль, но это…

Так продолжалось две недели. А я… я впервые пришел в дом хмельным. Не знал, что делать. Сам тоже плакал. И проклинал своего отца. Ругал себя за то, что не сбежал из семьи раньше, что не убил Илиуса еще до рождения сестры.

Тогда-то Сорт и рассказал мне об Авендилле – о комнате, в которой мы сейчас находимся. Сорт верил, что я хороший человек. По-своему винил самого себя в том, что случилось. Ведь я говорил ему, что раньше мы с Миккой почти не ругались. Да-да… я и его начал попрекать… Сорт не знал, как отблагодарить меня за приют и хороший стол, как искупить вину перед нашей семьей. Поэтому рассказал. Надеялся, что комната поможет.

Из слов Сорта, из того, что мне удалось выяснить впоследствии, я постепенно сложил историю комнаты и всех бед Авендилла…

Я продолжал слушать Теора, а сам настороженно смотрел, как силуэты в серой пустоте вокруг окрепли. Теперь не было сомнений: это двери. Десятки перемежавшихся дверей.

Колени окончательно затекли, но я почему-то не разрешал себе встать. Слушал Теора и только чувствовал, как после сна остывает браслет. В нем по-прежнему чувствовалась легкая пульсация.

Порой я боялся шевелиться – думал, что могу одним движением вернуть холодную тьму. Пропадет Теор, двери и этот серый свет. И тогда я усомнюсь в трезвости собственного ума, подумаю, что все услышанное и увиденное было наваждением.

Теор не обращал на меня внимания. Даже не смотрел мне в глаза. Принялся пересказывать историю книжника Нитоса, изучавшего вырождение Лаэрнора: то, как он построил комнату, как заложил в нее странный лигур – тяжеленную стальную сферу, обмотанную влажными тряпками, как начал вносить в нее вещи, вывезенные из Лаэрнора, и как это привело к гибели всего города. Теор бы удивился, узнав, что я могу дополнить его рассказ. Многих деталей, упомянутых Гийюдом, он не знал. Впрочем, главное ему было известно – в день исхода Нитос привел в город лаэрнорского черноита.

Я не перебивал Теора. Не показывал ему, что уже слышал историю книжника. При этом даже не пытался изобразить удивление – решил, что такое актерство здесь ни к чему.

Теор продолжал говорить, и вскоре я понял, что ему в действительности известно куда больше, чем мне, ведь Сорт, дядя Микки, был одним из трех каменщиков, которым наместник Авендилла позволил зайти в комнату Нитоса – Сорт шел вторым и вынес чашу из карнальского камня.

Гийюд обманул Горсинга. Каменщики не впали в беспамятство и смогли рассказать все, что увидели в комнате.

– Лигур Нитоса не просто открывает тайный проход, нет, – объяснял мне Теор. – И конечно, он здесь не держал своих богатств. Наместник ошибся. Тут нечто другое. Гораздо более сложное. Этот лигур… он запускает вас в ваше сознание.

– Что?

– Да. Может, это не совсем так и сам Нитос сумел бы как-то лучше определить, что именно здесь происходит, но мне кажется… Поймите, как только в закрытой комнате гаснет свет, вы оказывается внутри себя. В своем сознании, в своей памяти… не знаю, как сказать точнее. – Теор в отчаянии махнул рукой. – Судя по всему, Нитос неплохо ориентировался здесь. Быть может, у него был какой-то второй лигур, позволявший сосредоточиться и… делать задуманное. Возможно, книжник поэтому и приносил сюда все эти вещи из Лаэрнора – переместив их в свое сознание, хотел разобраться в их природе, понять причину, по которой выродилась Пластина молодости. Не знаю… И да, здесь он мог прятать что угодно. Лучшее хранилище. Спрятать в собственной памяти. Как такое найти кому-то другому?

Я не до конца понимаю, как устроена комната, но сейчас важно лишь то, что человек, заглянув в нее, оказавшись в себе, неизменно выносит наружу самое ценное – то, что искренне любит. Какой-то предмет, который, может, ему никогда не принадлежал, но однажды запал в память, а теперь, сотканный из воспоминаний, оживает. Это происходит само собой. Ты не заходишь сюда и не требуешь чего-то определенного. Комната лучше тебя знает о твоих вожделениях…

Думаю, так бывает с теми, кто зашел сюда без второго лигура, если он вообще существовал. Возможно, Нитоса охраняли кумаранские свитки – давали ему возможность не подчиняться комнате и самому определять, что именно он здесь сделает, что в ней оставит, а что вынесет, не знаю… Поймите! – Теор неожиданно повысил голос. – Это все уже не важно. Уверен, с тех пор комната изменилась. Вырождение затронуло Авендилл. Нитос перенес его из Лаэрнора. Хотел спасти один город, а погубил и второй…

Быть может, он заразил свой лигур, испортил… как-то повлиял на него тем, что приносил столько всего из Лаэрнора. По сути, он сблизил здоровый лигур и выродившийся. Не думаю, что это такая уж хорошая идея. Но повторю, для нас с вами важно только то, какой эта комната стала сейчас.

– А сейчас она позволяет вынести из себя то, что ты ценишь больше всего? – с сомнением повторил я.

– Именно.

– Но… какой в этом смысл? Не понимаю…

– Очень просто. Разве вы не понимаете?

– Зайти сюда и вынести ожерелье из камней горнейского опала? Вынести карнальскую чашу с тончайшей резьбой? «Сотканный из воспоминаний, оживает»? Ты где-то увидел эти драгоценности и, сам того не понимая, долгие годы вожделел однажды ими завладеть? Так? Они стали твоей скрытой мечтой. И тут ты получаешь возможность вырвать из себя эту мечту – буквально дать ей твердую плоть. А потом… продать?

Кажется, я начал понимать, о чем говорит Теор. И все, что я слышал о комнате Нитоса раньше, вполне подтверждало такое объяснение, каким бы безумным оно ни показалось мне поначалу.

– Да, все верно. – Теор впервые за долгое время посмотрел мне в глаза. – Но…

– Что?

– Я не говорил вам об ожерелье из камней горнейского опала… Я и сам уже забыл, что именно вынес первый каменщик. Как вы…

Теор выглядел напуганным. Прошептал что-то неразборчивое. А я вынужден был в отчаянии прикрыть глаза. Моя болтливость становилась невыносимой. В какой уже раз я сказал больше, чем хотел?

– Как вы узнали про ожерелье? – тихо спросил Теор.

– До меня доходили слухи, – ответил я уклончиво.

– Хорошо… – Не думаю, что Теор мне поверил.

– Но почему тогда каменщик вынес младенца? – Я постарался сменить тему.

– Младенца? Ах да, девочка… Поначалу это всех развеселило. Жалкий неудачник. Вместо сокровищ вынес ребенка. А потом другие каменщики вспомнили, что он за год до этого потерял дочь – трехмесячная малютка не пережила клещевую желтянку. Да… Он любил погибшую дочь. Помнил ее запах, голос, внешность – все детали. И вынес именно ее. Потому что ценил выше золотых монет. Вот только… опустившись с ней на колени, так и не вспомнил, кто она такая.

– Что?

– Так было со всеми, кто заходил в комнату. Они хорошо помнили блуждания внутри, страхи и отчаянные поиски выхода… Открыв дверь, выносили что-то, но потом не могли понять, откуда это взялось. Первый каменщик впервые видел ожерелье. Сорт впервые видел чашу. А третий каменщик впервые видел девочку, в которой потом все признали его дочь.

– В этом есть логика.

– Да. Когда Сорт пытался продать чашу, его задержали. Нужно было идти на Тихий рынок, а он отнес ее в наместную мастерскую – думал, там заинтересуются такой поделкой. Чашей в самом деле заинтересовались. Точно такая принадлежала одной родовитой семье. Когда выяснилось, что та чаша стоит на месте, что Сит принес ее полную копию, его отпустили. Правда, чашу все равно забрали. А Сит знал эту семью. Был среди каменщиков, нанятых для какой-то перестройки в доме.

– И там, в доме, увидел чашу. И она ему запомнилась.

– Так и есть. – Теор кивнул. – Затем Сит, зайдя в комнату Нитоса, вынес ее из сознания. Кусок живой памяти, вырванный из его ума.

– И поэтому никто из каменщиков не мог вспомнить, откуда взялись ожерелье, чаша, девочка…

– Да. Вынес из себя и забыл все, что тебя с этим связывало. В комнату можно заходить во второй раз. И в третий. И всегда будешь выносить что-то новое.

– Пока не лишишь себя всего.

– Не знаю. Может быть…

– Подожди. – Я мотнул головой. – Ты говорил, что в последний раз Нитос запустил в комнату черноита. А потом зашел следом. Тогда получается, что…

– Он вошел в ее сознание.

– Но это безумие!

– Думаю, он решил рискнуть – открыл сознание вырожденного человека и зашел в него.

– И после этого случился исход?

– Я до последнего мгновения не был уверен, что это вообще возможно. Сомневался. Не слышал, чтобы кто-то, кроме Нитоса, проделывал нечто подобное.

– Постой! Так это значит, что я сейчас…

– Да.

– Но… зачем?!

– Позже, чуть позже. Я все объясню. Но вы правы: заходить в сознание черноита было безумием. Не знаю, что именно тогда произошло, но, когда дверь распахнулась, из комнаты вышел тот, кого теперь называют Пожирателем. Зордалин. Звероподобное существо. Самый опасный и самый мерзкий из всех лигуритов. Сотканное из черной слизи порождение, выжигающее все, к чему прикоснется. Комок мрака.

– Как… – Я пытался перебить Теора, но он продолжал говорить:

– Пожиратель клубился, выворачивался, протягивал по сторонам горелые конечности. Не двигался, а перекатывался, будто гонимый ветром сжиженный дым.

– Сжиженный дым… – невольно повторил я.

– Первый зордалин не задержался в Авендилле. Вырвавшись из ратуши, устремился в лес и проложил ровную стрелу до Лаэрнора, отмечая свою поступь выгоревшими деревьями. Его что-то тянуло туда, к Гусиному озеру, ко всем этим личинам с их Хозяйкой.

– И Лаэрнор закрылся.

– Не сразу. Прошло какое-то время. Но да, Лаэрнор после этого закрылся. Что там происходило дальше, вы уже знаете. Ну, по меньшей мере представляете. Когда зордалин выскочил из ратуши, в Авендилле подумали, что их город тоже выродился. Наместник и его сыновья первые подняли тревогу. Никто не хотел стать черноитом – все слишком хорошо знали историю Лаэрнора и Вепрогона. Началась паника.

– И случился исход.

– Да. Все было именно так. Авендилл затих. Зордалин ушел, жители ушли. Город опустел. И только комната Нитоса зудела на его теле, как первый волдырь слизи при соляной оспе. Так прошло несколько лет. Затем сюда наведались первые рыскари. Возможно, кто-то из каменщиков проговорился, возможно, сам наместник или его сыновья кому-то продали сведения о том, что устроил книжник. Рыскари вскрыли комнату Нитоса и довольно быстро разобрались, как с ней обращаться.

– Ценнейшая находка, – вздохнул я с пониманием. – Отправляйся в богатейший из домов, только взгляни на какой-нибудь кусок золота или нефрита, а затем беги сюда – вынимай готовенькое из головы.

– Не все так просто, – напомнил Теор. – У вашего описания есть важный изъян. Комнате не приказывают. Это не трактир, где вы можете заказать бараний бок с шишками эльны. Тут все сложнее. Когда вы покинете комнату, на ваших руках останется воплощение самых глубоких, самых потаенных желаний – быть может, такие, в истинность которых вы не признаетесь сами себе.

– Так бывает?

– О, гораздо чаще, чем может показаться на первый взгляд, поверьте. Мечтая о богатстве, вынести умершую дочь – такой подвох вам готовит собственное сознание.

– Ну хорошо. – Я пожал плечами. – Что было дальше?

– Дальше сюда повалили рыскари и крысятники – те из них, у кого хватило духу приблизиться к Авендиллу. Кто-то выносил драгоценности, кто-то – дешевые безделицы из детских воспоминаний. Кому-то удавалось вытащить наружу старинный сундук с гербами давно разоренных родов. Кто-то выносил запахи.

– Запахи?

– Да. Своего рода перевертыши, если вы понимаете, о чем я.

– Понимаю.

– Ну вот. Сгусток пара. Все равно как… бараний жир или… – Теор терялся, пытаясь подобрать сравнение. – Скорее, ломоть дыма, запертый в мыльном пузыре, только стенки у него не такие гладкие, а скорее похожи на смятый лоскут одежды. Вот… И толку от этого сгустка нет никакого, кроме одного – он пахнет. Этот запах не передается, не иссякает, он просто существует. Можно и годы спустя взять такой сгусток и полной грудью вдохнуть его аромат. Запах воспоминаний.

– Обидно отправиться за драгоценностями, а вынести такое.

– Наверное… Но я слышал и другие истории. Как рыскарь вывел из комнаты своего погибшего брата и тут же, испугавшись чужака, убил его. Не узнал. Не мог узнать, ведь очистил свой ум от всего, что их связывало, – только заметил незнакомого человека, а в таких местах от незнакомцев добра не ждут. Другой рыскарь умудрился вытащить из комнаты боевого мавгана. Прежде чем друзья пришли на помощь, мавган перегрыз горло своему старому хозяину. Вот так.

– А они… те, кто выходит из комнаты…

– Салауры. Порождения лигура. Как фаиты и кромники. Вы же не думали, что из комнаты выходят настоящие люди? Самые настоящие салауры. И что там у них творится в голове, я не знаю. Не слышал ни одной истории со счастливым концом. Всякий раз кого-то убивают. – Теор невесело усмехнулся.

– Что мешало рыскарям толпиться у комнаты и заходить туда вереницей – один за другим – до тех пор, пока не удастся вынести что-то толковое?

– Вот! Тут-то и начались проблемы. Все бы хорошо. В самом деле, заходи в комнату, как в лавку с горячей выпечкой. Нет. Те, кто заходил в комнату больше двух-трех раз, иногда выходили измененные. У них едва хватало сил, чтобы спуститься из ратуши. Не проходило и часа, как их тело покрывалось каменными корками.

– Ниады! – воскликнул я.

– Да. Те самые скульптуры, которые стоят на улицах Авендилла. Все они вышли из комнаты Нитоса. Еще одни из салауров – людей, целиком порожденных влиянием лигура. Пожалуй, самые безвредные. Если только лигуритов вообще можно назвать безвредными.

И чем больше людей приходило в комнату, тем становилось хуже. Может, она не была рассчитана на такой поток желающих. Ну, или постепенно менялась вместе с остальным городом. Так или иначе из нее все чаще выходили ниады – преображались даже те, кто пришел сюда впервые. И никто не мог понять, в чем именно причина. Наконец ратуша стала опасной сама по себе, да и Авендилл все больше напоминал выродившийся город.

Один из рыскарей сказал мне: «Думаю, с ниадами просто. Ты заходишь так глубоко в лабиринт своего сознания, что потом не можешь найти выход. Не можешь подняться на поверхность. И ты настоящий навсегда остаешься там, за дверью, где-то в потемках своего сознания, с этой минуты навсегда прикованного к лигуру Нитоса. И ты обречен блуждать там вечные годы. И умрешь не раньше, чем умрет сам лигур. А наружу выходит твоя тень. Не ты настоящий, а порождение лигура – ниада».

С тех пор сюда шли только самые отчаянные. Те, для кого риск погибнуть – и не риск вовсе, а надежда на окончательное утешение. Сорт, дядя Микки, подумал, что я оказался именно в таком положении. Сказал, что комната мне поможет. Сорт надеялся, что я вынесу из Авендилла приемного сына. Верну его домой, скажу жене, что сам нашел мальчика на Ларкейской трясине. «И покой вернется в вашу семью. Вы начнете все сначала. Без ссор, без обвинений».

Я ему поверил. Что мне оставалось делать? Микка замкнулась. Илиус, хоть и давно умер, сумел погубить уже вторую семью. Как никогда прежде, я чувствовал тяжесть его клейма. Отмеченный отцом и обреченный жить вместо него.

Однако я не торопился. Хотел все как следует разузнать о комнате Нитоса. Когда окончательно убедился в том, что Сорт сказал правду, отправился в Предместье. Это было около двух месяцев назад.

– Сорок восемь дней до того, как мы приехали в Предместье. – Я кивнул, вспомнив слова Птеарда на птичьем рынке.

Разрозненные фрагменты неожиданно притягивались друг к другу, соединялись в единую картину, которую я тщетно пытался представить с тех пор, как оказался в Целинделе.

– Да… У вас хорошая память. – Теор повернулся ко мне боком.

Я окончательно привык к окружавшему нас серому свету и только никак не мог свыкнуться с тем, что над головой нет ни потолка, ни облаков – только муть непроглядного тумана. И кругом, примерно в двадцати шагах, куда ни пойди, – сиротливые дверные створки. Ни стен, ни дверных косяков.

– Вайрик-птицелов. Сын Птеарда из рода Креолина… Я хорошо знал его. Раньше Вайрик приезжал в Матриандир – привозил на арену Цветочного купола голубокрылых мокротельников. Их использовали во время показательных боев. Красивые и очень злые птицы, нападающие на тех, кто движется. Вайрик… Я знал его ненависть к отцу. Знал, что он мечтает вырваться из Предместья. И я предложил ему вместе, в одной связке отправиться в Авендилл. Честно, ничего не утаивая, рассказал все, что знал. «Из комнаты выходят с самым желанным. Ты сейчас мечтаешь о свободе. Значит, вынесешь из сознания нечто такое, что позволит тебе эту свободу купить. Я уверен. Каждый получит то, о чем мечтал. А потом… когда я выйду с мальчиком на руках, ты мне расскажешь его историю, объяснишь, зачем я искал его в комнате Нитоса, ведь я, воплотив ребенка из своей памяти, все о нем забуду…»

Так мы и отправились в Авендилл. Добрались без тревог. В ратушу зашли в связке – спина к спине. Я еще не знал, в самом ли деле нужно так идти, но один из рыскарей сказал мне, что это единственный способ одолеть страх, и я не видел причин не доверять ему.

В комнату я зашел первый. Помню свои блуждания, помню сомнения и страхи. А потом… помню растерянный взгляд Вайрика. Он увидел, что в руках у меня не мальчик, а лишь золотые кубки. Скобленое золото, украшенное драгоценными вкраплениями… Золото вместо ребенка. Золото вместо счастья моей семьи. Даже не знаю, где я эти кубки увидел. В очередном особняке на очередных именинах богатого наследника… И это мимолетное чувство – зависти, алчности – оказалось сильнее всех чувств к Микке.

Я оказался мелким, ничтожным человеком. Таким же, как и мой отец. И даже хуже… Заходя в комнату, я твердил себе о сыне, в страшных муках погибшем на Ларкейской трясине, вспоминал слезы Микки, вспоминал свою мать, избитую сестренку, убитого отца. Настраивался. Готовился. Всем сердцем чувствовал, что хочу излечиться сам, вернуть семью, заставить Микку улыбнуться вновь. Увезти их подальше от прокля́того Матриандира. И жить. Просто жить. В счастье, в семейном уюте. Вновь и вновь повторял себе, что живой мальчик – единственная возможность вернуть утерянное. Мой сын. Наш сын. А вынес золотые кубки…

Когда в комнату зашел Вайрик, я обещал себе, что сделаю еще одну попытку. Потом еще одну. И еще. Буду ходить в комнату до тех пор, пока не вынесу сына. Или до тех пор, пока не превращусь в ниаду… Но затем случилось страшное.

Не знаю, кто виноват. Почему так вышло… Возможно, сказалось искаженное влияние лигура, возможно, дело в самом Вайрике. Он вышел из комнаты с обугленным тряпьем в руках. От него пахло палеными перьями или чем-то вроде этого. Вайрика трясло. Он весь взмок. Ему было так плохо, что о моем возвращении в комнату не могло быть речи. Мы вместе вышли из ратуши. Едва спустившись на улицу, Вайрик упал. Стал кричать от боли. Расчесывать кожу, рвать ее ногтями. Говорят, так было в годы Черного мора, когда Пластина Гунды убивала людей…

Потом… Я подумал, что Вайрик превращается в ниаду. Заблудился в собственном сознании. Но я ошибся.

Его боль росла. Он с остервенением терзал собственную плоть. Из ран текла не кровь, а чернота. Густая слизь. Испугавшись, я отбежал, а Вайрик… Он захлебывался слизью. Порвал себе горло – выдергивал куски плоти, будто весь был из глины. Стал оттягивать нижнюю челюсть. Надломил ее. Весь забился в страшных судорогах. А слизь только быстрее расходилась по сторонам, покрывала его тело. Вайрик… стал черным шевелящимся сгустком – тем, кого называют зордалином. Пожирателем. Зияющая пустота, порожденная лигуром.

Я сбежал. Вскочил на коня и не оглядываясь мчался до Ворта. История повторилась. Теперь у Авендилла был свой зордалин. Я испугался, что город, как и Лаэрнор за двенадцать лет до этого, закроется. Понял, что упустил свой шанс…

Не знаю, быть может, я бы тогда сдался. Просто приехал бы к Микке и попробовал бы вернуть ее к нормальной жизни. К тому же теперь у меня было золото. Но именно кубки не позволили мне этого сделать. Они жгли руки. Напоминали о том, кто я на самом деле: ничтожество, настоящий сын своего отца.

Вернувшись в Предместье, я уже точно знал, что попробую зайти в комнату Нитоса еще раз. Но понимал, что должен торопиться, пока Вайрик… то, что с ним стало, не разрастется. Ведь и первый зордалин не сразу закрыл Лаэрнор. Опять же, если верить тому, что я слышал от рыскарей.

На Тихом рынке продал кубки и, конечно, едва ли получил десятую часть их настоящей стоимости. Впрочем, этих монет было бы достаточно, чтобы прикупить себе тот самый домик за крепостной линией Матриандира, возле Тарстного пруда, о котором мы так мечтали с Миккой… Уверен, на моем месте многие бы отступились от задуманного, но я был неумолим. Должен был доказать себе, что лучше отца. Не хотел закончить, как он…

Не прошло и восьми дней, как я вновь оказался в Авендилле, на этот раз в сопровождении сразу десяти наемников. Люди Горсинга должны были защитить меня от зордалина и любой другой пакости, способной помешать мне добраться до комнаты Нитоса.

В ратуше мы потеряли трех человек. Горсинг не поверил моим предостережениям – отказался связывать своих наемников, сказал, что это глупые суеверия. А потом он увидел, как его люди, едва добравшись до парадной лестницы, набросились друг на друга. Страшная картина. Они выламывали друг другу пальцы, рвали волосы, выдавливали глаза. Впрочем, нам все это могло лишь показаться. Возможно, их смерть была не такой жестокой.

В любом случае я понял, что совершил ошибку, обратившись к Горсингу. Смерть трех наемников изменила его планы. Он наотрез отказался пускать кого бы то ни было в ратушу, хоть я и говорил, что идти спиной к спине не так опасно. Обещал ему дополнительную плату, умолял, но тщетно. Горсинг стал присматриваться к городу, о тайнах которого, конечно, был наслышан. Вскоре я понял, что мне нужно бежать. Шансов добраться до комнаты Нитоса не было. Да и некоторые из людей Горсинга хотели мне отомстить. А я не собирался вот так умирать, нет. Я не сдался.

– И отправился в Багульдин? – спросил я, с необъяснимым удовлетворением наблюдая за тем, как прорисовываются последние штрихи общей картины.

– Да. В третий раз я решил обойтись без наемников. Мне был нужен хороший следопыт. Можно было поехать к Меилтон или Нилм, в конце концов – в Гориндел. Но я боялся наткнуться на кого-нибудь из тех, кто хорошо знает Горсинга. Поэтому отправился в Багульдин. Знал, что по сезону на Айликменском плато будет предостаточно охотников, следопытов и всевозможных тропарей[68]. Как видите, с этим я не ошибся. К тому же я рассчитывал вернуться в Авендилл не раньше, чем через десять-пятнадцать дней. Понимал, что нужно торопиться из-за Пожирателя, но боялся застать на руинах отряд Горсинга.

– В итоге десять дней превратились в пятьдесят.

– Да. Туман уже тогда стоял плотный. Дорога пустовала – слишком много подвозов терялось в пути, но я не придал этому значения. Не думал, что все так затянется… Нанял Тенуина, Громбакха и сделал все, чтобы как можно быстрее спуститься в низину.

Но ожидание в Багульдине не прошло даром. Я придумал, как обхитрить комнату Нитоса. Догадывался, что скорее выйду ниадой, чем опустошу свое сознание от всех кубков, золотых и серебряных, – в достаточной мере, чтобы наконец вывести сына. Я уже не таился от себя. Признал собственную слабость.

А мой план был прост. Сделать то же, что однажды сделал Нитос. Только книжник вошел в чужое сознание, а я… я задумал ввести в свое сознание того, кто поможет мне найти сына.

– Но как?! – не выдержал я, окончательно осознав ужас своего положения.

– Я хотел привести сюда следопыта, надеясь, что он сориентируется в лабиринте моего ума. Отыщет мальчика.

– Но как можно найти что-то в чужом сознании?! Ты ведь сам сказал, что здесь находят только самое ценное, самое важное. А ведь мы сейчас в твоем сознании, и…

– Да! – Теор повернулся и опять посмотрел мне в глаза.

Улыбнулся, обнажив мелкие зубы. Взгляд и улыбка безумца.

– В этом и была уловка! – с торжеством произнес Теор. – Я решил, что для следопыта главным останется жизнь. Он будет желать одного – выбраться из комнаты. Я рассчитывал завести его внутрь, рассказать всю правду, а под конец заявить, что отпущу его только после того, как он найдет моего приемного сына. Понимаете?

– Нет.

– Ну как же?! Все просто. Следопыт стал бы желать того же, что и я. Мой сын оказался бы для него последней надеждой на спасение! А больше-то ему и желать в моем сознании нечего! Как вам такой ход? Тут не обманешься, не схватишь какую-нибудь безделушку, потому что она – моя, только я могу о ней мечтать.

– Безумие…

– Может быть, не спорю. В любом случае я нанял Громбакха – сопровождать меня к Авендиллу и Тенуина – сопровождать меня в комнате Нитоса.

Когда мы выбрались из Багульдина, все складывалось не так уж плохо. А потом мы застряли на Старой дороге. Я услышал историю Эрзы с ее сигвами на руке, с безумством Зельгарда. И в последние дни я только об этом и думал – о наших отцах. Илиус, Зельгард, Птеард… Они изуродовали нас и при этом проникли в нас так глубоко, что… Я ведь… Я понял, что если доберусь до комнаты Нитоса, то не буду в ней искать сына, нет…

Зачем? Сотканный из моих воспоминаний, он все равно не станет настоящим. Еще одно порождение лигуров. Очередной салаур… Как он потом себя проявит? Что будет, если кто-то узнает его истинное происхождение? Все это… слишком сложно.

Да и если б он был настоящим, это ничего бы не изменило. Уже здесь, в Авендилле, я понял, что постичь себя – значит признать свою слабость, назвать вещи своими именами. Я такой, какой есть, и другим не буду. Это моя сущность. И этого не изменить. Сколько одежд ни примерь, от каких воспоминаний ни отрекись, останешься самим собой. Мы – результат того, что нас сделало такими. И настоящая свобода в том, чтобы принять свою ограниченность. Принять себя. Или полностью изменить – выкорчевать самую суть. С корнями. Навсегда. – Теор процедил последние слова и сдавил рукоятку хлястника.

– О чем ты?

– Илиус – мой отец. Мы одно целое. И от этого не убежать. От себя не спрятаться ни у кочевников, ни в семье с любимой женщиной. Рано или поздно отцовская гниль во мне вновь покажет себя. И тут… Я ведь еще в Багульдине об этом задумался. Стоило посмотреть в глаза своему истинному отражению, увидеть своего фаита… Но тогда я испугался. А теперь понял, что это единственный путь.

– Теор, о чем ты?!

– Я понял, что нужно сделать. Отправиться в комнату и воплотить здесь истинное желание.

Теор помедлил, прежде чем озвучить свою мысль, будто до сих пор до конца не верил в то, что осмелится сделать задуманное.

– Я должен убить в себе своего отца.

– Что?..

– Да. Убить Илиуса. Найти его в своем сознании. Убить отца в себе, как я сделал это в жизни. И вынести из комнаты главное – его покойное тело. Убить и вынести… Тогда все изменится. Я очищусь. Избавлюсь от внутренней черноты. Смогу вернуться к Микке. Стану… настоящим. Стану собой.

– Безумие…

– Может быть. Но это безумие – ваш единственный выход из комнаты. Я был уверен, что со мной пойдет Тенуин. С его способностями, с его зрением варнаата… А потом появились вы. С вашим браслетом и даром видеть то, что скрыто от других. Когда вы… когда книга Нитоса открылась вам, когда вам удалось прочитать написанные в ней строки, я понял, что прав.

– Но если лигур, породивший эту комнату, заражен, то и мой браслет… Зараза может перейти ко мне. Об этом ты подумал?

Как ни странно, я говорил без гнева. После всего услышанного чувствовал лишь усталость. Даже не хотел подниматься с холодной земли. Ноги затекли и пульсировали. Пульсация разносилась по телу, тупо отдавалась в висках.

– Подумал. Но уже ничего не изменить. Сделайте то, о чем я прошу. И все закончится. Помогите найти отца. Помогите убить Илиуса. И в мгновение его смерти дверь комнаты откроется.

– Безумие…

– Думайте об одном. О желании жить. Это станет нашим путеводным лучом. И ваше отчаяние… только поможет. Чем глубже будет страх, тем скорее мы найдем выход. Вставайте.

Я не торопился. Рассеянно смотрел на свои колени. Думал о том, что теперь все сошлось. Собранные мною факты легли на полотно рассказанной Теором истории. Он говорил правду. Я не сомневался. Но было слишком поздно. Сейчас правда не могла уберечь от опасности. И все же я внимательно рассматривал каждый фрагмент – по-своему наслаждался тем, как он легко ложится в общее плетение полотна, тем, как он из полупрозрачного, ветхого становится крепким, ярким.

– Все сходится… – прошептал я в надежде ободриться.

– Идемте, – вновь позвал Теор. – Нас ждет долгий путь.