Они веруют в зерно Акмеона, если Он являет им чудо – зримое и оценимое. Лишь вящие чудеса они называют истиной, способной наполнить их умы. Но знает Аиаватур: «Не слышит тот, кто говорит. Не видит тот, кто показывает». Они думают, что открывают сердца, а на деле только глубже закрываются в своем неведении.

Чудом они признаю́т искажение привычных связей. Нарушение причин и следствий называют божественным. И никто не спрашивает себя, зачем Ему искажать и нарушать то, что было Им сотворено. И никто не замечает, что истинное чудо, ярче прочих говорящее о благости Его зерна, провозглашает себя повсюду, на каждом шагу. То, что птицы летят, вода льется, солнце освещает, а руки мастера трудятся, и есть самое зримое и оценимое из всех чудес.

В морозном воздухе появилось легкое облачко. Будто там, у парапета, кто-то дышал: вышел на балкон, чтобы потянуться – размять ноги и руки, а потом вернуться к себе, в уютную комнату. Обычное дело для городского утра, если не считать, что комната была словно вывернута наизнанку, балкон наполовину обрушен, а жившие в ней люди давно мертвы.

– Ты это видишь? – спросил Сит.

Он всегда задавал этот вопрос. Уже месяц сидел в Авендилле, а все никак не мог привыкнуть. На всякий случай уточнял, видит ли кто-то еще подмеченную им странность.

– Вижу, – кивнул Горсинг.

Мороз становился крепче. Сит старался поглубже закутаться в дерюгу, которую только что достал из триголлы. Знал, что это не поможет. Знал, что не пройдет и двух-трех минут, как холод прекратится, но все равно возился с дерюгой. Это его успокаивало. Нужно было отвлечься от происходящего вокруг.

Облачко дыхания появилось возле хрусталинового куба, приготовленного магульдинцами для зордалина. Уже второе. Горсинг нехотя заметил еще одно на крыше соседнего дома. Третье.

– Семь штук, – насчитал Вельт.

– Вчера было двенадцать, – поежившись, ответил Сит.

– Ну, приступ не закончился, подожди.

«Приступ»… Они с самого начала старались всему дать свое имя. Судороги – то, что происходит с человеком. Приступ – то, что происходит с городом. Явные, но непродолжительные изменения. Назови, посчитай, отследи цикличность, и тебе сразу станет проще.

– Ты не понял сути явления, не знаешь, к чему оно однажды приведет и как его прекратить, но успокаиваешь себя иллюзией власти. Дать кому-то имя – это всегда иллюзия власти. Назвать гору Сарнах, обозначить ее на карте и успокоиться. Не знаешь легенд, не видел недр, не поднял на вершину ни одного человека, но с ойгурным спокойствием вписываешь гору в список владений Земель Эрхегорда, и тебе кажется, что все струны Акмеона проходят через твои руки. – Гийюд в последние дни много говорил.

С тех пор как Пожиратель ускользнул от него в Дикой яме, он каждую ночь говорил что-нибудь такое, и в собеседники почему-то брал именно Горсинга. Остальные прислушивались, ловили отдельные слова, будто Гийюд разбрасывал зерна великого знания.

«Чушь…» – Горсинг хмурился, но терпел. И с омерзением признавал себе, что такие разговоры на самом деле его успокаивают. Он презирал магульдинца, не мог без отвращения смотреть на его оголенные вылупленные глаза, на шрамы срезанного носа и все же был благодарен ему за весь этот треп.

– Девять, – выдавил Вельт.

Ему не удалось скрыть дрожь. Холод в последнее время становился все более жгучим.

– Одиннадцать, – не согласился Сит.

Сит и Вельт стали перечислять, где именно видели дыхание, пытаясь понять, кто из них ошибся. Когда они увидели эти облачка в первый раз, ни о каких подсчетах не думали – выхватили мечи и приготовились отражать нападение.

– И как ты собирался убить невидимку? – посмеивался потом Горсинг.

– Мое дело ударить, а там уж как будет. – Вельт пожал плечами.

– А если у него все тело такое, как туман? – вмешался тогда Аюн.

Пока бегунок был жив, он всюду вмешивался, везде вставлял свое слово.

– Тем лучше, – серьезно ответил Вельт. – Если он весь, как туман, значит, он и сам меня не ударит. Как туман поднимет камень?

– А если он может сгущаться там, где ему надо?

Такие разговоры затягивались на долгие часы.

Бесконечное обсуждение того, что они не понимали и даже толком не видели. Назвать, обсудить и успокоиться.

– Главное, поверить, что ты прав. Потом тебя ничто не разубедит, – улыбался Гийюд.

– Это помогает жить, – ответил Горсинг.

– И это помогает умереть. Скажешь себе, что ниады безопасны, и ничто тебя не разубедит в этом.

– Если только не увидишь, как ее лапы тянутся к твоей шее.

– И даже тогда! В том-то и суть, что веришь своим убеждениям безраздельно, не позволяешь себе усомниться в них даже в ту секунду, когда эти лапы впиваются тебе в горло и лишают дыхания. Так устроен человек, а возможно, и все секольтхины.

Горсинг, прищурившись, смотрел на Гийюда. Слушал его, следил за тем, как под маской в травном растворе ворочаются его глаза, а думал лишь о том, что Гийюд предлагал напоить Аюна соком наэрлы – корня, который принимают следопыты и рыскари, когда хотят обострить свои чувства.

– Скажешь своему мальчику, что это важное задание, что мы в него верим. Скажешь, что ему потребуется вся сноровка.

«Своему мальчику». Было что-то омерзительное в этом определении. Впрочем, дальше Гийюд называл его только приманкой. «Наша приманка».

Горсинг не разрешил красным напоить бегунка. После сока наэрлы чувствуешь все тело сразу – каждую мышцу, каждую связку. Если пьешь его впервые, теряешься, не знаешь, как справиться с этими чувствами – просто ложишься на пол и слушаешь, как по твоим венам течет кровь, как пульсирует сердце. Можешь проследить мельчайшее изменение ветра, запахов, звуков. По тому, как отзывается пол, знаешь, где идут люди, сколько их и как быстро они до тебя доберутся. Видишь различия в цветах и расстояниях. Постепенно устаешь от этого, закрываешь глаза, надеясь тут же забыться, однако сон не приходит. Ты вдруг понимаешь, что обречен еще несколько часов пропускать через себя всю палитру телесных ощущений. Это пугает. Страх толкает к безумию. Внезапно говоришь себе, что угодил в ловушку и теперь до самой смерти будешь жить на пределе чувств – они тебя испепелят.

Все это выпадает человеку, который просто лежит на полу. Если же его ударить, если ткнуть иглой, боль, удесятеренная соком наэрлы, вспыхнет в голове до того невыносимым огнем, что от неожиданности можно лишиться рассудка. И Гийюд хотел напоить Аюна, прежде чем привязать его к колонне в Дикой яме, а потом рассечь ему ногу клинком или сразу натравить на него стригача. Магульдинец знал свое дело.

Следопыты полевого гвардейского створа проходят полугодовое обучение, прежде чем получают дозволение использовать сок наэрлы. После тяжелых тренировок им удается направить силу корня исключительно на обоняние и зрение – в полевых условиях они подмечают едва сохранившиеся запахи и давно затоптанные, заросшие следы, мимо которых беспечно пройдут даже лучшие из охотничьих лечавок.

С возрастом восприимчивость к соку снижается. Старик, с молодости привыкший пить его для одного удовольствия, может принять целую крынку и все равно не испытать ни малейшего воздействия. Но Аюн… Никогда прежде к наэрле не прикасался и был обречен на жуткую смерть. Напрямую Горсинг не мог отказаться и должен был юлить. Это угнетало его больше всего. Пришлось сказать, что бегунок не выдержит боли. Да, сок наэрлы не позволит ему потерять сознание, но этого и не потребуется – Аюн просто умрет, толку от мертвого будет немного. Гийюд нехотя согласился. А Горсинг хотел одного – убивать. Выпотрошить всю их магульдинскую свору. Первым делом разбить стеклянный окуляр Гийюда. И нет, не убивать его сразу. Привязать Гийюда лицом вверх где-нибудь на крыше и оставить так под полуденным солнцем…

– Может, кто-то один для начала сходит? – спросил Вельт, и в это мгновение холод прекратился. Такую перемену чувствуешь, войдя с вьюжной улицы в теплый дом с натопленной печкой.

В город вернулись привычный зной и предгрозовая духота. Небо еще на рассвете хмурилось, обещало долгожданный дождь.

– Нет. – Горсинг качнул головой. Ощупал второй клинок под цаниром. – Идем вместе.

– Просто, сам знаешь, все это странно. Убили Тарха…

– По случайности.

– Ну хорошо, по случайности.

– Мы не знаем, что там произошло. Авендилл мог… не знаю, как-то изменить Тарха внешне или вообще сделать так, что он сам первый напал. И с него сняли тахом. Такое мог сделать только Густ. Значит, он в отряде. Мы уже все обсудили.

– Да, звучит логично, я же не спорю. – Вельт пожал плечами. – Но почему они подали сигнал только этой ночью? И почему не оставили дозор где-нибудь там, на крыше, – увидели бы, как я поднимаюсь к Тарху, и все бы…

– Скоро узнаем. – Горсинг ответил достаточно твердо, чтобы Вельт наконец замолчал. Однако Вельт не хотел молчать:

– Хорошо. И ты думаешь, нас так просто отпустят?

– Нет, не отпустят. У Гийюда свои планы.

– Это какие?

– Не знаю. – Горсинг взглянул на двух магульдинцев, стоявших в дозоре. – Он только треплется в последнее время, а по делу ничего не говорит.

– Как не говорил Аюну. – Вельт пригладил бородку.

– Именно так.

– Опять хочет поставить ловушку с приманкой?

– Нет. Думаю, отправит тебя с Ситом в ратушу.

– Пусть вначале оближет нам пятки, а там обсудим.

– Это ты ему скажи.

– Скажу. – Вельт сплюнул и по старой привычке протянул руку к боковому карману. В последний момент отдернул ее. Смолка закончилась еще вчера. – Так что мы будем делать?

– Прорываться.

Горсинг начинал злиться. Чувствовал, что болтовня отвлекает его от чего-то действительно важного. Через полчаса, самое большее – через час им нужно выдвинуться на юго-восток. Ночью, под Малой луной, оттуда пришел сигнал. Сит сказал, что ошибки быть не может, он внимательно следил. Знак пятой команды: три удара, повтор. И еще два удара по второй команде. В этом Сит тоже был уверен. Значит, просили прийти не раньше рассвета. Еще одна странность, разбираться в которой не было времени. Горсинг в любом случае не решился бы идти по ночному Авендиллу.

Знак показали три раза. Не боялись, не таились. И то хорошо.

– Если пустим кровь, обратного пути не будет, – никак не успокаивался Вельт.

– Обратного пути нет с той самой секунды, как эта тварь привязала Аюна к колонне.

– Ты поддержал его решение, – почти шепотом произнес Вельт.

Горсинг выхватил меч и с такой силой уткнул его в грудь Вельта, что острие на пол-ногтя вошло в промасленную кожу доспеха.

Сит не растерялся, мгновенно встал так, чтобы спиной загородить их от дома Нитоса. Происходившее на заднем дворе было личным делом Горсинга и его людей. Кто бы там ни был прав, это стоило решить без свидетелей.

От дозорных, стоявших на крыше, укрыться было невозможно, так что Сит начал нетерпеливо переминаться с ноги на ногу – всем видом показывал, что спор нужно закончить как можно быстрее.

– Что ты хочешь? – твердо, но без вызова спросил Вельт.

– Объясни мне, почему я так поступил.

Вельт ответил не сразу. Нахмурившись, вновь потянулся к кармашку, где раньше лежал запас ганитной смолки, и опять отвел ее раньше, чем коснулся ткани.

– Это был хороший шанс, – наконец промолвил Вельт. – И мы должны были рискнуть. Аюн сам вызвался. И еще не известно, кому сейчас лучше – тем, кто умер, или тем, кто только ждет смерти, то есть нам.

Горсинг отвел меч. Отошел к триголле, облокотился на ее деревянный борт.

– Я только хотел сказать… – Вельт пальцем проверил место на груди, где острие оставило отметку. – Вот мы сейчас уйдет, а… если Авендилл откроется…

– Когда Авендилл откроется, – перебил его Горсинг, – кто-то из нас умрет. Красные не прощают предательства. Они будут мстить, но это не главное. Пусть попробуют протянуть свои руки в Целиндел. Узнáют, каково это, когда твои кости обгладывают эорлиты. Хуже, что они разорвут нашу договоренность. А у нас там целый лагерь фаитов и прочей мерзости. Пока что нельзя ругаться с красными.

– Это значит, что мы остаемся?

– Это значит, что мы их всех перебьем. И никто не узнает, что именно тут, в Авендилле, произошло.

– Думаешь…

– Если Эрза, – Горсинг опять перебил Вельта, – привела десять человек, этого достаточно. Почти поровну. Только наши посвежее. Они тут не торчали целый месяц, не гадили под себя из-за очередной судороги, не ссались из-за очередного приступа. Понятно?

– Да. – Вельт кивнул.

Сит осклабился. Ему понравилась идея вырезать магульдинцев. Его улыбка выглядела вдвойне безумной из-за кожниц – черви изгрызли ему все десны. С тех пор, как в Авендилле пропали запахи, у Сита появилась неприятная привычка – расчесать себе ногу, поковыряться в земле или в какой-нибудь гнили, а потом прижать к лицу всю пятерню и жадно втягивать воздух, пытаясь уловить хоть слабый аромат. Горсинг не сомневался, что так Сит и подсадил себе кожниц. Теперь каждый вечер мазал рот болотной мятой, полоскал зубы настойкой цейтуса; это снимало гнойники, но сами черви оставались на местах. Тут нужен клют или что-нибудь посильнее.

– А что будет потом? – Вельт прикрыл глаза. Задумался. И не заметил, как пальцы левой кисти начали беспорядочно выплясывать в воздухе.

– Потом?

– Сдадим всех этих фаитов. Отловим еще десяток черноитов, салауров, может, зордалина где-нибудь загарпуним. А потом – что будет после всего этого? Или мы так и будем до конца жизни работать на красных?

– Потом будет видно, – вздохнул Горсинг. – Или мы вычистим Восточные Земли от мерзости, или в Оридоре что-нибудь лопнет.

– Говорят, там уже три месяца комендантский час, – промолвил Сит.

– Уже четыре.

– Да… Значит, у них там все по швам трещит?

– Да кто же их знает. У книжников всегда зад торчит выше головы, пойди разберись, что там происходит.

– Комендантский час в Оридоре не вводили с Темной эпохи, – возразил Вельт.

– Это да. Но это не наша проблема. Я не против, если они там все сгниют. Вместе с мерзостью, которую мы им туда отправляем.

– Думаешь, в Мактдобуре так же все начиналось? – Вельт заметил, как выдергивается левая кисть, и со злостью стукнул ее правой рукой, будто наказывал распоясавшегося зверька.

– Думаю, что нам пора.

– Вещи забирать не будем? – удивился Сит, пригладив на желтоватой макушке редкие волосы. За последний месяц он облысел куда больше, чем за последний год.

Горсинг не ответил. Ответ был очевиден. Сит и сам понимал, что глупо подниматься за вещами на виду у всех красных. Останется позвать их на прощальный завтрак, сказать что-нибудь трогательное, а потом обнять каждого и обмочить ему воротник слезами расставания. Сит все понимал. И Вельт понимал. Но этот город научил их сомневаться. И говорить. Слишком много говорить.

– Что с ними делать? – Сит показал три камня, оставшиеся после Аюна. Еще два лежали в доме. Он бы не смог их вот так держать в руке.

Очередной глупый вопрос. Горсинг нахмурился.

– Ладно… Сам придумаю. – Сит пожал плечами.

Аюн собирал эти камни недели две. Они были совсем небольшие. Такие можно сдавить в кулаке пять штук за раз. Вот только каждый из них весил с четверть пуда.

В Авендилле все так, куда ни ткни. Маленькое может быть тяжелым – пнешь глиняный осколок, и он тебе ногу отобьет, будто ты пнул гранитную плиту. А большое вдруг оказывается легким – прислонишься к телеге и валишься с ней на землю, потому что она едва ли тяжелее хлопковой игрушки.

Горсинг верил, что где-то, в каких-то основах мира, прописаны законы, логические связи и с ними никогда не бывает проблем, мир остается предсказуемым. Он может удивить, обмануть, но потом ты обязательно узнáешь, что где-то пряталось какое-то новое правило, – ты просто не учел его, поэтому оплошал и проиграл. А тут все было иначе. Словно кто-то все эти правила, по которым небо остается небом, а земля – землей, собрал в одну кучу и хорошенько на них помочился. Правила подмокли, и логика исказилась. Причинно-следственное полотно, так уютно стягивавшее воедино весь известный тебе мир, тут трещит по швам, но еще держится. Из последних сил.

Аюн как-то упал, споткнувшись об один из таких камней. И с тех пор собирал их. Притащил в лагерь сразу два тяжеленных – не меньше пуда каждый. Они были лучшими в его коллекции. Аюн мечтал отыскать самый крохотный и самый тяжелый камень. Такой, чтобы размером был с ноготь, а весом – с кобылу. Любил фантазировать о том, как повезет его из Авендилла, сколько с ним будет хлопот. И как потом продаст его кому-нибудь из коллекционеров. Они неплохо платили за такие искаженные вещи.

«Перевертыши». Красные называли их гикхами[60].

Сгусток воды – мнется, растекается толстым пятном, но ни разрезать, ни разорвать его не получится, как ни старайся. Ни один клинок, даже обожженный на свире, не пройдет через него.

Горящий уголек – сам не прогорает, затушить невозможно, а главное, не обжигает. Такой можно хоть в рот положить и показывать потом на языке, чтобы все ахали и охали от восторга.

Горсинг слышал про всякие перевертыши. И всегда получалось так, что толку или прямой опасности от них не было. Просто вещь с изменившейся логикой. Сама по себе она ничуть не страшнее воды, которая льется, и огня, который обжигает.

На гикх можно наткнуться где угодно, хоть в лесу, но чаще их, конечно, находят в местах, отмеченных лигуром. И совсем не обязательно говорить о вырождении. В Целинделе с его Западным кулаком или в Матриандире с его Цепью Аэликуса вещи тоже переворачиваются, правда, редко. Так было всегда. Если верить книжникам, первым это заметил еще Эрхегорд. Он же сказал, что в этом нет ничего страшного. Во все века считалось большой радостью найти в своем доме перевертыш – за него давали неплохую цену. Даже сейчас, когда стало очевидно, что перевертышей в разы больше появляется именно в вырожденных местах, люди с радостью везут их на ярмарки в большие города. Перевертыши остаются единственным проявлением лигуров, которое не интересует кромешников. Ими разрешено свободно торговать. Так что основная участь гикхов уходит за пределы Земель Эрхегорда.

Аюн мог неплохо заработать на своих камнях. Ему бы даже не пришлось везти их на продажу в Матриандир. Красные и сами неплохо платили за перевертыши. Собственно, именно с гикхов когда-то началось их общение с местными рыскарями и крысятниками.

В годы Вольмара Адельвита, еще до подписания Адельвитского соглашения, магульдинцы сполна освоились в своей Волчьей башне. Магуль Индр к тому времени почти два века стоял в запустении, но это ничуть не ослабило его бастионы и заградительные линии. Крепость оставалась неприступной. И к правлению Боргратира, десятого Венценосца из рода Эрхегорда, красные осмелели настолько, что стали грабить караваны на Кумаранском тракте. С каждым годом их набеги становились все более кровавыми и разорительными. Они ударяли как по Восточным, так и по Южным Землям. От Лощин Эридиуса их ограждал Хамаруданский хребет, впрочем, они бы не рискнули туда сунуться и без хребта, а вот торговые пути и малые поселения в отдалении от Вер-Гориндора красные навещали с большим удовольствием.

Боргратир провел на троне двадцать шесть лет. За все эти годы ему так и не удалось ничего противопоставить магульдинцам. Ойгура больше беспокоили застолья, праздничные выезды в родной Миорит и ойгурная охота в лесах Западных Земель. Изендол-Найское нагорье, или Ничейные земли, со всей гнилью отщепенцев, которая там скопилась в Темную эпоху, его не интересовало. И только его сын, Берн Жестокий, поклялся извести магульдинскую свору до последней собаки. Клятву свою, правда, не сдержал, но надолго отбил у красных желание показываться вблизи трактов и поселений.

Тогда магульдинцы впервые заговорили о губительной сути лигуров. Поантир Старший, не то беглый книжник, не то полоумный словесник, был единогласно признан фарзуфом[61] красного легиона. Говорили, что он какое-то время жил отшельником в сáмой глубине Навьей пущи. Горсинг никогда не верил этим сказкам. Проще представить, что кто-то босиком взобрался на Хаэнчи-Гир, встал там по ветру и сумел так помочиться, что его замерзшая струя полетела вниз и не хуже стрелы подбила какую-нибудь майкру.

Поантир не только возглавил красных, но и за пару лет умудрился придумать все их бредни про вырождение Зиалантира, про необходимость вернуть лигуры в Кумаранские гробницы, запечатать Таильскую пещеру, Ортванскую каменоломню, а заодно восстановить печати каахнеров.

Эрхегорд Великий говорил, что лигуры помогут Землям подняться на ноги, дадут треоглунцам власть над природой, защитят границы и позволят освоить самые отдаленные, дикие уголки, но при этом указывал, что однажды придет время отказаться от лигуров, убрать их куда подальше, подобно тому, как каменщик избавляется от опалубки уже укрепленных стен. Поантир считал, что такое время давно пришло. Напоминал слова Лиадора: «Здесь начинается наша слава и наша погибель» – и называл себя истинным последователем ойгурии Эрхегорда.

Одним словом, Поантир провозгласил культ Чистильщиков, и магульдинцам это пришлось по вкусу. К тому времени они уже не знали, чем заняться. Мстить за изгнание не очень-то получилось, а тут появилась возможность объявить на все Земли, что они единственные, кто сохранил подлинную верность ойгурии и теперь борется за выживание треоглунцев. Убийства и грабежи на границе Южных и Восточных Земель лишь вынужденная мера, не более того. Очень удобно.

Если поначалу культ Чистильщиков и был искусственным оправданием всему, что делали красные, после смерти Поантира они, сами того не заметив, как-то уж слишком рьяно принялись за соблюдение его заветов и в конце концов, надо полагать, действительно в них уверовали.

Красные объявили охоту на лигуры. Выкрасть действующий лигур из какого-нибудь города они бы никогда не решились. Такая попытка была не лучше прямого самоубийства, а вот копаться на руинах, искать разорившиеся семьи и выкупать у них пустышки – это им показалось вполне доступным занятием.

Именно магульдинцы первыми осмелились войти в Вескортуинский каньон после того, как показываться там зареклись даже кромешники с нерлитами. Ходили какие-то невероятные слухи о том, как на подступах к Вескорту погибло не то две, не то три сотни красных. В какой-то момент казалось, что они там все пойдут на удобрение. И все же магульдинцы добились своего.

Южане теперь жалуются, что в давно заброшенных сторожевых башнях по всему каньону опять горят огни, что красные взялись за восстановление Нурского тракта, когда-то рассекавшего Маильские леса и уводившего в сердце Изендол-Найского нагорья – к юго-западной окраине Деодрельского леса, где до сих пор прячутся руины легендарного Изендола.

Если хоть половина этих историй правдива, то лет через двадцать-тридцать магульдинцам будет впору говорить о создании собственного княжества, даром что по всем бумагам Вескортуинский каньон лежит в Южных Землях, лишь частично цепляя Ничейные земли. Каньон богат металлами. Ничто не мешает красным взяться за добычу каланной руды, за выработку ольтанской соли и хлориса – ничто, кроме выродившегося города под боком. Едва ли им удалось очистить его целиком, но какую-то часть лигуров, а их там было чуть ли не больше, чем во всех остальных городах Южных Земель, они явно вынесли. И захоронили в Навьей пуще.

Именно так магульдинцы поступали со всем, что им удавалось раздобыть, будь то простой перевертыш или дорогая пустышка. Прятали в самом гиблом из лесов. Никогда не пользовались лигурами, даже если к ним попадал какой-нибудь действительно сильный – из тех, что мог отпугнуть диких зверей и насекомых или помочь в бою. Все закапывали. Они бы с радостью отнесли их назад, в Гробницы, или хотя бы сбросили в горные расщелины Роктана, но с этим могли возникнуть затруднения. Приходилось как-то выкручиваться.

А ведь могли бы все продавать южанам. Те пытались с ними торговать. Потом пытались устраивать на них набеги. Даже отправили два створа штурмовать крепость Магуль Индр, но все без толку.

Со временем хоронить что-либо в Навьей пуще стало опасно. Слишком много всякой дряни магульдинцы набросали туда за последний век. Они ведь туда и черноитов выпускали, и салауров. Заодно отправляли в лес все, что обладало хоть малейшими признаками вырождения. Навья пуща и раньше пугала непроходимостью, а теперь туда не сунется самый отчаянный крысятник – скорее сам по доброй воле перережет себе горло и еще скажет спасибо, что ему дали выбор.

И вот магульдинцы придумали все сбывать книжникам. Книжники хорошо платят – с тех пор, как наместником Оридора стал Шоэнгар из рода Вертондила, они не брезгуют самыми сомнительными договорами, а их потребность в лигуритах из года в год только растет. И чем уродливее лигурит, тем больше они платят. Но золото для магульдинцев лишь дополнительная выгода. В первую очередь они хотят собрать все, что связано с лигурами, в одном месте, очистить Восточные Земли от мерзости. Оридор для них – выгребная яма. Не самая надежная, но хотя бы такая.

Лет двадцать назад красные стали нанимать рыскарей. Отправляли их в места, куда сами не могли добраться. Прежде всего в заброшенный монастырь Муэрд-Илин и, конечно, в таинственный Изендол, улицы которого до сих пор помнят тяжелую поступь Эрхегорда Великого. По легендам, именно в стенах Изендола Эрхегорд спрятал основные запасы Порошка Ластуса и там же оставил мешочек с Зернами тишины.

Для рыскарей, равно как и для ангоров самого разного пошиба, Изендол был давней мечтой. О нем известно не так много. Поначалу говорили, что он стал первым из всех выродившихся городов. Потом по шли слухи, будто никакого вырождения там никогда не было, более того – Изендол с того дня, как Эрхегорд собственноручно поставил там первый сруб, находился под защитой сразу нескольких укрывных лигуров, а значит, не подпустит к себе чужаков, пусть даже их там соберется целая армия. Об Изендоле в Восточных Землях рассказывают чуть ли не больше легенд, чем про выродившийся Лаэрнор.

Многие верят, что в Изендоле до сих пор кипит скрытая жизнь. Каждый надеется найти там что-то свое: южане – запас сильных лигуров, красные – архивы, посвященные изучению каахнеров, нерлиты – следы последнего из Предшественников. Эти в каждой дыре ищут своего Спящего. Скажи им, что приметил нечто необычное в своей сральной яме, так они и туда нырнут, еще и взвизгнут от удовольствия.

До Изендола, конечно, никто из рыскарей не добрался, а вот в Муэрд-Илин, на Бальские сопки, на курганы Цальдейских холмов, к Бахтакорскому тупику и Ардлейскому разливу на юго-востоке Восточных Земель они ходили постоянно. Кто-то разбогател на таких делах. А кто-то погиб. Родители Феонила были из последних. Никак не могли отыскать ничего стоящего. Монастырь уже два века грабят – наживаться на нем все сложнее. Вот и рискнули спуститься на юго-запад Деодрельского леса. Если им и довелось увидеть стены Изендола, теперь об этом никто не узнает, а Феонил, как и десяток таких же сирот, отправился прямиком в ремесленный приют.

Горсинг и сам вышел из такого приюта – попал туда в шесть лет, после того как на окраине Равнского леса маргулы задрали его родителей. По совету Эрзы Горсинг стал присматриваться к приютским мальчишкам. Взял к себе в отряд уже двоих: Феонила и Аюна.

В последние годы красные не брезговали нанимать всякий сброд – крысятников, продажных стражников, простых дельцов и таких, как Горсинг. От них требовалось одно – поставлять магульдинцам лигуритов. За черноитов платили мало. Проще было распотрошить их на мясо и продавать вразвес, если б только кто-то согласился кормить своих собак кусками черной окаменевшей плоти.

Куда больше магульдинцы платили за салауров, но эту мерзость найти было сложнее. Фаиты Багульдина пришлись кстати. Потом появился акробат и привел Горсинга в Авендилл, где они насчитали порядка сорока ниад[62]. За каждую – по четыре золотых. С такими деньгами можно укрепиться в Целинделе: новое снаряжение, новые связи, новые люди, укрепление лагеря на Старой дороге, своя доля на Тихом рынке. Уже неплохо. К тому же добыча легкая. Окаменевшие уродцы. Статуи. Они, конечно, вызывают омерзение, после обеда на таких лучше не смотреть, но угрозы никакой не представляют. Если рядом окажется зордалин, ниады начнут шевелиться, кряхтеть, но не более того.

Когда Горсинг увидел их, сразу потерял интерес с Теору со всеми его медальонами и лживыми историями. А потом они нашли зордалина. Полторы сотни верских золотых. Вместе с ниадами – больше трехсот. Горсинг мог бы тихо вывезти ниад из Авендилла в лагерь на Старой дороге. Сбыть их с остальными салаурами. Вместо этого решил в один заход опустошить этот прогнивший город – вытрясти с его улиц все, что плохо лежит или плохо ходит. В итоге стоял на заднем дворе книжника, косился на магульдинцев, будто мальчишка, собравшийся обворовать овощную лавку, и ссался, понимая, что смерть от стрелы в общем-то не худший вариант. Впрочем, так просто Горсинг не хотел сдаваться ни Гийюду, ни Авендиллу с его Пожирателем.

– Уходим, – в голос сказал Горсинг.

– Вот так? – удивился Вельт. – Просто возьмем да уйдем?

– Сколько красных ты видишь?

Вельт даже не оглянулся. Давно подсчитал наемников – тех из них, кого можно было разглядеть со двора.

– Двое на крыше. Один в дверях дома. Двое возле окон. Двое на второй улице, у черных ворот.

– В дверях дома – тоже двое. Один наверняка стоит сзади. Чтобы подать сигнал, если что, – поправил Горсинг.

Вельт кивнул.

– Значит, пасут нас.

Магульдинец, стоявший в дверях, беззаботно скрябал щеки влажным ножом – тщетно пытался избавиться от многодневной щетины. Настороженным он точно не выглядел.

– Что-то знают? – Вельт был спокоен.

– Нет. – Горсинг качнул головой. – Иначе развонялись бы. Просто стерегут. Не хотят рисковать. Я же говорю, у Гийюда свои расчеты, что делать с нашими шкурами.

– Кинет нас в ратушу? – безрадостно усмехнулся Сит и стал перебрасывать камни из руки в руку. Выглядело это необычно – слишком много усилий для таких крохотных камушков, да и летели они слишком стремительно для своего размера.

– Если будем юлить, сразу поймут.

– Значит…

Вельт не успел договорить.

Все трое замерли. С удивлением переглянулись.

Мощные, монотонно повторяющиеся удары откуда-то с востока. Будто кто-то пытался проломить стену или обрушить дом. В Авендилле и раньше бывали странности со звуками. Горсинг и сам не раз натыкался на блуждающее эхо. На пустом месте вдруг разом поднимался грохот – сотни невидимых молотов бросались отчаянно колотить по невидимой наковальне. И этот звук нарастал, опрокидывал своей мощью, а потом так же резко ослабевал. Словно мимо тебя под откос пустили железную телегу, с лишком наполненную стальными пластинами. Потом, оглушенный грохотом, стоишь на месте – ждешь, что вслед за звуками явится нечто более осязаемое. Но ничего не происходит. Эхо могло быть и куда более спокойное: отзвуки птичьего пения или шум реки. За месяц к такому привыкаешь, перестаешь доверять своим ушам и не веришь звукам до тех пор, пока не увидишь их источник.

Грохот, который сейчас донесся с востока, мог оказаться очередным наваждением, и все же было в нем кое-что странное – он доносился издалека. Обычно звуки блуждающего эха раздавались в двух-трех шагах, не дальше, и настигали только тех, кто стоял рядом. У тебя голова чуть не треснула от грохота, а человек, идущий в десяти шагах позади или впереди, ничего не замечает. Сейчас все было иначе. Звук услышали все.

– Что это? – Сит больше не перебрасывал камни. Сдавил их в кулаке, затаился.

– Все равно, – прошептал Горсинг. – Уходим.

Не было времени разбираться, стал ли грохот новым приступом или его вызвал кто-то из людей Эрзы, чтобы отвлечь магульдинцев. Нужно было действовать.

– Там! – Вельт поднял руку.

Над городом бугрились темные валики предгрозовых туч, между которыми едва просвечивали бледно-синие проплешины утреннего неба. Но даже на их фоне был хорошо заметен извитый столб черного дыма. В Авендилле что-то горело, и огонь, судя по всему, начался как раз в том месте, откуда доносился грохот.

Среди красных началась суета. Из библиотеки Нитоса послышались хриплые команды Гийюда.

Горсинг, Вельт и Сит перебежали к дому, поднялись по лестнице заднего крыльца. Их никто не остановил. Они действовали слишком уверенно. Могло показаться, что на случай дыма и странных звуков Гийюд оставил им вполне четкие распоряжения.

Прошли через кухню, небрежно оттолкнули замешкавшегося на проходе наемника. Чем более нагло действуешь, тем больше шансов, что тебя не остановят.

Вышли в гостевой зал. Увидели, как за Крошнаком закрывается дверь – гигант-магульдинец с намотанной через плечо вирстой зашел к Гийюду в библиотеку, и это было большой удачей. Крошнак – один из немногих, кто мог их остановить.

Прошли мимо Веты. Девочка не интересовалась происходящим и только следила за птицей. Дверца в клетку иногда закрывалась, и Вета вчера попросила Крошнака ее выломать. Теперь в клетке зияла дыра. Но парунок и не думал к ней приближаться. Неподвижно сидел на плетеной жердочке, вяло покачивал сизым заостренным хвостиком.

Два магульдинца у парадной двери. Не остановили. Подумали, что Горсинг получил распоряжение от Гийюда. Никто еще не успел разобраться в происходящем.

Спустились с веранды. Прошли между двумя рядами цветущего пузырника. Вышли на улицу.

Свернули направо и уверенно двинулись вперед. Дойти до отворота, и они спасены. Дальше можно перейти на бег. Лучше всего – разделиться. Если Гийюд поймет, что именно случилось, бросит кого-нибудь вдогонку, но весь отряд не отправит, ему сейчас нужно разобраться с дымом и странным грохотом на востоке.

Горсинг невольно посмотрел на здание, стоявшее напротив дома Нитоса. Знал, что на его крыше в дозоре стоит арбалетчик. Заметил какое-то движение на втором этаже. Удивился. Здание – выпотрошенное, тихое. Никаких теней, заблудших звуков. Гийюд никогда не держал там наемников, только на крыше. Не было времени думать об этом.

Впереди показались два магульдинца. Дозорные. Заинтересовались, почему Горсинг и его люди оказались одни, без сопровождения. Последнее препятствие. Двое с дубинками – впереди. Один с арбалетом – за спиной. Нельзя медлить.

Горсинг сделал вид, что торопится именно к дозорным, хочет им что-то сообщить. Чем дальше от лагеря они его остановят, тем лучше.

– Где вас носит?! – раздраженно бросил Горсинг. – Сказано, всем собраться!

Красные не поверили. Крепче обхватили дубинки. Не самое страшное оружие. Но достаточно одного удара, чтобы сломать кость. Или проломить голову.

– Куда? – грубо спросил один из красных.

– Нет времени объяснять, – осклабился Сит.

Сит всегда был странноватым. Болтливый, нескладный, вечно возился с какой-нибудь ерундой вроде куклы-марионетки или перевертышей Аюна, до червей занюхал свои пальцы и порядком надоел глупыми вопросами. Но когда дело шло к драке, он всегда знал, что предпринять. Даже не обнажил меч. Это отняло было лишние секунды. Крепче сжал в кулаке камни – по четверть пуда каждый. И почти без замаха, все так же улыбаясь проеденными деснами, саданул магульдинца в лицо.

Красный был настороже, и нападение не стало таким уж неожиданным, но о том, что кулак Сита прячет камушек весом с добрый булыжник, он, конечно, не догадывался. Мягкий влажный хруст сломанного носа и сухой хруст отдернувшейся головы. Наемника опрокинуло.

– Вот так, – хохотнул Сит, рассматривая кулак. – Кажется, я себе мизинец выбил.

Вельт и Горсинг одновременно выхватили мечи. Второй магульдинец приподнял дубинку, но не торопился нападать. Медленно, шаг за шагом, отступал.

Сит с трудом разжал кулак. Все три камня тяжело вывалились на битую брусчатку. Сит не только выбил мизинец, но еще и в кровь порвал кожу на ладони. Это его развеселило.

Вельт вышел вперед. Горсинг отстал на два шага. Нужно было спровоцировать красного. Пусть думает, что сможет сражаться с ними по очереди.

Магульдинец медлил, затем взмахнул дубинкой – хотел по короткой дуге ударить Вельта сверху. Вельт должен был отступить: переставить правую ногу назад и скользящим ударом отвести дубинку так, чтобы ее замах не потерял силу и увлек за собой наемника. Этого было бы достаточно, чтобы Горсинг одним глубоким выпадом ткнул его в ногу, при этом оставаясь в стороне от возможного ответа. Вместо этого Вельт дернулся вперед и сделал это как-то неловко, больше прокидывая правое плечо, на которое тут же обрушилась вся тяжесть дубинки. Кожаные наплечники лишь отчасти смягчили ее тяжесть и, конечно, пропустили острые стальные шипы.

Вельт взревел.

Горсинг тут же сделал выпад, но в таком положении только царапнул красного по бедру. Магульдинец отскочил в сторону и вновь замахнулся.

Горсинг не понимал, почему Вельт ведет себя так странно. Почему не отходит, не прикрывается. А потом увидел стрелу в его спине.

Схватил Вельта за плечо и потянул на себя, отводя от нового удара дубинкой, а вместо этого прикрылся им от второй стрелы. Два заряженных арбалета на одного наемника. Красные всегда отличались предусмотрительностью.

Дубинка, перехваченная двумя руками, обрушилась на голову Вельта. Он уже падал, и удар получился смазанным, но этого было достаточно, чтобы выбить из темени густой колкий хруст.

Арбалетчик закричал. Значит, третьего арбалета нет. Зовет подмогу.

Два шага вперед, один назад. Горсинг ударил слева, затем снизу. И не надеялся достать до магульдинца. Только отвлек его. Красный проворно выставлял дубинку. Заметил, как ему за спину заходит Сит с клинком в левой руке, и вовремя отскочил.

Горсинг и Сит сделали вид, что хотят отомстить за Вельта, а сами в последний момент развернулись и побежали. Знали, что промедление их погубит. До поворота оставалось пятьдесят шагов, не больше.

«О мертвых будем думать, когда живые окажутся в безопасности: сытые, хмельные и согретые». Вельт любил так говорить, пока сам оставался среди живых. Теперь он умер. Коротко оглянувшись, Горсинг увидел, как магульдинец, отказавшись от погони, довершил начатое – исполнил не получившийся с первого раза удар. Теперь никто не мешал ему обрушить всю мощь дубинки прямиком на лицо беспомощного Вельта.

Мерный грохот на востоке не ослабевал. И черный столб дыма по-прежнему подпирал низкое предгрозовое небо. Горсинг не думал об этом. Всегда предпочитал занимать себя только тем, что понимал, или тем, отчего была хоть как-то польза. Сейчас ему с Ситом нужно было как можно скорее добраться до места, откуда Феонил ночью подал сигнал.

Из отряда в десять человек, который Горсинг привел в Авендилл, погибли уже восемь. Магульдинцы потеряли только четверых. Но все это не имело значения до тех пор, пока город закрыт.

Вельт… За четыре года Горсинг привык к нему. Считал его лучшим из своих людей. И все же ни о чем не жалел. Бежал, поджав хвост, через завалы переулков, путал следы, спотыкался, нырял в пугающие своей тишиной заросшие дворы, куда бы вчера не сунулся и в сопровождении всей магульдинской своры. Такие города, как Авендилл, требовали тишины, спокойствия. Но Горсинг бежал. Должен был рискнуть. Знал, что даже провалившись в какую-нибудь гниль, увидев, как над ним смыкаются тупые зубы брусчатки, он все равно не пожалеет о том, что привел сюда свой отряд. Это была их работа.

Они знали, на что идут. Понимали, что со всеми этими черноитами и салаурами могут обезуметь, переубивать, а потом и съесть друг друга, как это случилось с отрядом рыскарей возле Ардлейского разлива. И все же чувствовали, что поступают правильно.

Магульдинцы в один голос твердили заветы своего фарзуфа, Поантира Старшего. Говорили, что лигуры – яд, которым ойгуры травят живое тело Земель Эрхегорда. Говорили, что вырождение городов, появление лигуритов – корчи, предвещающие агонию и страшную смерть всего Зиалантира. Горсинга эти разговоры никогда не впечатляли. Он любил повторять слова одного из своих лекарей: «После не значит вследствие». Едва ли кто-то из красных возьмется доказать, что, вернув лигуры в Гробницы, запечатав их там тройной печатью и отказавшись вспомнить об их существовании, все разом избавятся от бед вырождения. Что, если лигуры сдерживают куда более страшное безумие, которое могло бы в считаные годы извести города и селения Земель Эрхегорда, обрушить их жителей в тьму Гаурских кузней[63]? Что, если черноиты и прочая дрянь лишь малая цена общего благоденствия, вынужденная плата за безопасность ойгурии?

Пусть об этом думают книжники, суэфриты, нерлиты и все остальные, кому только до этого есть дело. Сам Горсинг хотел одного – избавиться от мерзости, которая облепила его родной Целиндел, вычистить свой город и его окрестности от скопившегося гноя. Лечить раны и нарывы Земель Эрхегорда будут другие.

В конце концов, вырождаются и гибнут слабые. Может, так и должно быть? Ведь даже в Вепрогоне остались те, кого Черный мор не затронул. Они ели тот же хлеб, что и другие, дышали тем же воздухом и пили ту же воду. Но зараза их не тронула.

«Все к лучшему, и не нам тут умничать. Все мы – одно тело Акмеона», – говорил Вельт. Теперь он уже ничего не скажет ни друзьям, ни жене, ни двум оставшимся в Предместье дочерям.

Горсинг остановился. Дал знак Ситу затаиться. Смахнул испарину. Только сейчас понял, что весь взмок, и уже не знал, вызвано это предгрозовой духотой или очередным приступом. Старался не думать об этом.

Прислушался. Ничего, кроме монотонного грохота на востоке, не услышал. Если Гийюд и послал кого-то следом, они явно не торопились. Магульдинцы не будут рисковать. У них сейчас хватает забот. Потом они пустят обоих следопытов искать Горсинга. Но это уже не имело значения. Вместо двух наемников они найдут сразу двенадцать или больше.

– Идем, – кивнул Горсинг.

Точного расположения дома, откуда подал знак Феонил, они не знали, но тот выбрал хорошее место, сразу за трехзубым шпилем. Шпилей в городе было не так уж много, а трехзубый и вовсе один. Ошибиться невозможно. Нужно добраться до этого здания, а там им вновь подадут сигнал – все подходы наверняка просматривали дозорные.

С Эрзой мог прийти Данир, брат Аюна. Придется объяснить ему, что случилось. Правда не всегда уместна, но Горсинг не собирался ничего скрывать. Даниру придется смириться.

Они с Аюном были наполовину маоры. Это все усложняло.

Маоры всегда слишком серьезно относились к смерти. Мужчины их племен должны были сами выкопать себе могилу. Старики или смертельно больные не ждали последнего дня – чувствуя его неотвратимость, из последних сил принимались готовить место своего упокоения. Стать обузой считалось позором. Могилу рыли сидячую. Украшали ее символами прожитых лет. Прощались с друзьями и родственниками, после чего садились на погребальный стул и принимали яд. Умереть сидя маоры считали лучшей смертью мужчины, означавшей, что он был достаточно мудр и отдал роду все свои силы. Погибнуть в бою тоже было почетно, но не до такой степени, потому что маоры – тихое, мирное племя. Если жизнь оказывалась невыносимой или несправедливой, они уходили в другие края искать нового приюта. Последним приютом для них стали Земли Нурволкина.

Аюна можно было счесть погибшим в бою. Но ему надлежало обрести покой в земле – таких мужчин хоронили лежа. Тех же, кто ушел с позором, предавали огню. Как быть с теми, кто вовсе лишился тела, Горсинг не знал. Впрочем, Данир и сам мог позабыть все тонкости похоронных традиций – они с Аюном никогда не жили в племени, а выросли среди обыкновенных треоглунцев в Артендоле.

Горсинг мотнул головой. Отругал себя за то, что позволяет совершенно неуместным мыслям отвлечь себя. Расслабляться было рано, Авендилл мог этого не простить.

Грохот на востоке затих. Горсинг остановился. Надеялся уловить хоть какое-нибудь эхо, но слышал только, как натужно дышит Сит. Пробежка в духоту дала о себе знать. Сит никогда не отличался выносливостью.

– Идем.

Пришлось обойти воронку – одну из тех, что теперь встречались по всему Авендиллу. Горсинг мог бы поспорить, что с тех пор, как они тут оказались, воронок стало больше. Яма в пять саженей, на сужающемся дне которой лежала рыхлая земля. Один из красных как-то бросил в такую булыжник. Ничего не произошло. Булыжник засосало в землю, и только-то. Но Гийюд тогда рассвирепел. Красному досталось. Крошнак умел наказывать.

Горсинг догадывался, что воронки были чем-то вроде ловушек какого-то подземного хищника. Говорят, в Западных Землях примерно такие в свое время ставили нокрауги – выродки из линаитных топей, похожие на громадных червей, вооруженных сразу тремя парами жвал. К Темной эпохе их всех перебили. В Восточных Землях Горсинг ничего подобного не видел. Спросил у Гийюда, а тот предложил Горсингу провести личный досмотр любой приглянувшейся воронки. Сказал это и рассмеялся. Посчитал, что ему удалось ответить остроумно. Уродливая крыса.

– У маоров свои заморочки с похоронами, ты же знаешь… – неожиданно промолвил Сит.

Раньше такое совпадение развеселило бы Горсинга. Да, в этом не было ничего удивительного – они знали, куда идут, и понимали, что могут встретить Данира, но в Авендилле такие совпадения пугали. Горсингу вспомнились рассказы о черноитах из Лаэрнора – о том, как они начали думать в унисон, а потом научились говорить друг за другом, продолжая и заканчивая одну общую мысль. Город влиял на тех, кто жил в нем слишком долго.

– Разберемся, – процедил Горсинг.

Сит молча кивнул.

Грохот на востоке так и не повторился. Дым, подпиравший предгрозовое небо, ослаб, затем развеялся. Значит, люди Гийюда добрались до их источника. Или же туда наведался Пожиратель. Горсинг не очень расстроился бы, узнав, что и то и другое произошло одновременно, лишь надеялся, что Эрзе хватило ума не оставлять там никого в засаде.

Здание с трехзубым шпилем. Раньше тут располагался Заложный дом. Рыскари – из тех, кому довелось побывать в Авендилле после исхода, – наверняка первым делом наведались именно сюда. Все ценное давно вынесли. Оставили только пыль, гарь, осколки разбитых хрусталиновых окон.

Перед зданием было тесное полукружие разъездной площади. Отсюда начинались сразу три улицы, когда-то мощенные булыжником, а теперь перерытые так, будто здесь целое стадо сиргоитных кабанов резвилось в поиске корней синегола.

Горсинга и Сита никто не встретил. Поначалу они шли открыто, чтобы их можно было заметить издалека. Поглядывали на крыши, несколько раз издавали приветственный свист, которым прежде давали о себе знать в Равнском лесу. Им никто не ответил. Тогда Горсинг приказал Ситу затаиться.

Забежали на парадную веранду Заложного дома. Двери были до сих пор скреплены замочными пластинами – исход случился рано, их не успели открыть. Рыскарей это не остановило. Они проломили одну из филенок. Горсинг был прав, в здании уже побывали. Вот только сам он бы не сунулся внутрь – в пролом двери виднелся уцелевший приемный зал. В таких местах пряталось слишком много всякой дряни.

Затаившись, продолжили высматривать на ближайших крышах хоть какое-то движение.

Тишина теперь давила не меньше духоты. Впрочем, духота не мешала ладоням Горсинга то и дело бледнеть и стягиваться сухими морщинами. Опасаясь намертво вцепиться в парапет, Горсинг ни на мгновение не расслаблял руки. Несколько раз начинало выкручивать живот, но на такие мелочи он уже не обращал внимания.

– Где они? – прошептал Сит.

Слишком много странностей, связанных с приходом Эрзы: убийство Тарха, срезанный тахом, наполовину замазанная записка от Феонила, запоздание с сигналом, дополнительные два удара по второй команде и никаких пересвистов возле лагеря, по которым Горсинг мог бы точно сказать, что Эрза где-то рядом…

Горсинг на мгновение подумал, что все это было очередным наваждением – город просто издевался над ними, позволяя верить в осуществление того, чего они так ждали. И нет никакой подмоги, и не было записки, как не было Эрзы, которая сейчас сидела у себя в Эйнардлине и беззаботно позволяла какому-нибудь заезжему краснобаю развлекать ее историями о Землях Нурволкина.

Горсинг с раздражением отмахнулся от таких мыслей. Слишком отчетливо помнил, как они с Вельтом сбросили тело Тарха в одну из воронок. Нужно было скрыть его смерть от красных. Сказал Гийюду, что Тарх просто пропал. Это никого не удивило. В Авендилле любой неверный шаг мог оказаться последним, а Тарх слишком долго стоял в дозоре один. Но если все это не было наваждением, значит…

– Ловушка, – твердо прошептал Сит.

Горсинг вздрогнул. Их мысли вновь звучали в унисон.

– Ловушка, – кивнул Горсинг.

– Что теперь? – Сит настойчиво ощупывал разбитую кисть. Левой рукой он владел почти так же хорошо, как и правой, но «почти» в такой ситуации было недостаточно.

Горсинг предпочел бы убраться отсюда как можно быстрее, но понимал, что нельзя торопиться.

– Может, их что-то спугнуло. Надо осмотреться.

– Что-то уж слишком часто они всего пугаются. Убивают своих же, потом бегут. Дают сигнал и опять бегут. Не нравится мне это.

– Осмотримся, – тверже сказал Горсинг. – Потом уходим.

– Куда?

– К реке. Попробуем, как говорил Вельт.

– А если…

– Дальше будет видно.

По небу скользнула ветвистая дуга молнии. Озаренные серебристым светом, тучи казались тяжелыми каменными глыбами, готовыми обрушиться на Авендилл и в песок раздробить его затаившиеся руины. Следом пришел гром. Когда он повторился, заморосил дождь. Первый дождь за все то время, что Горсинг и Сит провели в Авендилле. Сейчас это означало только одно – они не услышат шагов. Даже если кто-то решит тут поблизости блевануть на всю улицу, они все равно не услышат. В таком положении нельзя стоять. Нужно двигаться. И крутить башкой с таким охватом, будто у тебя сразу десяток человек в отряде. «У того, кто хочет жить, с возрастом на заднице вырастают глаза». Вельт… Горсинг только сейчас по-настоящему ощутил злость из-за его смерти – невпопад и совсем не вовремя. Нельзя было отвлекаться.

В городе стало по-осеннему сумеречно. Дождь быстро перешел в несмолкаемый ливень.

– Идем. – Горсинг махнул.

– Мы ничего не найдем. Все смоет.

– Знаю. Хотя бы осмотримся.

– А потом на реку?

– Потом на реку.

Сит перепрыгнул через боковое ограждение парадной веранды. Горсинг последовал за ним.

Старались идти вдоль стены. Направились к повороту. Решили заглянуть в ближайшие дома, найти среди них выпотрошенный, подняться на крышу и оттуда хорошенько осмотреть квартал. Наилучший обзор открывался с Заложного дома, но вдвоем бродить по его залам было опасно.

Шли с зазором в три шага. Прислушивались. Ливень скрывал все звуки.

Сит на ходу разминал правую руку и делал это, пожалуй, чересчур настойчиво. Сгибал и разгибал пальцы, подергивал выбитым мизинцем.

Горсинг не сразу понял, что у Сита началась судорога. Хотел одернуть его, но сдержался. Подумал, что так даже лучше. В судороге боль притупляется, а сейчас… Сит едва вышел из-за угла – мелькнула сталь. Серповидный клинок. Вонзился в макушку. Острие ушло вглубь на три пальца. Все кончено. Засада. Они знали. Стерегли. Бежать!

Горсинг рванул вперед. С разбега пнул Сита в спину. Вовремя. Сита бросило вперед, а с ним потянулся и клинок, все еще воткнутый в его голову. Тот, кто стоял за углом, не ожидал этого.

Они этого никогда не ожидают.

Такой ход всегда работает.

Если б хватило сноровки, напавший выпустил бы рукоять или успел бы выдернуть клинок, однако он явно растерялся. На мгновение показалась его рука. Серая ткань цаниобы. Горсингу этого было достаточно.

Вложил всю силу в удар. Пустил меч по короткой дуге. В последний момент напавший отпустил свой клинок, но было поздно. Горсинг отсек ему кисть.

Вскрик. Шелест дождя нарастал – казалось, вода вокруг вскипает.

Горсинг отступил. Прижался к стене. До угла – два шага. Успеет ударить, если кто-то полезет следом. Бежать нельзя, можно получить стрелу в спину. На веранде от большого отряда не спрятаться. Значит, в Заложном доме. Последний шанс. Нужно только понять, сколько там осталось наемников. Это сейчас самое важное.

В груди растекалось тепло. Сердце глушило надрывной пульсацией. Но голова оставалась ясной. Горсинг оскалился. Рванул вперед. Нужно было рискнуть. Выглянуть. Понять, с кем он столкнулся. Если сразу не умрет, успеет отступить, там будет проще.

Замер перед углом.

Сит, опрокинутый в лужу, не шевелился. Вода возле его головы потемнела. Лезвие по-прежнему сидело в его макушке. Конра. Горсинг уже видел такие клинки.

Перехватил рукоять, поднял к подбородку – так, чтобы меч прикрыл грудь. Важна каждая мелочь.

Выставив ногу, сунулся на четверть тела.

Двое. Один ранен – обхватив руку, ползет. Второй держит лук. Пятнадцать шагов.

Толкнулся выставленной ногой и вернулся под прикрытие стены.

Стрела пролетала в двух пальцах от угла. Мимолетное промедление убило бы Горсинга.

Нужно было бежать. Пятнадцать шагов до стрелка – хороший запас. К тому же стрелок не пойдет напрямик, побоится получить такой же удар, как и его напарник. Значит, выдвинется по дуге и выглянет за угол с другой стороны улицы – так, чтобы сохранить расстояние для выстрела. За это время можно добежать до отворота на соседнюю улицу. Если б там ждала вторая засада, они бы уже вышли на него со спины.

Однако Горсинг остался на месте.

Он узнал стрелка. Несмотря на грозовой сумрак и ливневую завесу. Не мог не узнать.

Помедлив, закричал на всю силу голоса:

– Эрза!

Дождь исчерпал духоту, но в городе неизменно пахло сухой пылью и затхлостью давно покинутого и запертого на замки помещения.

– Эрза! – проорал еще раз, вложив всю злобу и все отчаяние.

Горсинг окончательно запутался, но теперь у него появился шанс разобраться во всем, что здесь происходило с тех пор, как Феонил оставил записку под убитым Тархом.

Бросил меч – так, чтобы его полет был хорошо виден стрелку. Выставил из-за угла руки. Медленно, не опуская рук, вышел сам. Остановился возле убитого Сита. Девятый из десяти. Горсинг остался один. Потерял всех людей.

В неизменных пятнадцати шагах стояла Эрза. Лук не опустила, но и стрелять в этот раз не стала. Второй нападавший уже не полз. Замер неподалеку, прижав к груди искалеченную руку.

– Эрза, – повторил Горсинг, теперь шепотом.

Им предстоял долгий разговор.