Все когда-либо существовавшие ангоры Земель Эрхегорда признавали и признают, что каждый из детей Лиадора проявлял в себе подлинную сущность акмеонита, причем сам Эрхегорд проявил знание Акмеона, а его брат Бауренгорд и сестра Изантида – память Акмеона. Именно Бауренгорд, отправленный в изгнание и скитавшийся по лесам Западных Земель, в минуты откровений составил первые и основные тексты Бирюзовой книги, истинность которой не оспаривал ни Эрхегорд, ни кто-либо из его венценосных последователей.

Бирюзовая книга, с веками дополненная вторичными рассказами приобщенных, легендами суэфритов и толкованиями муэрдинов, стала священной книгой сразу нескольких ангоров, почитавших Акмеона в его воплощении Кухтиаром – летящим вороном. Помимо ангора нерлитов, основателем которого был сам Бауренгорд, в их число можно включить диаввелов, мекарнитов, «Братство последнего дня» и так называемый «черный легион», полностью истребленный еще при Наилтиндоре Тихом.

В архивах княжества Тиолинт были найдены упоминания того, что Изантида, младшее семя Лиадора, также оставила книгу, якобы написанную перед смертью в древних, укрепленных еще каахнерами пещерах под островом Дегауль – там, где впоследствии якобы проводились священные обряды почитавшего ее ангора сихваиров – «белых воителей». Ни самого текста Изантиды, ни каких-либо списков с него, ни наследия сихваиров, которое могло бы доказать важность и полноценность этого ангора, найдено не было.

Мне снились дымные шершавые сны. Я летел сквозь темный тоннель, отчаянно тянулся к веревкам креплений, к хлопающим полотнам навеса. Не успевал ухватиться за них. Течение уносило меня дальше, в темноту. Смутными пятнами в чреве неба проступали красные всполохи и жемчужные разводы. Я стал безвременьем. Пожранный и возрожденный в ничто. Вырванный из бесконечной цепочки причины и следствия. Лишь тонкая пелена воспоминаний отделяла меня от забытья.

Ночь. Всполохи огня. Крики. Я их не слышал, но знал, что они есть. Само пространство дрожало от боли. Я чувствовал, как обрываются жизни. Одна за другой. Но не испытывал сострадания. Среди них не было ни одного истинного зерна. Лишь слабые, искаженные отголоски подлинного гласа. Тени, отблески от первородного сияния. Ничтожества, порождающие ничтожество. Обман, порожденный обманом.

Нет ни власти, ни свершений. Нет свободы. Каждый выбор и каждый шаг был известен уже в краткое мгновение первой мысли. Единое помышление, создавшее и погубившее наш мир. Все предрешено. Но еще не свершилось. И каждый шаг известен наперед, но от того не меньше воли потребуется, чтобы его совершить.

Ночь пронизана серебристой сетью. Я впервые увидел ее такой – сотканной целиком, без разрывов. Тугие вибрирующие линии ячеек, пронизывающих всю материю. И десятки туго сплетенных лучей – подрагивающих в воздухе, издающих глубинное дребезжание. Приглядевшись, я понял, что остальная сеть держится на этих лучах. Нет… Она ими порождается. Слабые отблески. Искаженные отражения истинной силы.

Ночь. Но я видел. Больше, чем мог бы показать солнечный свет. Я знал этот двор. Всполохи огня. Крики умирающих. Кар’ун-Ай. Мой дедушка. Опустил кузнецкий молот с окровавленным бойком. Тяжело дышит. Его опутывала серебристая сеть. И ни одного луча. Его путь закончен. Тень его жизни сейчас растворится. Ее никогда и не было. Грет-Индит за спиной дедушки. Я спокойно наблюдал за его движениями. Видел принизывающий его луч. Видел, как он идет по нему, ни на шаг, ни на мгновение не отклоняясь в сторону. Нет Грет-Индита. И никогда не было. Было лишь переплетение причины и следствия, принявших его облик, чтобы совершить предначертанное.

Всполохи огня под ночным небом. Дедушка. За ним ублюдок из дома Харкона. А в двадцати шагах левее… Там, под козырьком черного хода. Там стоял я. На руках – сестренка Джалла. И два наших мерцающих луча. Я знал, что это струны. Струны, которыми Акмеон сплел созданное им пространство… Распрямившийся клубок мироздания.

– Эй!

Струны предрешенного. Струны бытия. В которых и начало, и конец одновременно… Нет! Прочь, это не мои мысли…

– Эй!

…но если там, под козырьком…

– Эй! Проснись уже. Хватит дергаться!

…нет, нет. Еще мгновение. Если там, под козырьком, стою я с Джаллой на руках… Почему я вижу все со стороны? Кто я?

– Давай. Мне все равно! Еще наберем. Лей! Ну же!

Я опустил взгляд. Почувствовал собственную усмешку. Увидел свои руки. На левой кисти – сигва: спираль из длинных и коротких полосок с тремя кружками в центре, один закрашенный, два полых. На правой кисти – перчатка из желтого металла с черными прожилками узоров.

– Эй! – Громбакх ударил меня по плечу.

Прежде чем я открыл глаза, меня окатили водой.

Я вскинулся. Засучил ногами, но не мог сдвинуться. Лежал в яме. Прижимал к груди правую руку. Она пульсировала болью, будто ее жгли раскаленными углями.

– Что с тобой?

Обеспокоенный взгляд Миалинты. Темно-зеленые радужки, цвет которых был хорошо различим даже под защитной сеткой капюшона.

Весь отряд собрался вокруг ямы. Феонил напуган. Эрза и Теор смотрели с интересом. Только Тенуин и Нордис оставались спокойны.

Три дня. Три бесконечных, утомительных дня блужданий по Лаэрнорскому лесу. И каждый раз – этот сон. Один и тот же сон. Вот только раньше мне не удавалось осознать, что я вижу происходящее со стороны, глазами чужого человека – того, кто стоял под мраком ночи и безучастно наблюдал за резней в Кар’ун-Айе, за смертью моего дедушки и за моим побегом.

– Нужно выдвигаться, – промолвил следопыт.

Три ночи, проведенные в ямах, под слоем земли и валежника. Каждый раз в новом месте. Мы исступленно сопротивлялись лесу, но сейчас пришло время сдаться.

Весь следующий день после сражения с маргулами мы шли почти без остановок. На пределе сил. Ныряли из одного дола в другой. Дважды были уверены, что подходим к Окружному лесу, но всякий раз забредали в очередной болотистый участок. К вечеру вышли на поле мокрецов. Никто не мог сказать, было это то же поле или какое-то другое. Слишком много мокрецов. Необозримая армия, затерянная в гнилостном тумане.

Во второй день нас преследовали маргулы. Марухши, лишенные бихчахта, выбравшие временного вожака, но не желавшие покидать самца, который мог бы их возглавить. Разграбив схрон из растерзанных лошадей и минутанов, они вновь принялись искать Громбакха. Не нападали, не приближались. Боялись кары за ослушание и в то же время готовились охотиться. Тенуин путал наши следы, уводил в безумные рывки через трясины и луга торфяных пройм. Торфяные черви – едва ли не единственные паразиты, способные прогрызть ткань цаниобы. Мы рисковали. Но маргулы держались рядом.

У нас заканчивался провиант, турцанская мазь, льольтное масло. Ночевки под землей не приносили отдыха. Охотник шутил, что нам нужно воссоединиться с маргулами и разделить их моховые ложа в земляных пещерах. На его шутки никто не отвечал. Да и сам охотник почти не смеялся. Рана на его руке зажила, но отчасти сковывала движения. Гром понимал, что не сможет повторить племенное представление для нового бихчахта, если такой появится на пути.

Мне было не легче. Боль и жжение в правой руке прошли, но вся кисть и предплечье онемели. Покалывало кончики пальцев. Я отказывался снять перчатку. Не хотел смотреть. Опасался омертвения. В наших условиях это означало бы верную смерть. Что бы там ни происходило с браслетом, все это началось не вовремя.

Утром третьего дня мы нашли дорогу. Отметили это кратким, сдержанным ликованием. Понимали, что вышли на Лаэрнский тупик. Более того, ближайший осмотр показал, что мы окончательно отдалились от Пчелиного тракта. Одна из найденных табличек безоговорочно указывала направление в озерный город Лаэрнор. «Пять верст». «Приветит всех, кто ищет отдыха и счастья».

– Пять верст… – в ужасе прошептал Феонил. – Значит, мы в са́мой глубине леса.

– Притом что три дня идем на юг, – кивнула Эрза.

– Надо обсудить, что делать дальше, – предложил Теор.

Но обсуждать было нечего. Все и так понимали, что мы опять попробуем идти по тупику – вниз, на юг, к Старой дороге. В лес возвращаться никто не хотел. О том, чтобы отправиться в Лаэрнор, не могло быть и речи.

Через два часа быстрого хода мы вернулись к той же табличке.

«Приветит всех, кто ищет отдыха и счастья».

«Пять верст».

– Бесполезно, – с отчаянием, едва не плача, выдавил Феонил. – Бесполезно…

Но мы сопротивлялись. Тенуин не успокаивался. Заставлял идти, вновь рассуждал о направлениях, сравнивал типы леса, пытался выбрать единственно правильный путь. Всегда спокойный, замкнутый где-то между дремой и явью, но шел неуклонно, непоколебимо. Только вперед. Любой ценой.

Последней каплей стала ловушка вывернутого холма. Тенуин предупреждал, что нужно обходить места с нарушенной логикой – участки леса, где нет видимых опасностей, но в которых смущает и отталкивает какая-то несуразность, глупая мелочь, подобная затхлому воздуху на открытых полянах Тихого дола. Но усталость брала свое. Всех злило, что в южном направлении всякий раз вырастают преграды – приходилось делать обходные дуги по несколько верст, иногда забирать в противоположное, северное направление. Когда следопыт сказал, что лежащие впереди холмы ему не нравятся, Миалинта и Эрза ответили, что в сравнении со всем остальным холмы выглядят если и странноватыми, то вполне безопасными.

– Это меня и настораживает, – кивнул Тенуин. – Здесь самые гиблые места начинаются именно там, где все кажется безопасным. Спокойно себя можно чувствовать, только когда опасность открытая и ясная.

– Плевать… – вздохнула Эрза.

Нам действительно было плевать. Мы слишком устали. И пошли вперед.

Собственно, холмы, обходить которые пришлось бы через болотистые поля, выглядели заурядно. Единственной их странностью были деурские березы. Поначалу я даже не понимал, что именно смущает мой взор. И, только приглядевшись, сообразил – деревья там росли стоймя, хотя обычно по склонам растут под углом к поверхности, устремляясь к небу. Казалось, что перед нами не холм, а громадный кусок земли, только что лежавший на равнине, а сейчас, к нашему приходу, поднятый на дыбы, отчего и все деревья на нем торчали ровно, как иглы на спине сухтуумского дикобраза.

Подъем оказался простым. Слишком простым. Идти было легко. Слишком легко. Так идешь по гладкой долине. Подъем не чувствовался. Через полчаса мы все так же шагали по ровной поверхности, мимо самых обычных деурских берез, а спереди и сзади вставали холмы – такие же спокойные, по-летнему уютные. Вот только они сделались выше. Мы будто опускались в глубокий лог. Вместо того чтобы идти на вершину, погружались на дно и при этом оставались на ровной земле.

– Ловушка, – спокойно произнес Тенуин.

Вывернутый холм отнял у нас больше пяти часов. Мы испробовали все. Начинали бежать. И быстрее погружались в лог. Теперь холмы вокруг были в два, а то и в три раза выше тех изначальных холмов, через которые мы решились перейти. Пробовали идти налево, направо, назад. Всякий раз результат был одним. Земля оставалась ровной, а хребет вокруг рос. Можно было подумать, что мы стоим на узком днище вулканического провала.

Разделились. Феонил и Нордис отправились вперед, Эрза и Миалинта – назад. Мы с Тенуином, Громбакхом и Теором остались на месте. В какой-то момент показалось, что дно лога расширяется. Но потом обе пары разведчиков явно поднялись. Теор ликовал, уверенный, что таким маневром нам удалось разорвать ловушку. Но тут Тенуин громко крикнул всем, чтобы они возвращались. Сказал, что с такими перемещениями мы навсегда потеряем друг друга. И каждый из нас будет опускаться на дно своего отдельного лога.

Следопыт оказался прав. Вернувшись со склонов, Феонил, Миа и Эрза рассказали, что никуда не поднимались, что их путь оставался неизменно ровным, а мы в свою очередь для них поднимались все выше. И каждый из трех отрядов погружался в собственную ловушку.

Всех спас Феонил. Это была его идея. Глупая, несуразная, вызвавшая у Эрзы усмешку. И все же удачная. Юный следопыт предложил идти задом наперед – подобно тому как Нордис шел от леса, когда сделал ему подношения.

– Так ходят в почтении, – промолвил гирвиндионец.

Все ждали, что он пояснит свои слова. Вместо этого Нордис достал из заплечного мешка остатки солонины. Отломил кусочек. Размял его в ладони, раскрошил пальцами. Бросил крошки направо. Затем налево. Себе под ноги. Начал пятиться. Еще шесть раз повторил «кормление леса». Под конец бросил остатки крошек себе в рот. И продолжил идти спиной.

Весь отряд нехотя повторил обряд гирвиндионца. Ничего лучшего все равно никто не смог придумать.

Идти спиной было трудно. Полностью подражая Нордису, мы не оглядывались. Он сказал, что усомнившийся не обретет благословения.

Пятились больше часа. Спотыкались. Падали, хватали друг друга за руки. Ворчали. Злились. Но шли. Порывались оглянуться, но сдерживали себя. И постепенно заметили, что холм перед нами уменьшается. Деревья на нем росли с неизменным наклоном, трава все так же блестела под солнцем, но хребет определенно стал ниже. Это нас приободрило. Мы уже не причитали. Просто шли спиной. Твердо, шаг за шагом.

Первым радостно вскрикнул сам Феонил. Он понял, что холм отдалился. Еще десять минут, и в этом не осталось сомнений. Лишь тогда мы позволили себе обернуться и увидели, что вернулись на прежнее место.

– Интересно, – с задором проговорил юный следопыт, – куда бы нас привело это направление?

– Чего? – поморщился Громбакх.

– Ну… Если идти так до конца. Где бы он был, этот конец?

– Стукнуть бы тебя, да руку жалко, – проворчал охотник. – Как залечу, обязательно стукну. Только ты напомни.

– Хорошо. – Феонил, довольный тем, что именно он придумал идти спиной, рассмеялся.

Ждал, что его похвалят. Или просто поблагодарят. Но о нем все быстро забыли. Смотрели на Тенуина. Ловушка вывернутого холма стала последней каплей. Мы должны были рискнуть. Оставшись без еды, турцанской мази и льольтного масла, обрекали себя на смерть от паразитов. Укрывшись в очередной яме на ночь, рисковали проснуться со свежей леприной внутри и со временем присоединиться к сумеречным полкам мокрецов. Или погибнуть в болотах. Или отправиться на корм маргулам. Или оказаться в оцеплении эорлитов. Или сгинуть в очередной ловушке. Так много различимых дорог к смерти. И ни одной явной – к жизни.

Пришлось последовать совету Тенуина. Отчаянному, как нам казалось, губительному совету.

Тенуин и Феонил проводили нас назад, к дороге. Лаэрнский тупик. «Пять верст». «Приветит всех, кто ищет отдыха и счастья». Нас ждал путь в озерный выродившийся город Лаэрнор, в город, из которого никто не возвращался вот уж двенадцать лет.

Мы устали бояться. Думали лишь о возможности найти там хранилище и пополнить запасы. Затем предпринять еще одну попытку выбраться из леса. Потом еще одну. Никто не хотел сдаваться.

Когда до города оставалось меньше двух верст, дорогу обступили невысокие замшелые, частично поросшие карликовой юктой утесы. Это были останцы каахнерской стены. Мы вступили на территорию даурхатта.

Нордис бывал в Лаэрноре в годы, когда тот процветал, когда Пластина молодости еще привлекала женщин, а порой и мужчин со всех Земель. Гирвиндионец дважды попадал в караул, назначенный сопровождать в лес важных гостей из Лощин Эридиуса. По его словам, город был поделен на шесть кварталов разных размеров. В центре располагался Озерный квартал с множеством гостевых домиков, построенных вокруг Гусиного озера – того самого, в котором хранился выродившийся лигур. Остальные кварталы шли кругом. Четыре из них были лечебными: Лекарский, Тихий, Песенный, Купальный. Еще один – Торговый, куда прежде свозили всевозможные поделки, украшения, необычные дорогие закуски, вроде запеченных сарданок или мальтинской икры. Наконец, последний квартал, самый большой, располагался как раз на южном въезде в Лаэрнор – Гостевой квартал, в котором стояли отдельные домики для гостевой прислуги, таверны, подворья и все прочее, что могло заинтересовать менее обеспеченных гостей – из тех, кто оказался тут не для погружений в Гусиное озеро, а по службе. Каждый квартал был отделен от соседних густым перелеском каменных туй, своими стройными рядами вполне заменявших любые стены. Подобная структура была типичной для большинства здравных городков Восточных Земель.

Не знаю, что именно каждый из нас ожидал встретить в Лаэрноре. Возможно, кому-то виделись опустевшие и заросшие сорняками дома. Громбакх наверняка представлял, как по улицам носятся обезумевшие черноиты – с дикими воплями бросаются на все живое, зубами выгрызают куски плоти. Феонил, быть может, воображал, что город вовсе ушел под землю, оставив на поверхности зловонную жижу – подобную той, которая покрыла поля Вепрогона во время Черного мора. Эрзе вполне могли привидеться новые полчища мокрецов. Теору – озеро, полное гадов и паразитов, привлеченных Пластиной молодости. В любом случае, что бы мы себе ни представляли, в действительности нашли совсем иное. Увидеть Лаэрнор таким никто не ожидал. И это настораживало больше всего.

Границы города обозначала невысокая плетеная изгородь, сейчас обветшавшая и затянутая цепкими порослями лианоподобных сальмаринов. Перед изгородью тянулся ров, в прежние годы заливаемый хлорисом, подобному тому как это делали в Целинделе. Ров зарос кустами и разнотравьем, но перекинутый через него деревянный мост, пусть скрипел и пошатывался, оставался на месте, почти не тронутый временем. Мы неспешно пересекли его. Миновали несколько крупных вывесок из разукрашенных березовых плашек. Краска облупилась, а сами плашки подернулись черным грибком, однако надпись «Лаэрнор» и карта города до сих пор впечатляли тщательностью резьбы.

Въездная дорога привела на Парадную площадь, выложенную зеленым кирпичом. Покосившиеся сторожки, остовы прогнивших карет, многоярусные пустующие стойла, затянутые сорняками клумбы и земляные сикоры. Лесной сор под ногами из хвои, листьев, кусочков коры. И больше ничего. Тишина погруженного в сон селения. Брошенного, оставленного на пожирание чащобе, которая рано или поздно перекинется через ров и отберет свои прежние владения.

От Парадной площади дугами уходили мощеные дорожки. Каждая из них бороздила Гостевой квартал, вдалеке упиралась в ряды каменных туй, рассекала их, превращаясь в некогда цветущие аллеи, и устремлялась в соседние кварталы. От дорожек отходили извитые тропки, они вели к строениям: тавернам, подворьям, домам слуг, складам, ле́дникам, хозяйникам.

И все строения, пусть разных размеров, были выполнены в одинаковом стиле – будто огромные перевернутые горшки. Дома отчасти напоминали углевые тигли, в которых пекли рияжные лепешки. Гладкие, выбеленные стены, полого опускающиеся от более узкой вершины к широкому основанию. Стены были испещрены крохотными, наглухо задраенными оконцами. Никаких дверей. Вход располагался сверху. К нему вела широкая деревянная и тоже выбеленная лестница-пристройка. Она единым маршем взбиралась на верхушку, а точнее, днище перевернутого горшка, там приводила к отверстию, которое и служило входом. Над отверстием, укрепленным пятью стройными колоннами, высился колпак навесной крыши, построенный таким образом, чтобы дом не заливало дождем даже в ветреную погоду.

Оценив ряды прорубленных окошек и высоту зданий, я предположил, что некоторые из них вмещали не меньше трех этажей. Впрочем, большинство были явно одноэтажными.

Между домов, судя по сохранившимся изгородям, раньше цвели палисадники. Кое-где виднелись небольшие пруды с обложенными галькой берегами. Прежде там могли плавать белокрылые аиты, теперь же воду затянуло густой ряской. Возле прудов стояли хвойные сегордиллы – привезенные из Западных Земель деревья, в которых от единого корня поднимались сразу три или четыре ствола. Их оплетали гибкие, покрытые мелкой листвой ветки – так получался единый витой ствол, внутри которого просвечивало пустое пространство, будто каверна в треснувшей глыбе. Приглядевшись, я разглядел, что в таких кавернах местные жители умудрялись разместить сетчатые фонарики. Должно быть, их зажигали в темное время, и сегордиллы становились городскими ночниками.

Мы неспешно шли по мощеным улочкам Гостевого квартала. Удивлялись безмятежности этого места, но понимали, что расслабляться нельзя ни на мгновение. Еще на входе в город договорились, что ни при каких обстоятельствах не будем заглядывать в Озерный квартал – туда, где могли до сих пор прятаться черноиты, навеки прикованные к своему лигуру.

– Там! – Гром сорвал со спины топор.

Мы замерли. Несколько ударов сердца стояла тишина. Мягкая поступь. Шелест цаниоб. Мы заняли круговую оборону. Последние дни в Лаэрнорском лесу научили делать это быстро, без слов. Каждый держал свое оружие, готовый дать отпор любому, кто захочет познакомиться с нами поближе, будь то человек или зверь.

– Там! – одновременно прошептали Миа и Феонил.

Белые фигуры.

Эрза натянула тетиву. Тенуин выставил руку со взведенным арбалетом.

– Эй! – крикнул охотник.

– Тише ты, – осадила его Эрза.

Белые фигуры. Они не бежали, не суетились. Просто шли по своим тропинкам. Женщины, закутанные в белоснежные дханты с коричневыми поясами. С непокрытой головой, с подвязанными волосами. Они даже не смотрели в нашу сторону – так, будто нас не существовало. Будто отряд из восьми вооруженных людей, стоящих спиной друг к другу, здесь был настолько обыденным делом, что не стоил даже праздного взгляда.

– Это люди? – тихо спросил Феонил.

– Похожи, – пожал плечами Теор.

– Здесь не может быть людей, – прошипела Эрза.

– Тогда кто?

– Спущу тетиву и посмотрим.

– Никто ничего не спустит, – твердо произнесла Миалинта. – Для начала разберемся, что тут происходит.

Женщины, девушки. Иногда просто девочки. Разные лица, манера ходьбы. Но все одинаково безучастны. И в одинаковой одежде. Даже кожаные петли сандалий были одного цвета и пошива.

Продолжали ходить между домов. Иногда исчезали. Мы по несколько минут стояли в тревожном ожидании. Белые фигуры появлялись вновь. Несли корзинки, свертки, какие-то мешки. Все выглядело так, будто в Лаэрноре продолжается обычная, ничем не потревоженная жизнь. Слишком обычная. Слишком спокойная.

На брусчатке поскрипывали кожаные подошвы. Изредка скрежетали мелкие камни. На ветру чуть шелестели полы дхант. И больше ничего. Ни голосов, ни смеха, ни птичьего гомона, ни лая собак, ни других, привычных даже для крохотного селения звуков. Беспробудная тишина, будто мы вновь очутились в Тихом доле. Только воздух здесь был чистым, пах лесом.

Теор первый сбросил капюшон цаниобы.

– Ты чего? – удивился Феонил.

– Здесь нет гнуса.

Теор был прав. Мы с опаской последовали его примеру. Ни единого комара. Притом что защиты у Лаэрнора сейчас не было. Стало не по себе. Кажется, все подумали о влиянии лигура.

Было непривычно вновь увидеть лица спутников без защитной сетки. Грязные, уставшие лица. Светло-зеленые глаза Миалинты. Треугольная голова Нордиса с угольной полосой сросшихся бровей. Многодневная густая щетина Грома и его облупленные губы с едва заметным темно-фиолетовым налетом – в последние дни охотнику не так часто доводилось жевать клют. Изменившееся, посуровевшее, но все так же притягивавшее внимание лицо Эрзы. Заостренное, худое лицо Теора с узкими щелками глаз. Юное и отчасти беззаботное, несмотря на страх, лицо Феонила. Только Тенуин был верен себе – не поднимал капюшон, оставлял его в боевой готовности.

Мы так и стояли на месте, не зная, как поступить дальше. Следили за перемещениями женщин в белом. Высматривали опасность, но не находили ее. Круговая оборона ослабла.

Громбакх еще несколько раз окрикнул незнакомцев. Они не откликнулись, даже не посмотрели на него.

– Погано тут у вас, – вздохнул охотник. – Что будем делать?

– Смотри!

Одна из девушек направилась в нашу сторону. Строй мгновенно окреп, будто к нам шла свора вооруженных крысятников.

Девушка остановилась в пяти шагах. Посмотрела мне в глаза. Приветливый, по-своему живой и добрый взгляд. Протянула руку.

– Прикоснись к нему, и мы узнаем, какого цвета у тебя потроха, – подняв лук, прошипела Эрза.

– Хорошо сказано, – кивнул Гром.

– Тише-тише, – успокаивающе прошептала Миалинта. – Чего она хочет?

– Чего бы ни хотела, не позволяйте ей прикасаться.

Но девушка стояла на месте. Отвела руку. Указала на расположенное за прудом здание – самое больше из тех, что мы видели в Гостевом квартале. Будто приглашала.

– А язык ты съела на завтрак? – без улыбки спросил Гром.

Девушка смотрела только на меня. Опять протянула мне руку. И опять отвела ее в направлении дома.

– Смотри-ка, наш хангол пользуется популярностью в любом гадюшнике. – Охотник, поставив топор на землю, торопливо смазал носовые бурки и с жадностью вдохнул испарения масел.

– Чего она хочет? – спросил Феонил.

– Приглашает, – озвучил я очевидное.

– Ну иди. Разведай, как там у нее, – усмехнулся охотник, – тепло ли, мягко ли в девичьей кроватке.

Девушка отвернулась, будто испугавшись или смутившись слов Громбакха. Уходя от нас, сделала несколько шагов, потом вновь посмотрела на меня и поманила рукой. Так повторилось трижды, прежде чем она дошла до пересечения двух дорожек. Свернув налево, направилась к дому, на который до этого указывала. Еще четыре раза оборачивалась к нам и подзывала мягким движением руки. Наконец поднялась по лестнице на крышу дома, зашла под дождевой колпак и спустилась внутрь.

– Дела… – качнул головой Громбакх. – Вы как хотите, а я скорее откушу себе мизинец, чем пойду с ней в эту нору. Знаем мы таких. Потом ни ног, ни рук не найдешь.

Мы так и стояли на месте, не зная, что делать.

Близился вечер. Нужно было принимать решение. В конце концов сговорились, что нет смысла выходить из города. Здесь хотя бы не донимал гнус.

Заняли одну из заросших сорняком лужаек. Вырыли в ней и подготовили для сна яму. Вместо лапника использовали куски дерна и гибкие ветви сегордиллы. Рядом устроили кострище. Разломали ближайшую изгородь, перенесли ее к яме. Сделали заграждение. Усилили его кусками бортов, вырванных из повозок на Парадной площади. Не удовлетворившись этим, заострили и воткнули в землю десяток жердей. Договорились спать по очереди. Два человека по два часа. Это лучшее, что мы смогли придумать. О том, чтобы заглянуть хоть в один из домов, не было и речи.

– С утра проведем разведку. – Тенуин проверял крепления на выносном механизме наручей. Ногтями постукивал по болтам, прислушивался, с каким звуком они отзовутся. – Нужно заглянуть в соседние кварталы. Зайдем в один из домов. Пробьем стену. Заходить сверху – риск.

– А если все эти девахи ночью полезут к нам обниматься? – Громбакх укладывался в яму.

– По тревоге общий подъем. Но не провоцировать. Не бить, не стрелять, если нет выраженной опасности.

– Согласна. – Эрза кивнула, понимая, что эти слова обращены к ней.

Мне было назначено караулить в третью смену.

Тенуин и Феонил прикрыли нас поставленными на опоры березовыми плахами. Присыпали землей. В щели заложили гнутые ветки сегордиллы. Не лучшая защита. Турцанской мази едва хватило, чтобы каждый смазал щиколотки, шею и запястья цаниобы.

Ночь прошла на удивление спокойно. Ни странные жители города, ни паразиты нас не беспокоили. Никто и не подумал приближаться к нашим укреплениям.

С рассветом на улицах вновь появились женщины в белых дхантах. Шли так же молча, беззвучно.

Я впервые за последние четыре дня выспался – не было ни видений, ни боли в правой кисти. Утром даже разрешил себе заглянуть под перчатку цаниобы. Расстегнул ее, вытянул руку. С сожалением увидел, что кисть изменилась. Понюхав, убедился, что ни омертвения, ни нагноения нет. И все же изменения пугали. Я не мог их объяснить. Верхние фаланги пальцев потемнели, стали почти коричневыми. Отросшие ногти на них теперь выделялись яркими белыми пятнами. Все косточки стали более выпуклыми и тоже потемнели, с той лишь разницей, что в них теперь угадывались оттенки черного. И черная полоса отделяла вросший браслет от всей кисти. А предплечье на четверть пяди от браслета покрылось плотной коркой – внешне это была все так же кожа, но утратившая гибкость и лишенная волос.

Громбакх увидел, как я нюхаю пальцы, и усмехнулся:

– Что, веселая ночь? Иди, что ли, руки помой.

Я не ответил. Мне было не до шуток. С рукой явно что-то происходило. Впрочем, боль окончательно пропала. С ней ушло и онемение. Я владел кистью, как и прежде, мог держать меч. Пока что этого было достаточно.

Завтрак выдался скупым. По несколько глотков воды и по тонкой пластинке солонины. Черпать воду из городских источников Тенуин запретил. С ним никто не спорил.

– Что-то новенькое, – проговорил Феонил.

– Чего там? – Эрза настороженно посмотрела на своего следопыта.

– Там. На доме, куда нас приглашали.

По лестнице кто-то спускался. Никакой дханты. Простой путевой плащ с капюшоном. Под ним – что-то синее. На голове – не то шапочка, не то затыльник от кожаного шлема. И явно не женщина.

Заскрежетало оружие. Мы уже не вставали в круговую оборону, но готовились встретить незнакомца. А он и в самом деле шел к нам.

Неспешно спустился с дома. Прогулялся по одной дорожке, свернул на другую. Затем – на тропку, по которой и приблизился к нам.

– Стой.

– Счастливой жизни и легкой смерти! – приветствовал нас незнакомец.

Старик. Глубокие морщины. Коричневые пятна на висках. Седая щетина. И чем более радушным, чем более теплым было его приветствие, тем больше оно настораживало.

В Лаэрнорском лесу мы встречали пустые одежды убитых фаитов, проросших паразитницей наемников, улыбчивых, но безголосых женщин в белых дхантах. И вот впервые кто-то с нами заговорил. И даже выглядел как обыкновенный человек, будто мы столкнулись не в квартале выродившегося города, а где-нибудь возле Озера Песен в Эйнардлине.

– Я вас заждался. Десять дней прошло. – Незнакомец, помедлив, сделал несколько шагов вперед, протянул в приветствии руки – не так, как это делали большинство вальнорцев, складывая ладони, а выставив их тыльной стороной, будто приготовившись играть на невидимой клавишной барналле.

Я с интересом посмотрел на его кистевые сигвы. Три полых кружка, соединенных единой окружностью, на левой руке. И летящий ворон – на правой.

– Ну что ж, мы нашли тебе собеседника. – Миалинта с улыбкой посмотрела на Громбакха. Сказала это легко, без страха. Ярко-синие радужки. Никогда прежде не видел у нее глаза такого цвета.

– Чего? – нахмурился охотник. – Скажешь, это торговец хмелем? Или поставщик медовухи? Я бы не отказался.

– Лучше. Это нерлит.

– Нерлит… – с удивлением выдохнула Эрза. – Что ты здесь забыл?

Старик опустил руки. Под путевым плащом у него был синий стеганый костюм необычного покроя. Ни пуговиц, ни других застежек. Косые бортики карманов и множество утолщений, из-за которых рубаха напоминала дверь, обитую мягкой чалной. Я догадывался, что в каждом из утолщений – ниобы или что-то другое, призванное оберегать старика от лесных паразитов. Тугой ворот, над которым сгрудились щетинистые складки шеи. Широкий вздернутый нос с большими, заросшими волосом ноздрями. Лицевых сигв не было, но лицо разделял пунктир черной полосы – она начиналась у короткой седой челки, рассекала лоб, нос, губы, с двух сторон огибала подбородок и уходила к шее, где окончательно терялась в щетине. Тяжелые обвислые щеки, раздутые пальцы рук, заметная округлость живота. Ни по возрасту, ни по сложению старик не представлял опасности, и все же никто не опустил оружия.

– Что ты здесь забыл? – повторила Эрза, тщательно разбивая слова, будто опасалась, что незнакомец ее не поймет.

– Здесь не забывают. Здесь обретают, – с неизменной улыбкой ответил старик. – Меня зовут Пилнгар. И я вам рад.

– Не нравится мне этот сморчок. Слишком добрая улыбка, так и хочется съездить по ней кулаком, – проворчал Громбакх.

– Вижу, вы тут неплохо устроились. – Теперь в голосе старика звучала насмешка. – Но, поверьте, в доме лучше.

– Кто вы? – спокойно спросил Тенуин.

– Ваша подруга права, мое зерно лежит в саду ангора нерлитов. Я суэфрит.

– Его зерно… – хмыкнул Гром.

– Суэфрит? – уточнил я.

– Несущий эхо, – пояснила Миа.

Старик кивнул:

– Все так. Я из тех, кто несет эхо последних слов Акмеона.

– Чем дальше, тем веселее, – не успокаивался Гром. – Швыряется зернами, носит эхо. Что дальше? По утрам седлает петухов и скачет по горам?

Пилнгар не обращал внимания на слова охотника.

– Где ваша лошадь? – Тенуин продолжил допрос.

– Я пришел пешком.

– Зачем?

– Чтобы задать вопрос.

– Кому?

– Тому, кто сможет на него ответить.

– Вы здесь по своей воле?

– Воля всех людей лежит на струнах Акмеона. Я не исключение.

– Может, стукнуть его? – пробурчал Гром.

– Всех, кроме зреющего ввысь… – Миалинта, опустив конру, неожиданно шагнула вперед.

– И эта туда же…

– Потому что он и есть струна, – закончил старик.

Долго и внимательно смотрел на Миалинту. И конечно, видел, как ярко-синий цвет радужек сменился жемчужным.

– Значит, все так… То, что обещано, грядет. Оно свершилось в прошлом, чтобы свершиться в будущем и настоящем…

– Потому что все – лишь единое ничто…

– Возросшее из зерна Акмеона…

– …и обращенное в пустоту его одиночества.

– Лишенный движения не знает того, что названо временем…

– И пребудет в ничто, пока мы вершим задуманное.

– И каждому пусть воздастся, – кивнул Пилнгар.

Все, даже Нордис, с удивлением слушали, как Миалинта и старик продолжают и заканчивают фразы друг друга. Я понимал, что это лишь ритуальные символы, призванные показать общее знание. Так Миалинта искала доверия, надеялась на помощь. Все просто и логично. Но что-то в этом обмене слов меня насторожило. Что-то настолько неуловимое, что стоило на нем сосредоточиться, как оно ускользало. Какое-то предчувствие. С Миалинтой я и прежде испытывал эту странную неловкость. В Багульдине, когда убивал ее фаита. И в тумане, когда мы продирались к Подземелью Искарута. И во время того разговора у Аллеи памяти… Столь тонкие, прозрачные фрагменты, что не получалось даже выложить их перед собой, не удавалось и представить, какая из них сложится картина.

– Ты сказал, что заждался нас. Объясни. – Тенуин не изменял себе. Продолжал допрос.

– Все просто, – улыбнулся старик. – Теперь, когда мы в сборе, я пройду испытание.

– Испытание? – насторожилась Эрза.

– Лучше обсудить это в доме. Завтрак на столе.

– Завтрак?

– Да, личины приносят гостям еду и все необходимое.

– Личины?

– Так хозяйка называет девушек в белых дхантах.

– Хозяйка?!

– Азгалика.

– Кто это?

– Столько вопросов! – Пилнгар рассмеялся мягким беззвучным смехом. – И ни одного сущного. А ведь один сущный вопрос мог бы многое решить. – Старик неожиданно посмотрел на меня. Ни улыбки, не смеха в его взгляде. Бездонная пропасть черных зрачков. Чужой пустынный взгляд. Волнение щекоча прошлось по моей спине. – Обещаю, когда вы присоединитесь к завтраку, я отвечу на все ваши вопросы.

Миалинта выжидающе посмотрела на Тенуина. Следопыт отрицательно качнул головой. Миалинта сжала губы и наперекор ему промолвила:

– Мы пойдем с вами.

– Прошу. – Пилнгар, поклонившись, зашагал к дому.

Когда он отошел на достаточное расстояние, Миалинта прошептала:

– Это шанс понять, что тут происходит. И найти припасы.

– Ему нельзя верить, – возразил Теор.

– Он сам сюда пришел. Знал, что его ждет. Значит, и выход знает.

– Может быть…

– Не хочешь объяснить, что это было? – Эрза убрала стрелу в колчан.

– Некоторые знания, если от них не отказываться, помогают в нужный момент. Идем. Не обязательно есть и пить. Хоть послушаем, что он скажет.

Больше никто не спорил.

Старик привел нас к дому. Указал на лестницу и уже поднялся на первую ступень, когда Тенуин неожиданно сказал Нордису:

– Сделай.

Наемник кивнул. Подошел к покатой стене. Обхватил укрепленную стальными кольцами рукоять молота. Поднял его. И обрушил на дом. От грохота, казалось, вздрогнул весь квартал. Однако ни одна из женщин, или, как их называл Пилнгар, личин, не остановилась. Даже не повернула в нашу сторону головы, будто ничего и не слышала. Кирпичная кладка поддалась – молот Нордиса пробил брешь, от которой по беленой поверхности заскользили усики тонких трещин. Еще четыре удара, и брешь расширилась в проход, достаточно просторный, чтобы в него прошел человек.

– Теперь можно погостить.

– У каждого народа свои обычаи, – без улыбки усмехнулся Пилнгар. – Теперь я понимаю, почему гирвиндионцы не ужились в наших Землях.

– Если что-то пойдет не так, – вкрадчиво проговорила Эрза, – вы узнаете и другие, не менее чудесные обычаи этого народа.

Старик ничего не ответил и пошел дальше, на самую крышу дома. Мы последовали за ним.

От крыши, спрятанной под дождевым куполом, внутрь вели широкие витки лестницы. Первый виток опускал на третий, верхний этаж – выводил на круговой, огороженный балюстрадой внутренний балкон. На балконе открывались три двери и спуск на второй этаж – по второму витку лестницы. Наконец, третий виток уводил на самое дно, где располагался обеденный зал: по центру он был открыт и хорошо просматривался из-под дождевого купола, а по сторонам прятался под балконом и комнатами второго этажа. Дыра, пробитая Нордисом, выводила как раз в обеденный зал, и ее положение было нетрудно определить по разлетевшимся осколкам кирпича.

Пилнгар пригласил нас в одну из дверей верхнего, третьего этажа. Осторожно, не выпуская оружие, мы вошли в просторную комнату с непривычно закругленными стенами. В крохотные оконца проникало не так много света, и кругом стояла пыльная, затененная тишь.

Как и обещал старик, нас ждал завтрак. На двух деревянных столах были расставлены обливные миски скупых травяных блюд, корзинки с ржаными лепешками и кувшины с водой.

Эрза, Феонил и Громбакх первым делом осмотрели комнату. Распахивали створки деревянных комодов, приподнимали обитые холстиной козетки и ленники, даже перевернули единственную вазу, не обнаружив под ней ничего, кроме застаревшей грязи.

– Ваши спальни этажом ниже. – Пилнгар сел за стол. – Присоединяйтесь. Разделим пищу, как разделим и судьбу.

Ему никто не ответил. Все растерянно переглядывались. Садиться за стол никто не хотел. Впрочем, еда была самой простой, а это настраивало на хороший лад; богатое застолье вызвало бы куда больше подозрений.

Решили, что для начала позавтракают Феонил и Миалинта. Следующая пара притронется к еде через два часа. И так – до самого обеда. Старика рассмешила подобная очередность, схожая с нашим ночным караулом, однако он ее принял.

Тенуин и Теор заняли дозор на крыше. Мы с Громом и Эрзой обыскали остальной дом. Никаких ловушек, ничего странного. Из вещей нерлита нашелся лишь заплечный мешок с едой, книгами и обычными путевыми припасами. Во всех комнатах прибрано. За ними явно следили. Беспорядок был только на первом этаже из-за проломленной стены.

– Странный зал для гостей, – прошептала Эрза.

– Да уж, – кивнул Громбакх.

Зал действительно вызывал удивление. Ни одного стула, ни одной лавки. Только крупный, по кромке обитый медью кедровый стол. На нем – четыре пустующие плошки. Рядом со столом на высокой раме – четыре одинаковых зеленых костюма со сложными узорами из переплетенных нитей, кантов, кисточек и ленточек. Под ними – четыре пары одинаковых ботинок с кожаными бортами и высокой деревянной подошвой. Четыре кинжала на подставке. Четыре головных убора. Четыре перстня – самых простых, без драгоценных камней, да и выполненные, кажется, из закаленной стали. Все на вид старое, почти ветхое.

К обеду мы благополучно позавтракали. Пока что не было признаков ни отравления, ни дурмана. Пилнгар, как и обещал, ответил на вопросы, только говорил, как правило, витиевато, иносказательно и часто упрекал нас в неумении задать правильный вопрос. Однако мы узнали главное. Такие места, как выродившийся Лаэрнор, нерлиты считали Родниками Эха – верили, что они предвещают Великую смерть, которая обновит для начала Земли Эрхегорда, а затем и весь видимый мир. В Роднике, пройдя испытание, можно задать главный вопрос своей жизни и получить на него вразумительный ответ. Каким именно будет испытание, старик не знал. Кто именно ответит на вопрос, он также не сказал, ограничился пространным утверждением:

– Родник Эха подобен трещине, в которую струится знание Акмеона. И ответ ты получишь от себя самого, потому что он заложен в тебе изначально. Родник лишь поможет его найти и понять.

Ничего более конкретного о природе творившегося здесь безумия мы так и не услышали. О том, связано ли вырождение города с тем, что его окружают стены каахнеров, Пилнгар ответил так же расплывчато:

– В нашем мире все связано.

Когда я пересказывал Громбакху этот разговор, охотник лишь раздраженно сплевывал густую синюшную слюну:

– Он-то ладно. Крыша там не то что течет, ее прорвало до подвала. Но вы-то! Нашли кого слушать! Я тебе сам, хочешь, и не такой конюшни понаговорю. И про зерна, и про даурхатты…

По словам Пилнгара, вывести из Лаэрнора способен лишь тот, кто прошел испытание:

– Ваш вопрос и полученный ответ сами по себе становятся дверью, через которую можно выйти.

Старик утверждал, что иного выхода нет. Узнав от Миалинты, что мы направлялись в Авендилл и попали сюда не по своему желанию, что лес сам поглотил нас, Пилнгар оживился. Заявил, что Авендилл и Лаэрнор связаны единым источником, что местный Родник Эха зародился как раз в Авендилле и что в нашем путешествии не было ничего случайного.

– Быть может, вы отправились на руины только для того, чтобы оказаться здесь.

Чем больше таких ответов я получал, тем крепче во мне зрело раздражение. Хотелось наконец услышать нечто более конкретное, осязаемое – то, что удалось бы разложить перед собой в виде понятных фактов.

– Нет. – Я качнул головой. – Мы направлялись в Авендилл, чтобы найти… найти нашего друга.

– Значит, путь через Лаэрнор для вас – самый близкий. Судьбы всех людей лежат на струнах Акмеона.

– Только мы уже потеряли тут четыре дня.

– Близкий путь не всегда самый короткий.

– Да, но…

– Быть может, лес, поглотив, спас вас от гибели. Вы этого не знаете. Не прояви он свое участие, не укажи путь сюда, к Роднику, вы могли давно лишиться жизни. Все предрешенное случится, не беспокойтесь.

– Вы сказали, что перед человеком, прошедшим испытание, открывается выход из города.

– Так и есть.

– И ваше испытание скоро начнется.

– Да. Хозяйка ждала вас, чтобы начать.

– Ждала нас… Ну хорошо. Когда откроется дверь, вы нас выведете? Это возможно?

Пилнгар ответил не сразу.

Опять этот чужой пустынный взгляд, будто из холодных колодцев его глаз выглянул кто-то иной, довлеющий над сознанием старика и вольный исподволь контролировать его мысли и слова.

– Это возможно.

– И вы нас выведете.

– Да. Но тогда вы не сможете задать свой вопрос. Останетесь без ответа, ради которого сюда пришли.

– Я согласен.

Договоренность с Пилнгаром едва ли придала уверенности нашему отряду. Эрза вовсе считала старика безумным. Так или иначе, пренебрегать даже таким сомнительным шансом на спасение мы не собирались и договорились впредь не грубить старику, не насмехаться над ним и не спускать с него глаз.

Пилнгар пригласил заселиться в подготовленные комнаты второго этажа, но мы предпочли занять соседний дом. Он был значительно меньше, к тому же не отличался чистотой, но там было спокойнее. Бахрома многолетней пыли и заскорузлые простыни никого не смущали.

После краткого обсуждения Тенуин предложил разделиться. Мы с Миалинтой и Феонилом согласились остаток дня наблюдать за Пилнгаром, остальные отправились на разведку, рассчитывая к вечеру бегло осмотреть другие кварталы Лаэрнора – все, кроме Озерного.

Я отчасти соглашался с Эрзой, считавшей Пилнгара безумным, но решил возобновить наш разговор – хотел больше узнать о связи Лаэрнора с Авендиллом, об испытании, к которому готовился старик. Миалинта осталась со мной, пообещав при случае использовать свои познания о вере нерлитов, а Феонил поднялся на крышу – следить за перемещениями личин.

К моему разочарованию, граничащему с раздражением, Пилнгар так и не прояснил ни одного из произнесенных ранее слов, однако принялся с воодушевлением говорить о главах Бирюзовой книги. «Суэфрит. Несущий Эхо». Как пояснила Миа, именно этим старик занимался – ходил по городам, селам Земель Эрхегорда и, возможно, других Земель, чтобы рассказывать о сотворении мира. Поначалу я слушал лишь в надежде уловить какой-нибудь намек на то, что случилось здесь, в Лаэрноре, но затем увлекся самим повествованием о странствиях Всевещного, в наших краях названного Гунк’лаиром, а в Западном Вальноре – Акмеоном.

– Никто не знает, каким было начало. Акмеон жил в неведомом нам мире. Тогда не было ни движения, ни пространства, так что описать его привычными словами невозможно. Что бы сказал чергорский крот о солнце, если у него нет глаз, чтобы увидеть солнечный свет?

Постигнув большую мудрость, Акмеон отправился странствовать – вышел из дома, которым для него была смерть Отца.

– Как чья-то смерть может быть домом? – удивился я.

– Акмеон – зерно, возросшее на теле Отца.

– Понятно. – Я кивнул, хоть на самом деле не понял такое объяснение.

Бог-странник. Бог-мытарь. Его окружала пустота. И пустота была Акмеон. Он решил отмерить путь и тогда создал пространство. Это была мелкая пыль, покрывшая пустоту, где каждая песчинка сама по себе была бесконечностью. Акмеон оставлял следы на пыли пространства, но этого было мало. Тогда он создал движение.

– Движение? – опять вмешался я. – Он ведь уже двигался.

– Он пребывал в себе. И это было его странствие. А созданное им движение – то, что мы привыкли называть временем, которого в действительности нет.

– Времени нет. Но есть часы…

– Часы отмеряют движение материи, не более того. Изменение этой материи: ее рождение, преобразования и смерть. Непрерывная цепочка причины и следствия, повторяющиеся циклы движения, которые мы назвали временем.

– Понятно. – Я опять ничего не понял, но решил в дальнейшем не прерывать суэфрита.

– Но и движение материи не могло удовлетворить Акмеона. Он знал, что странствие – лишь созерцание самого себя. И хотел большего. Ограничил пространство, собрав из пыли бесчисленное скопление вселенных. А движение ограничил переменами – вселенные гибли и рождались. Акмеон сам стал вселенной, но не добился желаемого. Он знал, что летит в пустоте, ведь сам был пустотой. Помнил о своей мудрости и был одинок.

Тогда Акмеон разнообразил вселенные звездами и планетами. Украсил их, позволил им отличаться друг от друга – понял, что именно в этих отличиях заключалось то, что он искал. Наблюдая за разнообразием вселенных, Акмеон наконец ощутил поток странствия, но ненадолго. Вселенных и планет было бесконечно много, и он не мог отрешиться от того, что их породила его пустота.

Тогда Акмеон придумал искать разнообразие в малом. Выбрав одну из планет, создал на ней жизнь. Это были живые скалы, сгустки пара, огненные реки. Акмеон наблюдал за ними. Вновь почувствовал поток странствия. Но ему наскучили живые существа, ведь они жили только под его взглядом. Стоило отвернуться, жизнь исчезала.

Все напоминало Акмеону о неисчерпаемости пустоты, о собственном одиночестве. Прежде спокойное странствие в себе стало тревожным. Но Акмеон не торопился разрушать созданное. Вместо этого сотворил новую жизнь и наделил ее свободой.

Сложил из пыли великаноподобных существ с ногами – чтобы ходить, с глазами – чтобы видеть, куда идти. Они беспорядочно и безостановочно ходили по планете. Акмеону было приятно наблюдать за ними. Однако он понимал, что ими движут созданные им законы пространства и материи, а значит, в сущности, он сам. К тому же бесконечное хождение великанов вновь напомнило ему о пустоте.

Акмеон бросил эту планету, взялся за другую. Немало планет и вселенных сохранили следы его опытов, но все было не то, пока он не придумал стать одним из созданных существ. На очередной планете слепил из пыли небольших животных. Наделил их множеством ног и глаз, дал им обоняние, разнообразил пейзажи вокруг, затем воплотился в виде такого животного. Вместе со всеми бродил по сыпучим горам, пересекал лавовые реки, переплывал соляные океаны. Бесконечное путешествие по планете.

И всякий раз он усложнял поведение животных, а значит, и свое. Научил их слышать звуки, сражаться, строить гнезда. Все это было хорошо, но Акмеон ни на мгновение не забывал об одиночестве, о пустоте, из которой создал и этот мир, и этих животных. Нужно было опять искать что-то другое.

Наконец он придумал сознание и создал первых разумных животных.

Сознание должно было разнообразить их поведение. Теперь они стремились обследовать каждую деталь своего дома, обследовать самих себя. Это было увлекательно. Акмеон чувствовал, что избрал верный путь. Но какой бы богатой ни была планета, ее изучение исчерпывало себя и переходило в пустоту однообразия. Познав окружающий мир, эти существа узнавали об одиночестве своего создателя.

Акмеон создал еще множество планет на своем пути. Заставил животных чувствовать, общаться, придумал мораль и впервые оживил противоположности – два племени, одно из которых стремилось созидать, другое – разрушать. Это был мир выраженных идей: без предыстории, без судеб, сотканных струнами. Чистое зло, созданное страдать. И чистое добро, созданное быть счастливым.

Подобных опытов у Акмеона было много. Слишком много, чтобы кому-то из людей учесть их и пересказать. Самые яркие из них собраны в Бирюзовой книге, прочтите, если у вас будет возможность. Я лишь расскажу о том, как был создан лучший из миров – наш мир.

Мир нашей планеты совершенен и лишен пространственных преград. В отличие от других планет, уходя вглубь себя, наша планета завивается бесконечной спиралью. Ничего подобного Акмеон не создавал прежде. Он заставил погоду быть изменчивой, пустил бесконечным хороводом дожди, снега и ветра. Наполнил мир всевозможными тварями – столь крохотными, что не разглядеть в увеличительное стекло, и громадными, больше похожими на скалы. Позволил им совершенствоваться, подстраиваться под изменяющийся мир. Наделил их всеми придуманными ранее чувствами: от осязания до озарений. Чтобы усложнить их поведение и придать им вечный стимул приспосабливаться, заставил есть, пить, приносить потомство. Подумав, что этого может быть недостаточно, заставил их дышать. Без еды, воздуха и воды существа страдали – Акмеон научил их чувствовать боль. Затем подчинил движению материи, ограничил смертью и перерождением.

После этого создал секольтхинов, наделенных разумом, знанием, чувствами, высшей силой жизни: людей, человекоподобных существ и существ, ничем человека не напоминающих. Простых ограничений жажды и голода тут было недостаточно. Акмеон знал, что разум однажды обойдет эти преграды. Пресытившись, утишив боли, секольтхины остановятся, а лишившись движения, напомнят своему создателю о его одиночестве. И Акмеон наполнил сердца людей и других секольтхинов страстями, а главное – жаждой искать необретенное: смысл жизни, происхождение Вселенной, назначение сущего. Это была хорошая уловка. Что бы ни случилось, эту жажду никогда не утолить. Ведь она взывает к пустоте, а ее невозможно познать, она бесконечно шире любого знания. Как собака, вцепившаяся в хвост, не может догнать себя, человек не остановится, отчаянно стремясь постичь пустоту, из которой соткан.

Наконец Акмеон воплотил последнюю задумку. Заложил в каждого из секольтхинов зерно своей сущности – все для того, чтобы самому через это зерно воплотиться в секольтхине и лишиться памяти о своей божественности. Акмеон надеялся, что водоворот созданной им жизни отвлечет от одиночества. Теперь он мерил жизнь тем, что мы назвали часами, и простой век казался ему долгим.

Акмеон знал, что никакое разнообразие, никакие тревоги не отвлекут от пустоты внутри, но и тут сумел себя обмануть – едва он в земном воплощении, любимым из которых стало человеческое, начинал вспоминать собственную божественность, едва замечал частички пустоты, из которой сложен мир, как тут же засыпал естественной смертью. Его сознание переносилось в тело новорожденного, и земное странствие возобновлялось сызнова. И лучшим периодом для Акмеона всегда было детство – время, когда одиночество пустоты ничем себя не проявляет. Умирать ему тоже нравилось именно ребенком, не прожив и десяти лет. Быть может, когда все закончится, он создаст новый мир – мир вечного детства.

С тех пор Акмеон живет среди нас. Сменилось множество эпох, планета стала иной, секольтхины и звери стали другими… При желании вы еще многое услышите или прочтете об этих эпохах. Я же закончу свой рассказ, упомянув детей Акмеона.

В земном теле Акмеон не проявляет божественности. Он может быть бедняком и полководцем, жестоким тираном и заботливой матерью. У него рождаются простые дети, но их зерно наполняется его влагой, а с ней приходит слабая частичка его могущества и всезнания. Эта частичка может никогда не пробудиться. Человек так и не узнает, не почувствует, что он – акмеонит, прямой потомок воплощенного Акмеона. Лишь немногим даровано проявить в себе божественное.

И сказано, что в миг, когда Акмеон окончательно вспомнит о своем всевластии, вечности, одиночестве, когда пробудится от забвения, убьет себя, а родившись младенцем, не забудется опять, потому что перерождение более не будет властно его усыпить, и устами младенца возвестит божественные истины, и ребенка ничем, кроме тела, напоминать не будет, и проявит власть божественную, то придет последний цикл нашего мира. Поднимется земной Акмеон до высот власти, поработит, еще юный, все живое и обречет на страшную смерть. И едва умолкнет живое и разумное, лишит себя тела и вознесется, как очнувшийся поднимается с ложа. Акмеон оставит наш мир и продолжит странствие в пустоте своего одиночества. – Пилнгар затих. Несколько минут мы сидели в тишине.

Я вздохнул. Посмотрел на Миалинту. Ярко-синие радужки. Хотел задать еще несколько вопросов, надеясь от Акмеона перейти к Предшественникам, к лигурам, наконец, к даурхаттам и к тому, что творится в Лаэрноре, но Феонил с крыши предупредил о возвращении нашего отряда. Пришлось подозвать следопыта, чтобы он временно сменил нас у старика. Пилнгар улыбнулся. Понимал, что мы не хотим оставлять его наедине.

Спустившись из дома, мы с Миалинтой встретили отряд. Узнали, что вылазка прошла без происшествий. Лаэрнор по-прежнему не выказывал никаких угроз. Другие кварталы оказались такими же пустыми. Ни единой приметы некогда пропавших тут людей. Только личины в белоснежных дхантах. Они ходили по всему городу – так же безучастно, размеренно, не обращая внимания на чужаков, и повсюду выполняли простейшую работу: убирали дорожки, чистили стены домов, вытирали пыль. Громбакх видел двух женщин, подновлявших штукатурку. По словам Теора, была среди них и девушка, занятая исключительно тем, что покрывала рисунками листы тонкого пергамента.

– Рисовала углем.

– Что рисовала? – поинтересовался я.

– Не знаю. Я не подходил. Спросите нашего следопыта. Он был достаточно любопытен. Даже заглянул в ящик с ее рисунками.

Все личины приходили и уходили через цветущие аллеи, служившие тоннелем в Озерный квартал. Сам квартал не удавалось разглядеть – его хорошо скрывали загородки каменных туй.

Ни припасов, ни снаряжения не обнаружили. Но тут требовался более тщательный осмотр домов, которым мы планировали заняться на следующий день.

За два часа до заката личины принесли ужин. Все те же травяные блюда, ржаные лепешки и кувшины с водой.

– Негусто, – проворчал Громбакх.

Личины безропотно приняли наше заселение в другой дом. Расставив еду, принялись за уборку. Неспешно сметали пыль, мыли полы, снимали с кроватей белье, должно быть, намереваясь потом заменить его стираным.

Стоявший в дозоре Теор позвал нас на крышу, и мы увидели, что другие личины вычищают пролом в доме Пилнгара – собирают обломки кирпичей, хлопья штукатурки, выметают мелкий сор.

Ужинали, как и прежде, парами, только в этот раз установили промежуток в час. Лепешки спрятали в заплечные мешки. Решили по возможности делать запасы.

Договорились с утра разбиться на два отряда: один отправится обыскивать Торговый квартал, второй займется укреплением дома, вокруг которого следовало, использовав все знания и навыки Нордиса, возвести защитные рубежи.

Главным было найти в городе запасы турцанской мази, льольтного масла или чего-то, что могло их заменить. Отсутствие провизии легко было восполнить охотой в пути.

Испытание и освобождение, обещанные Пилнгаром, мы всерьез не рассматривали. Эрза вовсе предположила, что он тут живет не десять дней, а значительно дольше. И еще столько же проживет, каждый день толкуя об Акмеоне, о Родниках Эха и прочей шелухе.

Обсудить возведение баррикад мы не успели. Теор вновь позвал нас на крышу. Мы только вышли из комнаты, когда услышали голос Пилнгара. Он что-то кричал с улицы. И явно был взбудоражен.

Все поднялись на крышу – из-за толчеи Теору, Нордису и Громбакху пришлось переступить на ступени внешней лестницы, – и я увидел, что старик стоит между наших домов. Воздев руки, смотрел на небо.

– Началось! – кричал он. – Началось!

– Чего там? – буркнул охотник. – Чего там началось? Новый припадок? Или очистительный понос?

– Смотри, – прошептала Миалинта. – Небо.

Над нами зрела вечерняя заря. Солнце склонилось за верхушки деревьев и осветило тонкие полосы облаков предзакатным сиянием.

– М-да, – нахмурилась Эрза. – Этого не хватало…

Закат был зеленым. В нем угадывались оттенки красного, желтого, но в остальном небо покрылось густым маревом лапидного изумруда. Будто над нами раскрылось глубинное море. И с каждой минутой марево темнело. В нем проявлялись серебристые вкрапления, проскальзывали розовые полосы, и вот уже лапидный изумруд преобразился… «Агатовая яшма», – с содроганием подумал я, вспомнив историю даурхатта возле Дангорских копей в Южных Землях.

– Я услышал Эхо! – торжественно заявил Пилнгар и, опустив руки, посмотрел в нашу сторону. – Ночью состоится испытание.

– Ночью? – насторожилась Эрза. – Где?

– В моем доме. Все готово. Они ждали только вас.

Феонил и Теор одновременно спросили:

– Кто?

– Почему?

– Этого я не знаю. Не мне толковать ваши струны, не мне знать, почему они переплелись с Родником.

– Пошло-поехало… – протянул Громбакх. – Струны, клавиши, педали… – Охотник, как и все, был напуган происходящим.

– Ночью откроется выход из города? – спросил Тенуин.

– Ночью состоится испытание, – ответил Пилнгар и зашагал к своему дому.

Личины вычистили пробоину в стене, но старик в нее не заходил – упрямо шел по внешней лестнице.

– Час на сборы, – сказал Тенуин. – Готовьтесь. Если все так, нужно будет…

– Полным ходом драпать из этого гадюшника! – закончил за него Громбакх.

– Но ведь мы не нашли ни турцанку, ни… – начал было Феонил.

– Обойдемся без мази, – быстро ответил следопыт. – Главное, выбраться. В дороге будем обтираться листьями айвы.

– Согласна, – кивнула Эрза.

Вечернее зарево между тем догорало. Теряло зелень и непривычные вкрапления. Медленно выцветало румянцем обычного заката.

Еще несколько дней назад ночная прогулка по Лаэрнорскому лесу нам бы показалась самоубийством, но сейчас пришлось молча на нее согласиться. Никто не знал, о каком выходе из города говорил Пилнгар. Эрза только предположила, что на какое-то время дорога перестанет возвращать нас к Лаэрнору, и мы сможем прорваться через нее до развилки, а оттуда уже – до заброшенного постоялого двора, в котором останавливались в начале пути. Это означало, что мы обязаны рискнуть, пройтись маршевой заброской, без привалов и ночевок. Надеяться, что в пути не повстречаются ни маргулы, ни паразиты, ни какие-нибудь мокрецы. Встреча с крысятниками на развилке Старой дороги сейчас представлялась чуть ли не развлечением, за которое не стыдно отдать последние монеты. Сражаться за свою жизнь в открытом бою легче, чем трястись в неизвестности и отсиживаться в тюрьме, лишенной надзирателей и решеток. В тюрьме, которую не почуешь и не коснешься.

Проверили цаниобы, оружие, перетрясли заплечные мешки, выкладывая все ненужное. Затянули ремни, подтянули шнуровку. Не прошло и часа, а мы уже были готовы броситься к Парадной площади. Договорились, что первое время будем, подобно пешим карательным отрядам магульдинцев, перемежать быстрый шаг и гвардейский бег.

За полчаса до полуночи перешли в дом Пилнгара. К счастью, поднявшаяся в небо Малая луна сполна освещала мощеные дорожки. Передвигаться по кварталу в полной темноте было бы страшно.

Старик встретил нас на нижнем этаже, возле обитого медью кедрового стола. Сказал, что испытание пройдет здесь, просил ничего не трогать и, уж конечно, не вмешиваться.

На всех трех этажах горели фитили в каменных чашах балюстрад. В них поблескивало темно-желтое масло. Дом дрожал неверными тенями. Пахло жженой шерстью и паленым жиром.

Стоявший в карауле Феонил заметил странное движение возле аллей, выводящих из Озерного квартала. Там в трех местах обозначились желтые огоньки. Минутой позже стало ясно, что это факелы. Одна за другой из-за каменных туй появлялись личины – три огненные змеи, вползавшие в Гостевой квартал. Они шли с равными промежутками в семь – десять шагов. Беззвучный марш, окрашенный в грязно-желтые цвета.

Мы в последний момент успели шепотом обсудить возможное отступление. Договорились, что Нордис и Теор будут ждать снаружи, у пролома. Остальные затаятся в доме, чтобы внимательно следить за происходящим. Пилнгар, не обращая на нас внимания, стоял возле стола. Чуть покачивался и слепо смотрел на выставленные перед ним четыре плошки.

– Как вам помочь? – спросил я, надеясь, что в наших силах исподволь повлиять на исход испытания.

Так и не дождавшись ответа, я взбежал по лестнице к Феонилу. Увидел, что освещенная факелами процессия уже одолела полквартала. Три змеи теперь, не сбиваясь с шага, сливались в одну – единую, которая все так же неторопливо приближалась к дому Пилнгара. В самой середине шли две фигуры без факелов. При неверном свете казалось, что даже дханты у них другого цвета.

– Много их, – промолвил Феонил.

– Много, – кивнул я.

– Не хотелось бы пробиваться через эти ряды.

– Боишься?

– Да. И это хуже всего.

– Что?

– Ведь там одни женщины. Есть даже девочки. Совсем юные, еще не доросшие до Посвящения.

– Обидно, что страх вселяют безоружные женщины, а не свора вооруженных крысятников?

Нет. Я не об этом. Мы… Если нужно будет… придется ведь их убивать. А мне это никогда не нравилось… То есть я сам не убивал, вы не поймите… – Феонил явно растерялся. – У нас там, в лагере, ведь и женщины были, а… – Следопыт одернул себя.

– О чем ты?

– Нет, простите. Я просто волнуюсь.

Не было времени разбираться и задавать другие вопросы. Огненная змея приблизилась к дому и теперь стала обвивать его тесным кольцом. Две фигуры из середины, действительно облаченные не в белую, а в зеленую ткань, отделились от процессии. Шаг за шагом, неспешно начали подниматься к нам по лестнице.

Когда до них оставалось не больше сажени, я разглядел, что это две женщины. Молодая – вся тонкая, будто высушенная, с бледным лицом, короткими волосами, через которые просвечивала бледная кожа головы, с повязкой на глазах. И старая – кряжистая, чуть прихрамывающая, с длинными седыми волосами, лежащими на плечах и отчасти скрывающими ее лицевые сигвы. Знатный род. Я вздрогнул. Подумал, что это мог быть один из знатных черноитов, ставший пленником Лаэрнского озера. Наверняка она и была хозяйкой, о которой упоминал Пилнгар. Азгалика.

– Уходим. – Феонил потянул меня за собой.

Мы сбежали вниз, на первый этаж. Отошли к стене. Остальные уже стояли по местам – подальше от стола, под окошками. Неровный круг.

– Что там? – прошептала Эрза.

В пролом заглянул Теор:

– Ходят с факелами вокруг дома.

– Чудесно. – Громбакх перекрутил в руках топор.

– Закрываемся, – скомандовал Тенуин.

Все спешно натянули капюшоны цаниоб. Опустили защитную сетку. Проверили крепления. Последние приготовления были завершены. Оставалось дождаться испытания.

Старуха и сопровождавшая ее девушка еще не спустились, когда Пилнгар стал раздеваться. Небрежно сбросил на пол путевой плащ. Сзади отстегнул тугой ворот. Потянул через себя синюю рубаху. Взъерошив седые волосы, снял ее. Затем стянул серую поддевку. Ослабил шнуровку на путевых баерках.

– А я говорил, все эти зерна до добра не доведут, – хохотнул Громбакх.

– Тихо! – процедила Эрза.

Вслед остальным вещам отправились льняные штаны и белье. Старик встал перед нами полностью обнаженным. На желтой, покрытой складками и пятнами, будто старый пергамент, коже открылись сигвы. Я увидел, что сигвы покрывают и его шею, и его спину.

– Вот тебе и суэфрит. – Охотник тоже был удивлен.

Большой вздернутый нос Пилнгара настойчиво втягивал воздух. Старик приветственно поднял руки, выставив кистевые сигвы. Подержав их так, перевернул ладонями вверх и, приблизив к голове, провел по лицу, будто омывал его невидимой водой.

Сопровождавшая Азгалику девушка, несмотря на повязку на глазах, ни разу не оступилась, шла ровно и уверенно.

Увидев, как они вышли с лестницы и направились к столу в центре зала, Эрза чуть оттянула тетиву.

– Зачем ты пришел? – спросила девушка.

Я был уверен, что первой заговорит старуха, но она даже не пошевелила губами. Смотрела на обнаженного Пилнгара, молчала.

– Спросить о сущности Эха, – спокойно ответил старик, отчего-то смотря не на девушку, а на Азгалику.

– Что ты сделаешь с этим знанием?

Мягкий, но неестественный, будто натужный голос. Без эмоций, без выразительности. Даже вопрос звучал без интонации, как утверждение.

– Я приму его.

– Сколько дней ты сюда шел?

– Я шел сюда с тех пор, как осветилась моя струна. С тех пор, как был создан наш мир. И мой путь отмерен не днями, а шагами.

– Где ты был, когда погасла Старая луна?

– Я был Акмеон.

– Где ты будешь, когда погаснет Большая луна?

– Я буду Акмеон.

– Где мы все будем, когда погаснет Малая луна?

– Мы вспомним свое одиночество.

Пилнгар опять вытянул руки. Повторил омовение. И шагнул вперед, к столу.

Я, затаившись, слушал обмен обрядовыми фразами. Не пытался разгадать их значения, но внимательно следил за всем, что делает старик. А он по-прежнему обращался к старухе. На девушку даже не смотрел. Да и Азгалика вела себя так, будто вопросы задавала именно она.

Из пролома к нам заглядывал Теор. Сжимал в руках снятый с ремня хлястник. Судя по отблескам, падавшим в зал с улицы, личины не остановились – кружили вокруг дома неизменным строем.

Азгалика подошла к столу. Достала из складок дханты плоский мех, горлышко которого было туго перевязано кожаным шнуром. Только сейчас я заметил у старухи две кистевые сигвы: на правой кисти – рассеченная клинком Большая луна, на левой – три полых кружка, лежащих на сетке мелких ячеек.

– Гуар адир адор. Аваа Гуир дор, – неспешно говорила девушка, пока Азгалика раскручивала шнур на мехе. – Ногро’мо ату-ила. Унди’и дор а. Аиаватур ор на Таир, ан таиакарат. Аваа Гуир дор.

Не удержавшись, я шагнул к Миалинте. Шепотом спросил:

– Ты знаешь этот язык?

– Я… не знаю. – Мне показалось, что в голосе Миалинты скользнуло раздражение. – Думаю, это ноагрил. Запрещенный язык. Старый язык, который не стоит вспоминать. И который не стоит слушать.

– Кажется, я уже слышал эти слова.

– Нет.

– Что?

– Ты не мог их слышать.

– Но там…

– Тише. Смотри.

Азгалика разлила содержимое меха по четырем плошкам. Едва она отошла от стола, девушка замолчала. Потом, помедлив, произнесла одновременно с тем, как старуха подняла руку:

– Твоя первая чаша.

– Была моей последней чашей, – отозвался Пилнгар и занес ладони над первой плошкой.

Замер.

Беззвучно шевелил губами, чуть покачивался. Перевел ладони ко второй плошке. Опять замер. Так повторилось четыре раза, прежде чем Пилнгар торжественно, с дрожью промолвил:

– Я и есть вода. Первая и последняя.

Поднял плошку и в несколько глотков осушил ее.

– Твое первое одеяние, – тут же произнесла девушка – одновременно с тем, как Азгалика указала на деревянную раму с костюмами.

– Было моим последним одеянием. – Казалось, что Пилнгара трясет.

На дрожащих ногах он приблизился к раме. Поочередно поднес ладони к каждому из костюмов. Стоял перед ними чуть дольше, чем у стола. Наконец выдавил:

– Я и есть ткань. Первая и последняя.

Снял костюм с креплений. Неверными руками стал натягивать его на себя, путаясь в подкладке, полах, завязках, во множестве нитей и веревочек.

Азгалика едва приметно улыбнулась, а девушка уже произнесла:

– Твоя первая обувь.

Старик не успевал. Явно вспотел. Его била дрожь.

Костюм никак не поддавался. Кое-как нацепил его, перекрутил пояс и заторопился к расставленным на полу четырем парам одинаковых ботинок на высокой деревянной подошве.

Выбор повторился. Дальше перешел на кинжалы, головной убор, перстень. И с каждым разом Пилнгар действовал все менее уверенно. Успевал только выговаривать:

– Я и есть движение. Первое и последнее.

– Я и есть кровь. Первая и последняя.

– Я и есть мысль. Первая и последняя.

– Я и есть знание. Первое и последнее.

Голос изменял старику, срывался. Последнюю фразу Пилнгар произнес лишь с третьей попытки. Его знобило. Осунувшееся восковое лицо покрывала пленка пота, на которой тихими бликами играл свет.

Неожиданный гул заставил меня вздрогнуть. Я не сразу понял, что именно происходит. А это десятки личин, собравшихся снаружи, остановились и единым звуком затянули глубинный горловой звук – будто его издавали не женщины, а басовые трубы-архнаиды, возвещавшие упокоение в священной земле.

Пилнгар, едва стоявший на высоких подошвах, нелепый в своем одеянии, выпрямился. Поднял левую руку. Распрямил ладонь. Пошатнулся, но удержал равновесие. Поднес клинок к ладони.

– Каждому пусть воздастся, – прохрипел он неожиданно севшим голосом и рассек кожу.

Но крови не было.

Ни одной капли.

Пилнгара передернуло так, что тканая, перехваченная ремешками шляпа сползла ему на лицо, а затем, ударившись о руки, упала в ноги, на каменный пол.

Старик вновь полоснул себя кинжалом – на сей раз вложив всю силу. Я отчетливо видел, как сталь глубоко вошла в его ладонь.

Но крови не было.

Старик сжал кулак.

Ни единой капли.

– Ты обрел то, что искал, – спокойно произнесла девушка с повязкой на глазах. И развернулась к лестнице.

Азгалика беззвучно усмехнулась. Убрала мех под дханту. Сделала шаг от стола и вдруг повернула голову ко мне и Миалинте. Вначале посмотрела на Мию. Затем на меня. Холодная пропасть черных зрачков. Бездонные колодцы чего-то чужого, лишенного жизни. Не выдержав взгляда, я закрыл глаза. И почувствовал, как Миалинта стиснула мою ладонь – отчаянно, до боли.

Мы так и стояли, а старуха и девушка, сопровождавшая ее, поднимались по лестнице.

Испытание окончилось.

Когда я открыл глаза, Пилнгар стоял на коленях. Покачивался. Что-то бормотал. Вытянул руки. Опустил их на пол и, скользя по шершавому камню, простерся. Замер.

Из пролома выглянул Теор:

– Они уходят.

Эрза отослала Феонила наверх занять караул.

Громбакх о чем-то тихо переговаривался с Тенуином.

– Что теперь? – спросил я Миалинту.

Она по-прежнему сжимала мою руку.

– Не знаю.

Прошло не меньше получаса, прежде чем мы рискнули подойти к Пилнгару. Не хотели прерывать его молитв.

– Он молчит, – с сомнением проговорил охотник. – Эй, ты там живой? – нехотя ткнул его пальцем в плечо. – Ну как, выход открыт?

Старик не ответил.

– Он… – с замиранием прошептала Эрза.

– Эй! – громче позвал охотник и еще сильнее ткнул старика. Затем дернул за плечо. Потянул было за руку, но, вскрикнув, отскочил.

Рука Пилнгара легла как-то неестественно, будто изогнувшись дугой.

– Вот мерзость…

Громбакх выставил топор. Подсунул его под старика.

– Ты чего?! – Эрза хотела его остановить.

Одним рывком охотник перевернул старика, и теперь уж мы все отшатнулись.

Лицо Пилнгара покрывали глубокие черные язвы. Под струпьями щек виднелись желтые зубы и черный разбухший язык. Шея раздулась. Глаза затекли бурой слизью.

Старик был мертв.