И сказано им, что все составное распадется. И тело человеческое, и все созданное им обратится в пыль и рассеется по миру, но лишь зерно Акмеона, вложенное в человека, пребудет неизменным.

И сказано им, что из черноита зерно Акмеона изъято до смерти, а тело его и дух пребывают в разложении. Каждый их вдох – предвестник Черной смерти.

И сказано им, что в черноте открывается холодная бездна, а вместо зерна у них – метка пустоты, утягивающая всякого, кто в нее заглянет.

И нет спасения ни тем, кто прячется, ни тем, кто бежит. Та к заканчивается то, что было начато. И протянуты струны, по которым суждено пройти, но от того не меньше воли потребуется, чтобы совершить каждый новый шаг.

Делина костровидная. Иначе – краснушка. Охотники ее не любят. По возможности вытаптывают. Сбивают сочный бутон, хватают тонкий, покрытый крохотными иголочками стебель и выдергивают корень. Неудивительно. Краснушка погубила немало людей. Кто-то называет ее цвет символичным, говорит, что магульдинцы ничем не лучше этого мерзкого растения. «Вырезают мирных селян. Грабят торговые караваны. И отсиживают зады в запаршивевшей крепости, куда даже блохи брезгуют заглянуть».

Делина костровидная растет на болотах и возле них. Облепляет трухлявое дерево, как магульдинцы облепили забытую славу истинного красного легиона. Ночью бутоны краснушки светятся. Если она стоит одна, в этом нет особой беды. Вот как сейчас – одиночный цветок. По-своему красивый. Но здесь и не болото. Серая, осклизлая земля в преддверии трясин, но не более того. На болотах краснушка собирается в крупные соцветия. По десять, двадцать, иногда тридцать цветков в одном месте. И ночью такое соцветие нестерпимо похоже на костер. Отчаявшийся путник верит в свое спасение, идет к нему, ожидая услышать потрескивание поленьев, услышать сочный аромат поджаренного мяса. Но вместо этого находит холодную чавкающую смерть. А хуже всего то, что начинаешь сомневаться даже в настоящем костре. Видишь его и не знаешь, идешь ли к лагерю, от которого отбился, или устремляешься к сплавине, готовой поглотить тебя без остатка. А крикнуть не решишься. Ночью в лесах не кричат. Уж тем более в таких, как Лаэрнорский лес. Впрочем, до темноты у нас еще оставался один час. Не больше.

Я неотрывно смотрел на краснушку. Затем перевел взгляд на взбугренную землю. «Силища… Легким движением взрыть почву до самой глины!» Краснушке повезло. Но ненадолго. Очередь дойдет и до нее. Громбакх так просто ее не оставит.

Поломанные ветви. Оборванные растения. Перевернутые камни, с которых суетливо сбегали гниловёртки. И черные ленточки поносниц. Так их назвал охотник. Сказал, если такая заберется к тебе в одежду, непременно полезет туда, где у тебя смраднее всего.

– И куда же это? – тогда усмехнулась Эрза.

– Ну, у кого как. А вообще, где напержено, туда и лезет.

– Очень интересно, – сухо отозвалась Миалинта.

– Прихватит так, что на месте подпрыгнешь. Проскользнет, значит…

– Давай не сейчас! – Миалинте явно не нравилась эта тема.

– А что, подруга, – веселилась Эрза, – он правду говорит. Тут надо быть внимательнее.

– Так вот, проскользнет, значит, куда надо. И там засядет. А тебя, если не лечить, еще неделю будет поносить – так, что все внутренности задом повылазят.

Поносница. Или гузница. Я уже видел пять штук. Ну, ко мне они сейчас не лезли. Тут у них лежал обед повкуснее. Уже очередь выстроилась. Уже началась свара. «В Добрую Гунду. А я еще полежу. Главное, не двигаться. Не издавать звуки. Она рядом. Я слышу ее мягкую поступь. Слышу, как у нее журчит в желудке. Или мне это все кажется…»

В пяти шагах от меня лежал Густ. Непривычно было видеть его без зубача. И без головы. Тело нетронутое. Цаниоба грязная, но не порвалась. Хоть и потеряла значение. В рукавах и брючинах Густа все активно шевелилось. Быстро. Минут десять прошло, не больше. А они уже до отказа заполнили его тело.

Больше всего движения было в груди. Самая толчея. Самый пир. Грудь лишь отчасти прикрывала борода – то, что от нее осталось. Выше плеч сохранились рваные лоскуты шеи и клочки волос. Теперь при всем желании никто не смог бы снять с Густа тахом – родовую сигву, ее просто не было. Из почерневшей каши коротким пряслом торчал кончик хребта. По нему, как по торной тропе, ползли черные, синие, красные спинки. В крапинку, в полоску. Длинные, плоские, больше похожие на бусины и с длинными, длиннее тела, усами. Мясоеды, стригачи, ульницы, синеножки, кожницы, больпты, оскальные черви… Кто-то спешил на праздничный обед, кто-то торопился отложить яйца или свернуться в кокон. От разодранной шеи Густа растеклась лужа густой, уже не впитывавшейся в землю крови. Там тоже был пир. В основном черви и слизняки. Но были и другие, с роговыми и хитиновыми панцирями. С серебристыми чешуйками и похожими на жгутики ножками.

– Ты прав, хангол. Он мне нравился.

– Тише.

– Она знает, где я. Можно не прятаться.

– Лучше помолчи.

– Нет. Лучше говорить. А то подумает, что я умираю.

– Я подойду?

– А вот этого не надо. Пока сиди.

Я сдавил в руках бочонок турцанской мази. Ни лошадей, ни минутанов у нас больше не было. Мазь требовалась охотнику. Он полусидел, облокотившись о дерево, напротив меня, шагах в десяти за телом Густа. То и дело подсовывал под защитную сетку ладонь, сплевывал на нее пену клюта. Замазывал им рваную рану на плече. Чуть выше локтя. Повезло. Могло быть хуже. Но рана сочилась. Рядом уже вилась трупная мошка. Она быстро распознавала кровь. И ее тут было много.

– Хороший малый, – продолжал охотник. – Веселый. Мы бы сошлись. Только глуповатый. С мозгами такую бороду не отпускают… Сам виноват. Я же говорил, последняя – самая слабая, но самая верная. Если б не петушился, сидел бы сейчас с нами, ворчал бы в свою вонючую мочалку и был бы счастлив. А так – мертв.

– Почему она его не забрала?

– Считает, что он мой. Я же говорю, самая слабая. И самая верная. Думает, мне надо подкрепиться.

– Заботливая.

– А то.

Я старался не смотреть на тело Густа, но взгляд сам невольно притягивался к нему.

– Сколько осталось? – спросил я.

– Час. Не больше.

– Не успеем.

– Не успеем, – согласился охотник. – Я ведь сразу сказал.

– У нас было четыре часа.

– Да хоть четыре дня.

– Значит, Тен ошибся?

– Нет. Когда не осталось верных решений, нельзя ошибиться. Просто выбираешь из того, что есть. Ищешь лучшее из худших.

– Обнадеживает.

– Ну, мы еще живы. А кто-то уже нет. Сидим тут вдвоем, толкуем о том о сем. Значит, все не так плохо. И не в таком дерьме купались. Думаешь, на болотах Местании мне было лучше?

– Не знаю. Ты не рассказывал.

– Как-нибудь расскажу.

Когда три часа назад Тенуин объявил, что нужно сойти с дороги в лес, было много споров. Говорили все и разом. Молчал только сам Тенуин и Нордис. Гирвиндионец задумчиво крутил в руках молот.

То, что мы стояли в Совьем доле, не вызывало сомнений. Ехали по Пчелиному тракту, но оказались на Лаэрнском тупике. Как это произошло, уже никого не интересовало. Главным было придумать, как отсюда выбраться.

Когда лес на наших глазах перекрасился в фиолетовый, Эрза скомандовала разворачиваться. Тен сказал, что это не поможет, но Эрза была непреклонна. Приказала всем мчаться назад. Надеялась вернуться к развилке. Совий дол располагался на южной окраине Лаэрнорского леса, и Эрза заверила, что мы за полчаса доберемся до Старой дороги.

Скакали во весь опор. Минутаны отличались выносливостью, но были не такими быстрыми, как лошади, поэтому мы с Миалинтой отстали. Отчаянно колотили минутанов по бокам, криками призывали их двигаться быстрее. Напрасно. Те, кто ускакал вперед, уже через двадцать минут остановились. Никакой развилки. Чучело. Таранные столбы. И наша наэтка. Причем чучело, сраженное стрелой, вновь стояло к нам лицом. А наэтка – с дальней стороны от газырн.

Эрза в гневе выхватила клинок. Одним ударом отсекла чучелу голову. Та с неприятным шелестом прокатилась по шершавой поверхности карнальской плиты.

– Вот что значит жадничать, – проговорил охотник. – Надо было лучше кормить лес.

– Куда? – Теперь Эрза смотрела на Тенуина. Значит, признавала свое поражение. Соглашалась довериться чужому следопыту.

Лаэрнорский лес был неоднородным, состоял из нескольких самостоятельных участков, каждый из которых время от времени расширял свои границы с одного края, а с другого отчасти сокращал, но, в общем, оставался неизменным многие сотни лет. Наил-Гир, или Черный дол. Нор Ундир, или Светлый бор. Бортлин-Гир, или Тихий дол. Серый лес, или Пепельная долина. Всего – четырнадцать разных участков, самым большим из которых считался расположенный на севере Хребтовый дол. Чуть меньше был Озерный, или Каахнерский, лес – в нем скрывался город Лаэрнор; его границы четко и неизменно отмеряли стены даурхатта.

По кромке Лаэрнорского леса тянулся Окружной лес, где-то на полверсты глубиной и ничем не примечательный, по деревьям и живности напоминавший Равнский или любой другой лес из тех, что росли вблизи от Целиндела.

Мы находились в Совьем доле, названном так из-за пестрокрылых лараутских сов, прилетавших сюда летом с предгорий Лараутского хребта (в его южной части открывалось уже известное мне Айликменское плато). В Совьем доле росла редкая, больше нигде не встречавшаяся мерцающая лиственница. Ее хвоя сама по себе была пепельно-серой, но легко перенимала оказавшиеся поблизости яркие цвета. Чем больше цветов наполняло дол, тем более замысловатые узоры складывались на ветвях. В какой-то момент они вовсе начинали мерцать, перебирая всю известную палитру – казалось, что по деревьям струятся фонтаны сотен радуг, слитых в единый поток и перемешанных в поиске самых удивительных сочетаний.

Прежде в летнюю пору сюда приезжало много людей – любоваться тем, как искрит бор, встречающий пестрокрылых сов. Ничего подобного не видели уже двенадцать лет.

С тех пор как выродился Лаэрнор, совы перестали сюда прилетать. Да и все пестрые растения пропали. Бор погрузился в непробудную серость, лишь изредка разбавляемую благодаря случайным зверькам или путникам. Впрочем, те, кто еще отваживался ехать по Лаэрнскому тупику, предпочитали серые цвета цаниобы, чтобы не тревожить дремавший лес и не выдавать свое присутствие.

– До заката меньше четырех часов, – монотонно, без страха или воодушевления, говорил Тенуин. – Ночевать в лесу нельзя.

– Ночуем на дороге? – с надеждой спросил Феонил.

– Нет. Здесь еще хуже. Здесь мы как на ладони.

– На дороге всегда спокойнее, – заметил Густ.

– Спокойнее на Кумаранском тракте. А на Старой дороге хуже, чем в пасти у маргулы, – проворчал Громбакх.

– Что ты предлагаешь? – спросила Эрза у Тенуина.

– Сворачиваем с дороги. Едем на юго-восток. Если мы действительно в Совьем доле, часа через три вернемся на Пчелиный тракт – туда, где должны были находиться сейчас. А если мы все-таки на Старой дороге и только…

– Только что?

– …не понимаем этого.

– Ну да…

– Тогда будем все четыре часа ехать по Равнскому лесу, что не так страшно. Если повезет, найдем проселок. Выйдем к Дровне или на левый берег Карны.

– Дровня сейчас пустует.

– Это неважно.

– Лучше взять на юго-восток, – предложила Эрза. – Мы на Лаэрнском тупике. Никаких «если». Мы не можем стоять на Старой дороге и не понимать этого. А значит, ехать лучше в сторону Розбарга. Выйдем к лесопилке. С той стороны тракта будет поспокойнее.

– Поддерживаю, – кивнул Феонил.

– Ну, не знаю. Я бы лучше опять к лагерю вышел. Там ведь наши… – Густ пожал плечами.

– Там ничего вашего нет. Даже следов, – отмахнулся Громбакх.

– Неважно, – ответил Тенуин. – Лес изменился, и мы не знаем, как именно. Он вполне мог переступить через Старую дорогу, поглотить ее. А если мы все-таки там, где и должны быть, а не на Лаэрнском тупике, то юго-восточное направление будет означить…

– Что мы отправимся вглубь леса. Прямиком к Черному долу, – кивнул охотник.

– Он прав, – проговорил Нордис.

Всякий раз как гирвиндионец заговаривал, все замолкали и поворачивали к нему головы. Голос Нордиса не отличался ни силой, ни глубиной, но звучал так редко, что невольно привлекал внимание.

– Идем, куда он сказал. Только это не поможет.

– Многообещающе, – усмехнулся Теор. – Может, не будем торопиться? Дело важное. Я соглашусь с уважаемым Густом, что лучше…

– За уважаемого можно и пинка схлопотать, – буркнул Густ.

Охотник ободряюще кивнул.

– …лучше сделать так, чтоб не отдаляться от Авендилла. Поймите…

– Время не терпит, – оборвала его Эрза. – Вперед! Нужно спешить. До заката меньше четырех часов.

Первым в лес въехал Тенуин. За ним – Феонил и остальные. Мы с Громбакхом и Миалинтой – последними.

– Не успеем, – вздохнул Громбакх. – Ставлю лучшие портки. Не успеем…

– Принимаю. – Я подхлестнул минутана. – Ставка та же.

– Мне твои штаны до старой гузки не сдались.

– Тогда ставлю полный бурдюк лучшей медовухи из «Приторни».

– Другое дело. – Охотник повеселел. – Такую ставку я приму.

Громбакх мог не беспокоиться за свои портки. Когда осталось меньше часа до заката, я готов был признать свое поражение. Сказал об этом вслух. Охотник только кивнул. Как бы плотно он ни зажимал рану на плече, сколько бы ни втирал в нее разжеванного клюта, им интересовалось все больше трупных мошек. Нужно было что-то делать.

– Стой! – Гром не успел меня остановить.

Пригнувшись к земле, удерживая в руках заплечный мешок, я бросился к нему. Оббежал изъеденное тело Густа. Заметил, как в его правой штанине шевелится что-то большое. Выгибается, ворочается. С различимым липким чавканьем. Значит, приползли трупники.

На ходу растоптал краснушку.

Рухнул под дерево, рядом с охотником. Замер.

Мягкие шаги в отдалении тоже замерли. Она услышала. Не могла не услышать. И наверняка все видела.

– Сожмись, – коротко скомандовал Гром.

Я весь прильнул к земле. Отвращение. Через защитную сетку капюшона видел крохотные норки. Нужно было выбираться из этого местечка. Слишком много насекомых.

Не дожидаясь подсказки от охотника, стал стонать. Повизгивать. Поскуливать. Вертелся на корнях бука, будто сам превратился в склизкого трупника.

Замер. Опять прислушался.

Мягкие шаги возобновились. Ее устроил мой концерт. Поверила. Или сделала вид. Кажется, шаги теперь отдалялись. Я их едва различал. Выпрямился. Сел нормально. Уперся спиной в бугристый ствол.

– Отходит, – протянул охотник. – Хорошо. Так, глядишь, и она меня бросит. Пакость неблагодарная!

Громбакх хохотнул и тут же выхватил у меня бочонок. Дернул крышку. Зачерпнул пальцами мазь. Густо смазал рану.

От охотника несло кислятиной. Будто он ополоснулся под разбитым сточным узлом или вовсе искупался в выгребном озере. В каком-то смысле это было недалеко от правды.

Осмотрев руку Грома, я достал из заплечного мешка сменную поддевку. Оторвал кусок ткани. Получился слишком тонким. Оторвал еще один. Так лучше. Перевязал охотнику плечо, а сверху еще раз густо смазал мазью.

– Хорошо. – Громбакх кивнул. – И не забывай, ты мне должен бурдюк медовухи. Хорошо ударит по твоей мошне.

– Еще не должен.

– Да ну?! Думаешь, мы сейчас поднатужим свое гузно, шкуранем во все копыта и поспеем до темноты?

– Все может быть.

– Ну да… А за краснушку спасибо. Бесит до колик. Смотреть тошно.

– Знаю.

Когда мы еще ехали в обход болотистых залежей, Гром то и дело направлял коня прямиком к одиночным краснушкам. Радовался, если бутон попадал под копыта, и злился, если лошадь его обступала.

Мы приближались к окраине Совьего дола. Чаща изменилась. Почти не осталось мерцающих лиственниц. Больше елей, одиночных хвойниц и белоствольных кедров.

Все оживились. Надеялись, что с минуты на минуту вырвутся в Окружной лес. Даже не обратили внимания на слова Тенуина – следопыт предупредил, что мы не могли так быстро проехать Совий дол и должны быть настороже.

– Смотри! – Миалинта указала между двух заросших растениями кедров.

– Что там? – заинтересовалась Эрза.

– Тропинка.

– Тропинка?

– Ну да, сама смотри.

Приблизившись, я увидел что-то похожее на торное направление.

– Охотничья?

– Вряд ли. – Миалинта качнула головой. – Скорее звериная.

– Эй! – Я окрикнул Тенуина. – Может, нам туда? По тропинке проще будет.

– И быстрее, – согласилась Эрза.

Следопыт вернулся к нам. Весь отряд остановился.

– Едем дальше, – коротко сказал Тен и заторопился в прежнем направлении.

– Но почему? – удивилась Миа. – Давай хоть посмотрим, куда она ведет.

– В этом лесу не бывает тропинок.

– А это?

– Если встретишь здесь тропинку, – за следопыта ответил охотник, – собери свою пежню в кулак и драпай быстрым ходом. Чем дальше, тем лучше.

Миалинта и Эрза переглянулись. Спорить не стали. Отправились вслед за Тенуином. Только Феонил задержался. Покрутил коня возле кедров и поспешил за нами.

С веток за нашим передвижением следили вилорогие ситы – тяжелые лохматые птицы, до того обрюзгшие и увешанные столь массивными рогами, что не верилось в их способность летать. Витые, заостренные тремя раздельными остриями рога поднимались от головы на добрую пядь, были плотно затянуты кожистым наслоением и усеяны крохотными тальниками – птичками размером с раскормленную муху. Всякий раз, когда сит замирал на очередной ветке, тальники поднимали писклявый галдеж, краткими перелетами устремлялись на поиски еды: в надежде полакомиться насекомыми, вкручивались под перья сита, суетились, толкались, иногда отлетали к самому дереву, чтобы поискать закуску в его коре. Сит напыженно сносил их заботу. Его массивный клюв тонул в выпирающих щеках. По клюву тоже порхали птички – выколупывали остатки пищи. Заодно вычищали ситу глаза и при первой возможности заглядывали под хвост – там ажиотаж не смолкал никогда. Опорожнялся сит прямо под себя, на ветку. Мог пробыть в неподвижности несколько часов. А потом, вяло расправив на удивление широкие и красивые крылья, вздергивался, щелкал клювом, наконец, грузно отталкивался короткими лапами от дерева и начинал падать. Первые мгновения его полет в самом деле был похож на падение. За ситом вытягивался шлейф обезумевших, отчаянно пищащих тальников. Затем сит ловил поток воздуха и выравнивал полет – выставлял рога острием вперед и время от времени вальяжно делал глубокий взмах крыльями. Тальники летели с ним. Большая часть успевала прицепиться к перьям. Другие отчаянно торопились вслед. Знали, что перелеты сит совершает непродолжительные и, быстро утомившись, садится не далее чем в полуверсте от предыдущего дерева.

Краснушек становилось все больше. Места по шли болотистые. Пахло перегноем, вареными яйцами и чем-то кислым. Копыта хлюпали по вязкой жиже. Пришлось замедлиться. Важно было избегать больших, заросших коричневой травой кочек. Это были торфяные проймы. Отдушины, через которые осенью из гниющих недр поднимались ядовитые газы. Проймы зарастали торфянкой, а лошадь, угодив в нее, могла сломать ногу. В самые большие, по словам Тенуина, целиком проваливался человек – в глубину они достигали десяти саженей. В шумник, когда торфяные поля оживали, такой участок удавалось одолеть лишь с наветренной стороны.

– Идем! – Тенуин повел нас в обход, больше заворачивая к югу.

– Не слышала, чтобы в Совьем доле были болота, – хмурилась Эрза.

– Это уже не Совий дол.

– Тогда что?

Следопыт не ответил. Только подстегнул коня.

Деревья теперь встречались искалеченные: скривленные, затянутые болячками и мхом. В воздухе парили болотные испарения. Гнуса здесь было как никогда много. Он роился вокруг головы, гудел. Бросался на цаниобу. Облепив защитную сетку капюшона, протискивал тонкие хоботки и пытался дотянуться до кожи. Я с дрожью замечал, как крупные самки краснокрылых болотников – Гром называл их блевотниками – цеплялись за капюшон тонкими лапками, раздувались, исходили синеватой жижей и отчаянно пытались отложить яйца через ячейки защитной сетки; в итоге те стекали по сетке вниз, падали на грудь или рукава цаниобы.

Вдвойне осторожно приходилось объезжать деревья, между которыми висела серебристая паутина никлуга – в общем-то мелкого, но чрезвычайно настырного паука, который мог притаиться где-нибудь под седлом или под притороченным к крупу заплечным мешком и ждать там долгими сутками возможности добраться до теплой кожи человека.

Лошадей и минутанов все плотнее затягивало черной коростой. Нужно было отряхнуть войлочные на дёвки и попону, вычистить гнус из-под шор, подновить растрескавшуюся мазь, заодно прочистить складки цаниобы, смочить льольтным маслом мешочки с травами, но для всего этого не было времени. Солнце уже клонилось за кромку леса.

Громбакх причитал из-за блевотников. Отмахивался, чем только возбуждал их внимание. Ворчал, что не может добраться до синюшки, – запах клюта отталкивал насекомых. То и дело вспоминал свои блуждания по болотам Местании. И радовался серокрылым падальщикам, провожавшим нас своими крохотными зелеными глазками.

– Если они тут сидят, значит, мы только на окраине, значит, тут есть жизнь. В глубину болот даже падальщики не летят. Вот только есть их нельзя. Мяса толком нет и воняет крысятиной.

Охотник и сейчас, лежа под деревом, с перевязанной рукой, обрадовался падальщикам – сразу две долговязые птицы с тонкими, будто ощипанными шеями, присели на ветку ближайшей ели.

– Думают, им что-нибудь достанется от Густа, – усмехнулся Гром. – Напрасно. Тут и без них справятся.

– Она еще рядом? Что-то не слышно.

Охотник затаился. Приподнял голову.

– Не знаю… Может, ушла. Но вряд ли. Эта будет куковать до последнего. Самая трусливая. И самая верная.

– Значит, ждем?

– Значит, ждем.

– Теперь молчим или говорим?

– Да пень его знает… Думаешь, с ними просто? Иногда лучше молчать, чтобы лишний раз не подманивать. Может, подумает, я сплю, и улизнет. Но иногда лучше трепаться, а то еще захочет горло вскрыть.

– Понятно…

– Это Густу теперь все понятно. А мы пока так, отдыхаем.

Я дернулся, смахнув сразу двух ульниц. Разжиревшие, перемазанные кровью, они явно насытились и теперь ползли в норки. Раздавил их подошвой. Неприятный скользкий звук. Падальщики безучастно повернули голову в мою сторону.

– Говоришь, Тенуин повидал немало даурхаттов? – Я посмотрел, не подтекает ли повязка охотника.

– Ну да.

– И он тут лучше нас всех разберется, чего бояться?

– Так и есть.

– Он-то чего в даурхаттах потерял?

– Тен и сам не знает.

– Это как?

– А вот так…

Помедлив, торопливо сунув в носовые бурки смоченный маслом палец – так, чтобы никто не успел залететь под сетку, Гром продышал нос. Удовлетворенно вздохнул и сказал:

– Там странная история. Он ведь из Пекель-Зорда. Та еще дыра.

– Главный город Северных Земель.

– Ну да, ну да. Но дыры это не отменяет. Так и есть, дыра в скале. Предгорья Кумаранских гор, дома Предшественников и все такое. А на деле – тупость и глупость. Как муравьи, понабежали в старые скорлупки, понастроили там свои муравьиные ходы и довольны.

– Про муравьев это ты вовремя.

Я показал на тело Густа. К нему ровными рядами тянулись черные панцирные муравьи.

– Эорлиты… Быстро учуяли. Значит, муравейник рядом. Не хотел бы я туда угодить. Хватило однажды. А нашим друзьям теперь точно ничего не достанется. Эти и падальщиков заодно сожрут.

Будто услышав слова охотника, птицы оживились на ветке. Затрепыхали крыльями, изда́ли недовольный булькающий звук, чем напомнили Птеарда, но так и не улетели. Опять затихли.

– А вообще там красиво, – продолжал Громбакх. – Скала-то большая. Наружу выходит восемь террас. Символично. Как восемь ойгуров до Темной эпохи. Если считать дристуна Налгулба, который и двух дней на троне не просидел. Ну, принято считать. Венец он примерил, в Светлом саду отметился: к Палиатону пригубился, свой бук посадил. Так вот, восемь террас. Почти весь год, кроме гумника и адельвита, крыши террас занесены снегом. Там стоят дома богатых родов. Усажены деревьями, разукрашены росписью, резьбой. Облеплены медными всякими статуями, символами. В общем, кто как мог, так и распетушился. Чем богаче род, тем больше перьев. Правда, гузка у всех одна. И когда в Темную эпоху там грохнуло Первое глубинное землетрясение, так поджалась у всех с одинаковым свистом. Побежали из города вперед своих кобыл. Только пятки их целованные блестели. Та еще забава. А бежать там красиво. Тоже верно. Слева и справа от террас во всю высоту скалы выдолбили, значит, две громадины. Эрхегорд Великий и Лиадор, сын Эниона. Оба при полном обмундировании. Эрхегорд уже в ойгурных пузырчатых латах, а Лиадор еще в ворватоильском обличье. Оба, значит, впериваются в небо – так сказать, кидают торжественный взгляд в сторону Вер-Гориндора. А в руках у них мечи. Двуручные секирные палаши. Сейчас такими уже не воюют. А тогда махали, да. Видал я…

Охотник посмотрел на тело Густа, под которое набивалось все больше муравьев.

Вокруг наемника назревало недовольство. Все, кто успел занять кормовые места в его теле, зашевелились с удвоенной силой. Почувствовали, что тело сдвигается. На одно омерзительное мгновение мне даже показалось, что наемник вдруг сам подвинул руку – так, будто решил почесать себе бок.

– Ну вот, – продолжал Громбакх. – Мечи эти частью держатся на скалах, частью на столбах, и по ним идет дорога. По мечу Лиадора – въезд в город, сразу на вторую террасу, по мечу Эрхегорда – выезд с первой террасы.

Весь Пекель-Зорд, собственно, в глубине. И чем глубже, тем беднее дома. А в самой-самой дыре, куда нормальный человек не сунется, Черный квартал – бедняки, отскребающие лавовые наросты. Если пройти две последние расщелины, явно прорубленные – кромки у них ровные, – выйдешь к берегу. Точнее, к обрыву. Внизу течет лава. Медленно так, едва приметно. Лава эта не то вздергивается, не то лопается, не знаю, сам не видел. В общем, плюется ошметками. Ошметки на стенки плюхаются, как кровавые сопли, и вниз стекают. А некоторые на берег выносит. Там они присыхают корками. Корки копятся до потолка и расщелины закрывают.

Когда Эрхегорд обследовал глубины Пекель-Зорды, он приказал эти корки пробить и в дальнейшем следить, чтобы они не скапливались. Так до сих пор и следят. Поначалу было непонятно, зачем оно. А теперь там чего-то даже понастроили. Как-то придумали лаву использовать. Но я не об этом. Там, за лавовой рекой, вроде как саженях в сорока – другой берег. Пещера с узкими переходами. Так вот про ту пещеру уже много веков трещат непотребное. Вроде как еще Эрхегорд туда перебирался, для чего ему целый мост построили. Ничего не нашел. Только каахнерские глаза по стенам.

– Смотри! – Я кивнул на Густа.

Его тело медленно, но верно сдвигалось. С каждым новым муравьем движение становилось все более выраженным. Поток эорлитов не ослабевал. Они готовились унести Густа вместе со всем ворохом паразитов и насекомых, которым, надо полагать, назначалась роль дополнительной закуски.

– По другим слухам, – продолжал Гром, – там пещеры заканчиваются не стенами, а узкими разломами. Узкими и длинными. И вроде как если знать куда просунуться, то выйдешь во внутренний город – такой же, как и внешний, названный Пекель-Зордом, но выдолбленный в са́мом сердце горы и по лестницам выводящий чуть ли не к Таильской пещере. Ну, трепа всякого много. Тут в каждой Земле такого добра хватает. А уж там, где наследили Предшественники или Чистильщики, так столько легенд расплодилось, что дурно станет все перечислять. Но я это все к тому, что туда, через эту лавовую реку, к этим самым разломам Тен в свое время перевел всю семью.

– Зачем? – удивился я.

– А вот так. Исхитрился перебросить веревочный мост или что-то такое. Затолкал туда мать, отца, жену, двух детей, тетку какую-то и еще кого-то, не помню уже. Всех, кого мог, затолкал. А сам через день вернулся. Один. А из семьи никого потом не нашли.

– Как… Зачем?!

– А зачем и сам не знает… Тен не любит об этом говорить. Он и мне-то немного рассказывал. С ним ведь не поймешь. Молчит, как пень, двух слов не выдавит. Под хмелем – молчит. Перед смертью – молчит. А потом возьмет да и скажет. Ну да у всех мозги кипят на свой лад. В общем, я так понимаю, он ничего не помнит. Очнулся в Вересковой долине. За каахнерской стеной. Тамошнему даурхатту стены сохранили, потому как поляна за ними вся проглядывается – туда даже лезть не надо, и так понятно, что ничего нет. Так вот, он очнулся посреди того даурхатта. Как туда попал, не помнит. Зачем семью вел через лавовую реку, не помнит. Что с ними сделалось, не помнит. Говорит только отрывочные картинки. Вернулся в Пекель-Зорд… Ну, бывай, бородач. Легкой тебе ковки.

Эорлитов наконец собралось столько, что тело Густа неспешно потекло в сторону. Я коротко взглянул на него и отвернулся. До тошноты невыносимо было смотреть на безудержное кишение под тканью цаниобы.

– Вернулся, значит, в Пекель-Зорд. Так ни в чем и не разобрался. За семью его не тронули. Вроде как стражники ничего не доказали. Исчезли, и ладно. А вот за мост ему уши надрали. Хорошо еще, на спину сигву не получил. Дома лишили, всех залогов лишили. Он-то под конец думал опять через реку махнуть и сунуться в эти самые расщелины – может, и правда, что в каком-то помутнении всех своих туда затрамбовал. А его пнули под самую срань так, что вверх портками вылетел из Пекель-Зорда без права туда возвращаться. Если вернется, то прямиком в тюремный глот, погостить годик-другой.

Ну, Тен после этого шесть лет по всем Землям кочевал. К травникам ходил, пил всякую пакость. В очередь к целебным лигурам выстраивался. И по даурхаттам шастал. Все пытался понять, почему в беспамятстве именно за стену каахнерскую полез. Тужился-пыжился, уже, наверное, и свою мать на сносях вспомнил, а без толку. А потом нашел-таки нужную траву. Или настойку. Или еще что. Вроде как вспомнил. Не все… так – отрывки какие-то. И, видать, не понравилось ему то, что вспомнил. Не захотел больше вспоминать. Понимаешь? Что-то такое разглядел за собой, что всякое желание отпало…

– Что он вспомнил-то?

Да кто его знает. Пойди спроси, если умный. Молчит. Но вспоминать ему, значит, расхотелось, и как-то все у него остановилось. Не знал, что дальше делать, куда идти. Вот таким я его пять лет назад в «Приторне» и нашел. Мне его торговец один присоветовал. Ну, сработались. Через год Тен даже как-то ожил, хоть говорить стал. Чего там у него внутри, не знаю, но живет, и то ладно. Может, как-нибудь созреет да продолжит свои травки, и все до конца восстановит. Куда семью дел, зачем вдруг сунулся за лавовую реку, почему прятался за каахнерской стеной. Жил себе, работал следопытом для пекель-зордских купцов, дом купил в пяти линиях от пятой террасы, поди плохо. И жена, и детишки. А тут… Ну, да ему решать… А может, и к лучшему. Что было, то было. Теперь у него другая жизнь.

– Значит, Тен и в Лаэрнорском даурхатте раньше бывал?

– Ну да. Уж один раз точно бродил по этим лесам. Поэтому так с ходу и разбирается со всякими пы́хчами.

Первую пы́хчу мы увидели уже после того, как проехали заболоченную часть леса. До заката оставалось два с половиной часа. Ничего особенного. Обыкновенная коробочка-плетенка из бледных растительных волокон. Внутри – чуть желтеющая ягода. На кончике коробочки – в том месте, где соединялись волокна, – скудный цветок со слабыми сероватыми лепестками. Само дерево нелепое: с витым стволом, будто отжатая прачкой простыня, с тонкими, но необычайно длинными ветвями. И все ветки усажены вот такими пыхчами.

– Объезжаем, – тихо скомандовал Тенуин.

– Тут, кажется, спокойно. – Густ посмотрел на землю. – Почва прочная. Нет провалов.

Объезжать этот незамысловатый лесок, которому не нашлось отдельного названия в перечне всех боров, долов и долин, составлявших Лаэрнорский лес, никому не хотелось. И так пришлось задержаться с болотом.

– Объезжаем, – повторил Тенуин.

– Подожди, – вмешалась Эрза. – Что случилось-то?

Следопыт натянул повод. Отвернул коня и пустил его южнее. Следом без вопросов поехали мы с Теором, Миалинтой и Громбакхом. Отряд Эрзы замер в нерешительности.

– Пусти стрелу, – не поворачивая головы, предложил Тенуин.

– Куда? – не поняла Эрза.

– Через ветки.

– Весело, – пробурчал Густ.

Эрза помедлила. Достала из колчана тяжелую стрелу со светло-синим оперением. Небрежно натянула тетиву и тут же отпустила. Казалось, что и сама стрела полетела вяло, без желания. Я не сразу понял, что произошло. Только что среди деревьев стыл давний покой. А теперь все беззвучно взорвалось густой желтой пылью. Маревное облако, в котором едва угадывалась паутина тонких ветвей.

– Пыхча, – кивнул Нордис. – Я слышал. У нас – ды́хала. Нельзя.

Коробочки-плетенки раскрывались от малейшего прикосновения, выпускали всплеск не то своеобразной пыльцы, не то порошка. Не было ни времени, ни желания разбираться, насколько эта взвесь опасна. Эрза покорно направила коня вслед за нами.

– Да уж, подруга, – сказала она, нагнав Миалинту. – Глупая ситуация.

– О чем ты?

– Взяли нас проводниками. А теперь сами тропите.

– Не проводниками. Сопровождающими.

– Верно. – Эрза усмехнулась. Сухо, недобро.

Из-за всей этой кутерьмы с поездкой через лес у нас даже не было возможности толком обсудить случившееся на дороге: ни скрытый лагерь, ни пропавших фаитов, ни странностей в поведении наемников…

После косы вязкого кустарника на полверсты залегло взбугренное, но свободное от зарослей поле. Едва преодолев его, мы увидели непривычный по красоте и умиротворенности пейзаж.

Неестественная гладь травного плеса, на котором уютными островками стояли светлые купы деревьев. Самые настоящие деурские березы. С мягкой листвой, с белоснежной, не подпорченной болячками корой. Купы были небольшими, просматривались насквозь и по своим границам представляли на удивление ровные круги. Все деревья держали ровный строй. Ни одно не заступило за условленную черту, ни одно не сближалось с другим, не создавало толчеи. И никакого лесного сора: ни поваленного дерева, ни гнилой валежины, ни уродливой чаги – только гладкая трава.

Такое место казалось спасением после недавних болот. Небо вставало над нами высоким куполом нестерпимо густой синевы. На нем как-то нелепо висели разрозненные комочки черных, будто стянутых, сдавленных облаков. Клочки грозовых туч в ясную, безветренную погоду. Ветер… Только сейчас я понял, что воздух над поляной – затхлый, тяжелый, как это бывает в душных, месяцами не проветриваемых и задраенных комнатах. На болотах он был ничуть не лучше, поэтому я не сразу заметил эту странность. Но ведь тут, на просторных лугах, должно было дышаться лучше. А дышалось едва ли не хуже. Будто втягиваешь в себя ненастоящий, слишком плотный воздух.

– Бортлин-Гир, – выдавил Густ.

– Он самый, – отозвался Тенуин.

– Тихий дол… – понял Громбакх. – Слышал, слышал. Поганое, говорят, местечко.

– Как вам, господа, не знаю. А мне нравится. – Теор сдернул завязки под подбородком, вытянул края защитной сетки, потом вовсе сбросил капюшон. Тряхнул головой, рассыпая по плечам черные масляные волосы. Никто его не остановил. В Тихом доле не было гнуса. Здесь вообще ничего не было. Ни насекомых, ни птиц, ни цветов. Только трава. И белоснежные стволы берез.

– Может, тут заночевать? – спросил я. – Место, кажется, спокойное.

– Вот именно, – кивнул охотник. – Кажется.

– А что тут…

– Вперед! – Эрза не дала мне договорить. Подстегнула лошадь.

– Не задерживаемся. По сторонам не смотрим, – быстро проговорил Тенуин, явно больше обращаясь ко мне и Теору.

– Это хорошо, что мы добрались до Тихого дола? – спросил я на ходу. И сразу почувствовал, что говорить тяжело. Чем глубже мы заезжали в поле, тем более густым, мертвым становился воздух.

– Нет, – коротко ответил Тен. – Значит, мы севернее, чем должны быть. И мы не могли так быстро сюда доехать.

Больше он не проронил ни слова.

Даже на скаку ветер не поднимался. Закрыв глаза, я бы вовсе подумал, что минутан подо мной не бежит, а просто брыкается на месте. И все же он бежал. Полным галопом. Я приноровился к его ходу – чуть приподнявшись в стременах и пригнув голову, ловил колебания седла и почти не задевал его.

Дышали открытым ртом. Заглатывали воздух – насильно, жадно. С таким вниманием и сосредоточенностью, будто его приходилось не вдыхать, а именно есть, как ешь хлеб или разваренную рыбу.

Краем глаза я улавливал движение в стороне. Резко поворачивал голову, всматривался в снулые купы, но ничего не замечал. Тихий дол казался неизменно спокойным. Но стоило сосредоточиться на спинах тех, кто скакал впереди меня, как сбоку вновь обозначалось не то перемещение, не то колыхание. В дальнейшем я смотрел только вперед, старался боковым зрением определить, что именно привлекает мое внимание. Так и не понял. Но с каждой минутой шевеление на грани обзора пугало все больше.

Я сильнее и сильнее бил пятками минутана, злясь, что он отстает от лошадей. Мы с Миалинтой оказались в хвосте отряда. Последними ворвались в дальнее заграждение кустов. С радостью ощутили, как дыхнуло смрадным воздухом. Судя по всему, нас опять ждало заболоченное место, полное ядовитой растительности и насекомых, но Тихий дол с его затаившейся мертвенной гармонией страшил значительно больше.

– Стой! – Миалинта вовремя заметила, что сразу за кустами короткой цепочкой стоит весь наш отряд.

– Что там? – Я дернул поводья.

Минутан недовольно захрипел, повел крупом, стал клониться к земле, будто хотел меня скинуть. Я не сразу понял, что происходит. Вцепился в гриву, прильнул к его шее.

– Тише, тише…

Наконец минутан выпрямился. Сделал несколько шагов. Глубоко, задевая мордой ветви кустов, мотнул головой.

Крепко стягивая поводья, я заметил, что у Миалинты те же проблемы. И только лошади стояли смирно.

Минутаны постепенно успокоились. Покачиваясь, вышли из кустов, и тут я понял, что их беспокойство вызвано не тем, что мы с Мией слишком часто то погоняли, то осаживали их и вообще в последние часы заставляли тропить не самые приятные места. Нет. Их беспокойство вызвало то, что открылось перед нами дальше, сразу за тонкой границей Светлого бора.

– Думаешь, они там были живые? – спросил я Громбакха, удостоверившись, что повязка держится крепко, а рана не подтекает.

После того как муравьи унесли тело Густа, свара перед нами закончилась. Только в остатках крови еще копошилась мелкая живность. Все ценное – кусочки кожи, сломки кости, клочки волос, – все давно разнесли. А голова… до головы Густа никто не мог добраться. Тот, кто ее забрал, был далеко. По меньшей мере мы с охотником на это рассчитывали. Уже минут пять не слышали ее шагов. Хороший признак.

– Не знаю. – Громбакх пожал плечами. – Смотря что считать жизнью.

– Значит, по-своему они все-таки живут… И Густ был прав.

– Нет. Бородач был дурак.

– Но его можно понять.

– Можно.

К тому времени, как мы с Миалинтой укротили минутанов, Густ уже спешился. Сжимал рукоятку зубача. Не он один ждал худшего. Новая стрела лежала на тетиве Эрзы. Нордис приподнял молот. Даже Громбакх выхватил топор. Только Тенуин оставался спокоен. А Теор и Феонил, кажется, просто не успели ничего сделать, а теперь с растерянностью поглядывали на других.

Перед нами стелилась привычная болотистая местность. Искореженные почернелые деревья. Заросшие кислым мхом стволы. Коричневые кочки торфяных пройм. Липкий туман влажности и смрада, в котором на тонких ветвях висели чуть желтеющие пыхчи. Тяжелые, будто сочащиеся гноем почки на деревьях, колыхание серых полотен гнуса. Но это не отвращало. Главным тут было другое.

Все пространство между деревьями и кочками занимали люди. Десятки, быть может, сотни людей. Дальние ряды терялись в дымке, и мы не знали, стои́т ли за ними кто-то еще. В лохмотьях старых одежд, в заскорузлых кожаных или позеленевших медных доспехах. С неестественным положением расставленных, искривленных ног, порой выгнутых в коленях, а то и надломанных в голени. С распростертыми руками и растопыренными пальцами. И все, как один, – с задранными головами. Раззявленные отверстия ртов. Лиц не видно. Шлемы, почерневшие лысины, прогнившие налобники, клочки длинных волос. Изо рта – тонкие прутья. Такие же прутья у многих выглядывали из-за шиворота, из прорванных ластовиц.

Гул гнуса. Слабое, отдаленное бульканье болотной массы. И больше ничего. Немая толпа обездвиженных людей. До ближайшего – меньше пяти шагов.

– Что это? – с невольной дрожью спросил Теор.

– Леприна, – на удивление спокойно ответил Тенуин.

– Что?

– Паразитница. Или игольница, – хрипло, с отвращением пояснил Громбакх. Потянулся рукой к карману в заплечном мешке, но одумался. Наверняка хотел достать несколько кубиков клюта. Только здесь даже охотник не рискнул бы приоткрыть защитную сетку капюшона.

– Это… Они… – тихо заговорила Миалинта. – Они живые?

– Они живые? – вскрикнул Густ.

– Не знаю, – пожала плечами Миалинта. – Я не знаю, что это… Где мы?

– С юга Тихий дол граничит с Окружным лесом. С востока – Серый лес, – монотонно перечислил Тенуин.

– Еще Овражный лес на востоке, – добавил Нордис.

– Да. Еще Овражный. На севере – Озерный лес. На юго-западе – Совий дол. На западе – Черный дол.

– Наил-Гир… – прошептала Эрза. – Но ведь мы двигались на восток… Мы не могли.

– Лес изменился. Тут ничего нельзя сказать наверняка.

– Значит, мы в Черном доле?

– Леприна там встречается. Но редко. Она прорастает в тела раненых зверьков. Суслики, иногда сурки, белки, маслички, хвойники. Каморки, вострицы, парунки… Слышал, иногда заражают охотничьих ланок. Но никогда – крупных животных.

– И не человека, – согласился Громбакх. – Значит, это мокрецы?

– Да. Так называют зверьков, в которых при жизни поселилась леприна, – кивнул Тенуин. – Они еще несколько дней могут ходить, питаться, спать. Леприна постепенно опутывает корнями их внутренности. Наконец из всех отверстий свешиваются тонкие корешки. Если прилечь, присесть или просто застыть на месте, корешки цепляются за землю.

– Присел погадить, и уже никогда не встанешь. Так и будешь памятником собственному поносу…

– Чаще мокрецы умирают во сне. Лежа. Иногда в Черном доле встречали сидящих сусликов.

– А так, чтобы стоя? – спросила Эрза.

– Никогда не слышал, – признался следопыт. – И никогда не слышал про людей.

– Данир! – вскрикнул Густ.

– Что? – насторожилась Эрза.

– Данир! – Наемник оживился. Сделал несколько шагов вперед. Потом еще. – И… Нахва! Там Нахва… Да что же это… Данир, Нахва…

– Гаор, – добавил Феонил.

– Данир, Нахва, Гаор…

– Дальма! – уже громче, с горьким надрывом сказал Феонил.

– Данир, Нахва, Гаор, Дальма…

– О чем они? – удивилась Миалинта.

– Там наши люди, – рассеянно прошептала Эрза и тут же крикнула – со злостью, отчаянием в голосе: – Стой!

Густ замер с поднятым зубачом.

– Они… – запричитал охотник. – Они могут быть живые…

– Нет.

– Но если…

– Нет!

– Смотри. – Громбакх указал в сторону.

Шагах в двадцати от нас лежало несколько опрокинутых и растерзанных мокрецов. Кто-то разорвал их на большие куски. Должно быть, хищник, надеявшийся на легкую добычу, обрадовался, бросился с когтями наперевес, но отступил – разрозненные куски мяса почернели и проросли корнями. Собственно, все эти люди были одним большим корнем, от которого в землю уходили сотни крохотных отростков. Из запрокинутых голов только начали прорастать стволы будущих деревьев.

– Пора драпать, – позвал Гром.

– Будем обходить? – с сомнением спросила Эрза.

– А ты хочешь присоединиться к празднику?

– Я хочу скорее выйти из леса. Мы и так петляем.

– Обходим. – Тенуин направил лошадь влево, вдоль кустов, за границами которого таился Тихий дол.

– Но если… – не успокаивалась Эрза.

– Ты хоть раз видела проросшую паразитницу? – резко спросил охотник.

– Нет.

Вот. А это, знаешь, мелкий кустик. Такой, что помочишься, так он захлебнется. Мерзкий, пакостный кустик, выросший на мертвечине. Точнее, на еще живом теле. А если она тут растет целыми деревьями, я ее в горячем бреду не видал! Понятно? Я проще в помойный таз окунусь и там пробулькаю «Хмельную версту», чем…

– Я поняла.

– Вот и ладно.

Минутаны подо мной и Миалинтой по-прежнему волновались. Хрипом, сапом высказывали недовольство. А проходя мимо разодранных мокрецов, вновь взбрыкнули. Руки устали натягивать поводья…

– Надо было к ним присмотреться. – Громбакх, кряхтя, встал с земли. Раненую руку придержал здоровой. Безучастно посмотрел на затихавшее копошение в темном кровяном пятне. – Я про тех разодранных мокрецов. Если б не воротили нос, сразу поняли бы, что нас ждет.

– И что? – Я пожал плечами.

– А то. Были бы готовы.

– К такому не подготовишься. А идти все равно было некуда. Впереди – заросли мокрецов. Сзади – Бортлин-Гир.

– Да уж, весело… Стой.

– Что?

– Она.

Я онемел. Понял, что Громбакх смотрит мне за спину. Значит, не ушла. Значит, осталась сторожить. Последняя. Самая трусливая и самая верная. Я даже не услышал ее шагов. Не почувствовал ее запах. Значит, подошла с наветренной стороны. Не хотела, чтобы мы узнали о ее приближении.

Неспешно опустил руку на рукоятку меча.

– Не дергайся. – Гром тоже не шевелился.

Она была одна, но ее присутствие пугало не меньше, чем близость всей стаи, на которую мы натолкнулись час назад, когда наконец вырвались за пределы поля с мокрецами. Тихий дол остался позади, и перед нами стелился самый обычный лес с каменистыми прогалинами, сосновыми урочищами и лиственницами. Наш отряд тогда оживился. Все надеялись, что мы выбрались в Окружной лес и вот-вот окажемся на восточном отрезке Старой дороги. Ехали бодро. А потом остановились. Путь преградила она. Та, что сейчас стояла за моей спиной. Наперерез жертве всегда выходит самая молодая и слабая.

– Марухша, – процедил тогда Громбакх.

Эрза подняла лук.

– Нет! – Охотник дернулся в седле. – Пустишь стрелу, и мы тут все сдохнем.

– Она одна.

– Она марухша. И одна не ходит. Это племенная самка, а не одиночка.

Эрза медленно опустила лук. Все застыли. Кони и минутаны забеспокоились. Если б не шоры, мы бы едва смогли сдержать их волнение. Пахнуло влажной шерстью и гнилью. Запах шел сзади. Мы были окружены. Попали в западню.

Марухша стояла на плоском валуне. Не шевелилась. Изучала. Ждала.

Самка маргул. Тех самых маргул, на которых, судя по множеству виденных мною гобеленов, так любил охотиться Боагрин, нынешний ойгур Земель Эрхегорда. Только его сопровождал отряд закованных в латы гвардейцев и загонщиков с десятком охотничьих мавганов, не хуже гвардейцев, закованных в доспехи.

– Где марухша, там бихчахт, – прошептал Гром.

– Почему ты называешь их голосом нарнаита? – спросил Нордис.

– Потому что один из них был моим другом.

– Нарнаиты охотятся, я видел. А самец рядом, ты прав. Это его вонь.

– Да. И будем надеяться, что мы встретили первичную[52].

Наш отряд невольно сбился в кольцо.

Маргула вполне соответствовала изображению на гобеленах. Огромный, немногим меньше лошади, зверь. С высокой выгнутой спиной, из которой острым гребнем поднимался хребет. С громоздкой мордой, грязно-зеленой шерстью. Узкие щели темных глаз, под ними – дыхательные отверстия, едва прикрытые щетиной ресниц. При каждом вдохе и выдохе ресницы раскрывались, из-за чего казалось, что марухша принюхивается. Закрытая пасть шла на всю ширину морды, почти достигала ушных отверстий, едва обозначенных похожими на крепкие узелки холмиками шерсти.

Шесть лап. Передняя пара – мощная, как медвежья, только длиннее. Каждая лапа оканчивалась тремя массивными когтями, по размерам готовыми поспорить с гвардейским полевым палашом. Все когти были загнуты внутрь, торчали в направлении брюха – марухша опиралась не на ладони, если можно так назвать внутреннюю часть ее лап, а на запястья, снабженные подвижными утолщениями.

Две задние лапы отличались от передних. Тонкие, жилистые, почти лишенные шерсти и выгнутые в коленном суставе назад, как у лошади. Бедро и голень – короткие, а сами лапы полностью лежали на камне, отчего круп зверя был значительно ниже головы. И в этой посадке таилось столько силы, напружиненности, что не оставалось сомнений – маргула готова прыгнуть без подготовки, в любой момент.

Еще одна пара лап располагалась ближе к задней паре; длинные, заостренные отростки, сложенные и полностью прижатые к туловищу, с расставленными перепончатыми когтями. Я мог бы поспорить, что далекие предки маргул умели летать. Возможно, тогда сам зверь смотрелся чуть более гармонично, а сейчас эти уродливые остатки крыльев лишь увеличивали несуразность его сложения.

Сзади раздался глубокий рык. Все в нашем отряде резко обернулись. Все, кроме охотника. Громбакх, словно обезумев, спешился, преспокойно прошел вперед и тихо прошипел:

– Тен?

– Один рог.

– Вот и славно.

На валуне за нами возвышался бихчахт. Самец маргул. Крупнее самки, с еще более массивными загнутыми когтями на передних лапах и тяжелым слоящимся рогом на лбу. Вместо шерсти его тело покрывали разрозненные роговые пластины; кожа под ними была необычайно подвижной – пластины все время ходили из стороны в сторону, при любом движении маргулы стягивались защитными островками.

Глаза у самца – такие же узкие. Ресницы трепетали от разъяренного дыхания. Широкая овальная пасть то и дело приоткрывалась, показывая тянущуюся слюнную пену и плотный набор конических зубов.

Кроме бихчахта, со всех сторон одна за другой вышли еще семь самок. Целая стая. Сдерживать лошадей было все сложнее. Откуда бы теперь ни дул ветер, он неизменно приносил запах влажной шерсти.

– Считайте, нам повезло. – Громбакх по-прежнему вел себя странно. – Первичная стая. И все самки не панцирные, а шкурные.

– Даже не знаю, кого благодарить за такое везение, – процедила Эрза. Невольно оттягивала тетиву, но лук не поднимала.

– Что делает бихчахт?

– Ты про самца? – неуверенно спросил Теор.

– Смотрит тебе на спину, – ответил Нордис.

– Это хорошо. А вы продолжайте смотреть на него. Остальные тоже смотрят на меня?

– Да.

– Вот и славно. – Едва договорив, охотник вдруг заорал во всю ширь своей глотки. Никогда прежде, даже в сражениях, я не слышал от него такого рева.

– Кажется, наш друг – того, потек умом, – с нервной усмешкой промолвил Теор.

– Он знает, что делает, – коротко перебил его Тенуин.

Едва охотник затих, взревел уже бихчахт. Десять Громбакхов в раз не смогли бы рыкнуть с подобной глубиной и силой. В надрывном оре маргула распахнула пасть, из которой показались пятнистые язык и нёбо.

Марухши, кажется, забеспокоились больше нас. Стали перетаптываться на месте. Помогали себе средней парой лап, которые втыкались в землю, будто заостренные костыли.

– Стои́т? – спросил Гром.

– Смотрит тебе на спину, – опять проговорил Нордис.

– Значит, игра пошла. Тен, помогай. Я тебе рассказывал. Ты все помнишь?

– Все.

– Отлично.

Громбакх, расправив плечи, развернулся. Посмотрел прямиком на бихчахта. И неторопливо пошел в его сторону.

– Что происходит? – выдавил Феонил.

– Слушайте, – шепотом заторопился Тенуин. – Сейчас все зависит от того, как мы выполним весь ритуал.

– Какой еще ритуал? Вы тут сбрендили? – Густ через ткань цаниобы порывался расчесать бороду.

– Против стаи мы ничего не сделаем. И ты это знаешь.

– Густ, – скомандовала Эрза. – И все остальные. Слушайте, что говорят, и делайте. Это приказ.

– Для начала спешимся, – проговорил Тенуин.

Пока Громбакх вальяжно шел в сторону бихчахта, мы нехотя спустились из седел. Самец, замерев на валуне, следил только за охотником.

– И никаких вопросов, – настаивал следопыт. – Делайте, что я говорю. Все должно пройти слаженно.

– Мы поняли, – кивнула Миалинта.

– Самец должен поверить, что Гром вожак стаи. Тогда у нас будет шанс избежать стычки.

– Тоже мне вожак, – прохрипел Густ. – И пусть, что сражение. Посмотрим, кто кого.

– А если не поверит?

– Все самки бросятся в бой. Это будет означать, что мы даже не первичная стая, а простой сброд, с которым никто не церемонится. Настоящую стаю бихчахт уважает. – Тен легонько шлепнул своего коня по крупу. Тот отбежал в сторону и замер.

Так же сделали и остальные.

– А какие у нас шансы при стычке? – спросил я.

– Никаких, – спокойно ответил Нордис и чуть улыбнулся, точнее, оскалился.

Громбакх остановился. Теперь он был в центре поляны. В десяти шагах стояли мы. Еще в десяти – кони и минутаны. Вокруг поляны – валуны, до ближайшего из которых – чуть больше двадцати шагов. Редкие кусты, карликовые нуты. Других деревьев поблизости не было, но саму поляну окружали высокие лиственницы.

– Встаем полукругом. – Тен шагнул вперед.

Мы вытянулись полумесяцем за спиной охотника, а он тем временем неторопливо расстегивал цаниобу, приспускал втачные штаны.

– Что он делает? – прошептал Феонил.

– Бросает вызов.

– А как… – Миалинта сама оборвала свой вопрос. Дальнейшее стало понятно без слов.

Громбакх на десять шагов приблизился к бихчахту:

– А теперь молитесь, чтоб моя вонь его впечатлила. – Хохотнув, добавил: – Будете рассказывать своим детишкам. Если будет, кому рассказывать.

Расправив плечи, выпрямившись, Гром пустил струю. Эрза, глядя на это, нервно усмехнулась. Даже со спины было видно, что охотник старался взять как можно более высокую дугу. Неспешно водил тазом, демонстрируя бихчахту свою мощь.

– И кто тут ссыкун? – хмыкнул Густ.

Громбакх выдавил последние капли. Стал спешно застегивать цаниобу, затягивать крепления.

Марухши заволновались. Выставив морды, шумно втягивали воздух.

– Ну как, нравится? – Гром отошел назад, к центру поляны.

Бихчахт остался неподвижен.

– Все хорошо? – спросила Миалинта. – Надеюсь, нам не придется тут тоже…

– Он не принял вызов, – ответил Тенуин и стал закатывать рукава бурнуса. Готовился к бою.

Другие, заметив это, насторожились.

– Вот падаль, – выругался охотник. – Тен. Сейчас устроим спектакль. А ты принесешь бурдюк с хмелем. Понял?

Не дождавшись ответа, выхватил из-за спины топор. Развернулся к нам. Подбежал, заорал. Оборвал крик. Подпрыгнул. Заорал снова. Потом скомандовал:

– Скулите!

– Чего? – не понял Густ.

– Я сказал: скулите! – исступленно, размахивая топором, ответил Гром. – Он должен поверить, что вы мои самки. Мои! Скулите! Вам страшно! Жмитесь.

Бихчахт неподвижно наблюдал за происходящим.

– Делайте, – кивнул Тенуин, а сам направился к лошади охотника.

Феонил неуверенно проскулил.

– Больше страха! Ну! – Гром не успокаивался.

– Лучше сдохнуть, – проворчал Густ.

Мы с Миалинтой переглянулись. Давясь нервным смехом, стали скулить. Пригибались к земле, будто потрясенные силой и злобой племенного самца. Остальные нехотя вторили нам. Скулеж становился громче. Нордис и Густ молчали. Приходилось скулить за них.

– Да жмитесь, жмитесь к земле! – Охотник бросался из стороны в сторону. Крутил в воздухе топором.

Тенуин шел на корточках. Пятился. Одна из марухш, стоявшая сразу за лошадьми, оживилась. Оскалила пасть. Но не сдвинулась.

Бихчахт внимательно следил за представлением.

Гром неистовствовал. Кричал. Взвивался. Ругался. Показывал, что бьет нас. Несколько раз и в самом деле крепко приложился ладонью по спине Феонила и Теора. Те, войдя в раж, заскулили по-настоящему: жалобно, с дрожью. Эрза сбивалась на вой, прерывалась безумным хохотом, льнула к земле. Полукруг нашего построения дрогнул. Все стянулись потеснее друг к другу, а вокруг нас в дикарских припадках выплясывал Громбакх. Кричал что-то непонятное, нечеловеческое, то и дело срываясь в безудержный рев, на какой только была способна его глотка, и я начал побаиваться, что он в самом деле станет бить всех, кто попадет ему под руку.

– Может, тебе еще пятки полизать? – запыхавшись от постоянных приседаний, процедил Густ.

– Это потом! – радостно завопил Гром. – Когда будешь благодарить. А сейчас отдай свой зубач.

– Что?

– Зубач! Отдай! Сейчас! Паскудная бородатая самка! Ты забыла, в какой канаве я тебя подобрал?! Да с таким рылом на тебя и паршивый пес не позарится! Ну! Давай!

– Отдай ему, – спокойно проговорил Нордис. Гирвиндионец не скулил, не дрожал. Просто сел на землю и склонил голову. Этого, кажется, было достаточно.

– Да я… тебе… – Густ задыхался от злобы.

– Да понял я, понял, – выпучив глаза и колотя кулаком себя по груди, торопил охотник, – хочешь мне пятки лизать, это мы слышали. Успеешь еще.

– Да ты… – Густ дернулся вперед, но тут же рухнул на землю – его одним рывком осадил Нордис:

– Отдай.

– Тварь… – Густ кинул в ноги охотнику свой зубач.

Подоспевший Тенуин подбросил и бурдюк.

– Вот так!

Громбакх подхватил подношения от стаи. Вдруг успокоился. И неспешно, будто прогуливаясь ранним утром вдоль каналов Эйнардлина, пошел к ранее помеченному месту. Будто не орал только что до жжения в горле. Не выплясывал в припадках. Будто не было и целой стаи маргул. Подошел к влажной земле. Свернул крышку бурдюка. Выдавил пробку. Сжал бурдюк между ног и с уже привычным покачиваем таза стал выливать хмель – как можно более сильной струей.

Закончив, отошел назад, к центру поляны. Бросил бурдюк. В одной руке сжал топор, в другой – зубач.

– Поверил? – спросила Эрза.

– Если не поверит… – начал Тенуин, но не успел договорить.

Бихчахт утробно рыкнул. Приподнялся на задних лапах, распрямил когти на передних и всей тяжестью рубанул ими по валуну, на котором стоял. Полетела каменная крошка. Марухши заволновались. Стали тихо поскуливать – впрочем, даже скулеж от столь мощного зверя сам по себе мог вызвать не меньше страха, чем все бесноватое представление охотника.

– Он признал нас стаей? – с облегчением спросил Феонил.

– Да. А Грома вожаком. – Тенуин кивнул, но не перестал готовить бурнус к бою.

– А нас самками Грома, – шепотом усмехнулась Миалинта.

– Что теперь? – Голос у Феонила дрожал.

– Теперь самое сложное.

– Что?

– Гром бросит ему вызов.

– И будет с ним сражаться?

– Нет. В сражении у него нет шансов.

– Тогда что?

– Молчи.

Больше Тенуин не добавил ни слова.

Бихчахт неуклюже, тяжело спускался с валуна. Упирался на передние и средние лапы. Заднюю пару поджал так, что она едва касалась травы. Грузно прошелся к помеченному Громом клочку земли. Развернулся, показав острый хребет спины. Роговые пластины стянулись в один большой панцирь, обнажив шкуру по бокам. Короткий, будто обрубок бечевы, хвост. Хлынула темно-коричневая моча. Она брызгала во все стороны – покрывала метку охотника, падала на задние лапы. Сам Громбакх стоял в десяти шагах от бихчахта, но не проронил ни слова. Даже не пошевелился.

Легкий порыв ветра принес тошнотворное зловоние.

Бихчахт какое-то время стоял неподвижно, а потом, так и оставаясь спиной к охотнику, поднял голову и взревел всем напряжением звериного тела. Рык ужасал. От лиственниц вокруг поляны взлетели птицы. Лошади и минутаны в безумстве затоптались на месте. Давно бы бросились прочь, если б не шоры и близость самок маргул. Сбились потеснее друг к другу.

Тело онемело. Кажется, сейчас я бы не смог поднять меч, даже если б одна из марухш сорвалась нас атаковать. О боли в руке и не вспоминал. Но самкам было не до нападений. Они разом запричитали. Закрутились на месте. Заскулили – громко, отчаянно, надрывно. Стали жаться к камням, на которых сидели. Подгибали головы под брюхо.

– Учитесь, как скулят добропорядочные самки, – без улыбки прошептал я.

Бихчахт оборвал рев. В один прыжок, оттолкнувшись задними лапами, вернулся на валун. Развернулся. И опять замер. Как я понял, прыгал он лучше и увереннее, чем ходил.

– Что теперь? – простонал Феонил.

– Теперь Гром бросит ему вызов.

– Но у него же нет шансов!

– Когда все начнется, – без спешки, сосредоточенно говорил Тенуин, – готовьтесь отпугивать марухш. Но не пытайтесь их ранить. Отпугивайте. Бейте плашмя и не подставляйтесь под удары. Они не будут нападать. Но станут злиться.

Следопыта прервал крик охотника. Ему пришлось опять пуститься в танец исступленного сражения, но в этот раз он не ограничивался ором и замахами. Гром будто в самом деле сражался с невидимым противником. Пронзал воздух зубачом. Изгибался, прыгал, вбивал топор в землю, выдергивал его и снова вбивал. Летели клочья дерна. Вскоре я догадался, что главная цель охотника – оставить как можно больше следов на земле, и таких, чтоб они были похожи на рытвины от когтей маргулы.

– Что будет дальше? – Эрза опять оттягивала тетиву.

– Дальше бихчахт примет вызов. И это единственный момент, когда он будет слаб.

– Почему?

– Потому что станет предсказуем. У Грома будет полмгновения, чтобы убить его. Не больше. Если опоздает или сделает что-то не так, умрет первым. А потом умрем мы.

– У меня нет оружия, – с отчаянием простонал Густ. – Дайте мне меч.

– Молчи.

– Мне нужен меч, ты понимаешь?!

– Я сказала…

– И не затыкай меня. Строишь из себя Горсинга, а он умнее на две головы. И в такую дыру нас бы не…

Густ не успел договорить. Нордис легко перехватил его шею одной рукой. Сдавил. Наемник что-то прохрипел. Даже не пытался сопротивляться.

– Так лучше, – кивнула Эрза.

Громбакх, запыхавшись, окончил призывный танец. В последний раз ударил топором в землю и, не доставая его, отошел с одним зубачом.

Близился решающий момент. От него зависела жизнь всего отряда. Даже толком не зная, чего ожидать, мы непроизвольно сжались в круг. Приготовились к худшему.

Гулкие удары сердца. Сиплое дыхание. Несколько комаров надоедливо вились у капюшона. До заката оставалось полтора часа.

Рыкнув, бихчахт рванул с места. Прыгнув высокой дугой, распрямив задние лапы и расставив по сторонам средние – так, будто мог воспарить на их коротких перепонках; заострив передние когти и на лету зайдясь угрожающим ревом, он устремился прямиком в место, которое они с охотником незадолго до этого пометили. Громбакх только этого и ждал. Едва бихчахт достиг предельной высоты прыжка и стал снижаться, охотник в надрыве последних сил бросился вперед. Промчался три коротких шага. Выбросив вперед ноги, завалился на спину – набранная скорость увлекла его дальше. Скользя по обильно залитой мочой и хмелем траве, он вытянул назад руки, в которых острой пикой поднялся зубач Густа. Все промелькнуло коротким мгновением. Слишком коротким, чтобы разобрать, что именно произошло.

Я почувствовал холод безысходности. Страх пропал. Что бы там Гром ни задумал, он этого не сделал. Проскользнул по траве. Вскочил. Замер. Теперь – смерть. Несмотря на боль в запястье, я выхватил меч. И наконец сообразил, что зубач исчез. Его не было в руках охотника. Значит…

Бихчахт, грохнув всем весом о землю, замер. Должен был тут же показать свою мощь – в клочья разодрать дерн, не оставить ни следа от помеченного участка и так принять вызов Грома. Вместо этого неуклюже привстал. Покачиваясь, прошелся вперед. Судорожно расставлял средние лапы, подгибал голову к груди.

– Смотри! – с восторгом выдавил Феонил.

За бихчахтом оставалась густая, почти черная полоса. По сравнению с тем озером крови можно сказать, что с Густа натекло не так уж много. Последнее шевеление в траве на том месте, где еще недавно лежало тело наемника, стихло. Насекомые сделали свое дело. Нужно было уходить, пока они не заинтересовались нами с Громом. Мы бы так и сделали, если б не марухша за моей спиной. Самая слабая. Самая верная.

После смерти бихчахта мы должны были принять к себе его самок. Охотник сказал, что это единственная возможность избежать столкновения с ними. Марухши считали, что у них появился новый вожак, но явно не обрадовались такой перемене, готовились в любой момент оспорить власть Грома. Избавиться от них можно было единственным способом.

– Это безумие… – прошептала Миа.

– Это то, что нас спасет, – вздохнул Громбакх.

По его рукаву сочилась кровь. Бихчахт зацепил охотника задней лапой. Ничтожная рана по сравнению с тем, что могло быть, упади он на Грома всем весом.

– Безумие… – продолжала шептать Миа.

Но выбора не осталось. Стаю объединяла охота.

Охотиться наравне с маргулами мы не могли и должны были устроить бойню.

– Они бы и так погибли, – кивнул Нордис. – Вместе с нами. – Замахнулся молотом и обрушил его на спину ближайшего коня.

Громкий, рвущий плоть, треск сломанного хребта.

Бойня началась.

Сразу несколько скакунов, не обращая внимания на шоры и запахи, рвануло в сторону. Это было нам на руку. Ими занялись марухши.

Мы забивали своих же коней и минутанов. Топором, мечами, ножами, молотом, конрой. С немым озлоблением. С отвращением к самим себе. И с пониманием, что теперь мы до заката из леса не выберемся.

Маргулы бросались на тех, кто пытался бежать. Рвали им шеи и бока. Вгрызались. Топтали. Ликовали. Приветствовали нового вожака, который хоть и победил не по правилам, да и сам был мелким, слабым, все же привел их к добыче.

Убитых коней и минутанов мы стащили в одну кучу. Отвязали и отбросили заплечные сумки. Подождали, пока марухши подтащат свою добычу для общего дележа, пока помочатся на них, чтобы защитить от нашествия насекомых, и стали забрасывать разодранные туши комьями взрытой земли. По правилам стаи Гром должен был первый наесться и лишь потом подпустить других, но тогда началась бы свара, в которой маргулы легко бы от нас избавились – хватило бы нескольких ударов когтями. Единственным исключением из правил оставался временный схрон. Так Громбакх показывал свое превосходство. Говорил всем, что не боится за сохранность добычи, верит, что никто не посмеет к ней подступиться, а мясо за ночь подтухнет, станет лакомым.

Марухши, увидев, что мы задумали, быстро пришли на помощь. Мощными рывками помогли скрыть изуродованных лошадей и минутанов под слоем дерна и земли.

Подобрав заплечные сумки – те из них, что не попали под когти маргул, – мы молча, в немом напряжении отправились к юго-западу, туда, где, по словам Тенуина, мог находиться Окружной лес.

Как и предсказывал Гром, марухши сопровождали нас в отдалении. Человеку при всем желании не удалось бы удержать вокруг себя стаю этих зверей. Самки одна за другой пропадали. На это мы и рассчитывали. Они торопились к схрону. Не верили новому вожаку. Боялись выступить против него открыто, но, увидев, что он их не догоняет, не бьет, не наказывает за отступничество, уходили все смелее. Пока не осталась одна. Самая слабая. И самая верная.

Обсуждать случившееся никто не хотел. Шли без слов. И только Густ время от времени принимался ворчать. Гром запретил ему подходить к бихчахту. Самка не смеет тронуть вожака, пусть бы и поверженного. И уж тем более ковыряться в его груди, выискивая там зубач.

Ворчание и погубило Густа. Нужно было заподозрить неладное, когда он вызвался остаться со мной и Громбакхом. Остальные разошлись для краткой лучевой разведки – в разные стороны, на полверсты, парами. Тенуин уже признал, что направления в лесу сбиты, что он не может точно указать наше положение. Густ сказал, что хочет отдохнуть. А сам при первой возможности ударил Грома по лицу. Отомстил за унижения, за потерянный зубач. И это было последнее, что он сделал. В следующее мгновение его голова оказалась в пасти марухши. Она была рядом. Она все видела. Бросилась на защиту самца. Не желала быть самой слабой самкой.

И теперь я опасался, что она сделает то же со мной. Постарается, убив меня, самоутвердиться. В одно краткое мгновение обезглавит и, довольная легкой победой, убежит. Чтобы проглотить голову. Чтобы потом подластиться к вожаку. Гром должен был отругать ее за первое нападение – прихватив за шею, повалить. Придавить. Ударить. Разумеется, сделать этого не мог. Марухша получила свободу действий. Ничто не мешало ей сейчас же убить меня. Но вместо этого она ушла. Еще несколько мгновений стояла за моей спиной. Потом стала пятиться. Скрылась за деревьями и больше не появлялась. Вернулась к стае. Теперь им предстояло избрать временного вожака и отправиться на поиски постоянного – нового бихчахта.

С разведки все пришли молча. Никто не обнаружил ничего обнадеживающего. Мы даже не знали, в какой части леса оказались.

До заката оставалось полчаса. Все понимали, что спешить бессмысленно. Мы и без того заблудились.

Эрза и Нордис, узнав о том, что случилось к Густом, не сказали ни слова. На слова и чувства не осталось времени.

Решено было готовиться к ночевке. Тенуин отвел нас на полверсты южнее. Указал на прогалину.

– Здесь.

Все уже знали, что делать. Успели обсудить. И принять. Ничего другого не оставалось.

Только усталость. И отчаяние.

Вырыли яму. Уложили на дно свежие поленья – Нордис быстро и легко работал топором Громбакха. Щели засы́пали лепестками гаиса из лекарской сумки Эрзы. Покрыли лапником. Сделав последние приготовления, вымазались турцанской мазью. Легли в яму чередуясь: голова, ноги. В тесноте прижались друг к другу. Нордис и Феонил – по бокам, от земли их отделяла перегородка из заплечных сумок. Раненый Громбакх – посередине, возле Тенуина. Я лег между охотником и Миалинтой.

Осталась последняя деталь.

– Давай, – скомандовал Тенуин.

Все подняли руки. Подцепили, каждый со своего края, ткань и резко потянули на себя, засыпая яму лапником, перемешанным с землей.

Лес погрузился в беспокойный мрак ночи.