Уничтожив благие племена Зиалантира, переселенцы показали не храбрость, а страх. Убивает тот, кто боится: чувствует ущербность и тщетно силится восполнить себя силой. Треоглунцы надменно возвысились на ими же возведенном троне, но и сегодня достойны лишь жалости. А трон их в пустыне, а в изножье – прах. И некем повелевать, и одиночество их осталось неизменным.

С жадностью присвоив дары чужого сада, они объявили себя единственными и возвышенными. Подняли стены, прячась от мира, обезопасили свои дома, но и сейчас трясутся в страхе перед неизбежным. В своем достатке и чревоугодии давно отравили себя непреходящим страхом потерять то, что им никогда не принадлежало.

Боятся богатого урожая. Боятся скудного урожая.

Боятся правды. Боятся лжи.

Боятся, когда лигуры дарят им все больше. Боятся, когда лигуры дарят им все меньше.

Смотрят с восторгом на великий путь Предшественников и до дрожи страшатся его повторить.

– Чтоб ты там сдохла в своем болоте!

Простонав в отчаянии, Эрза натянула тетиву. Серое щетинистое оперение кольнуло щеку.

– Не надо, – прошептал Феонил.

Эрза, не шевеля губами, повторила:

– Сдохни.

Брякнула тетива. Стрела влетела в темноту ночи.

Шансов задеть кого-то у Эрзы было немного. В аллеях, уводящих к Озерному кварталу, догорали последние отсветы факелов. Все три огненные змеи успели просочиться за стены каменных туй.

– Тварь… – с надрывом, цедя слова через сжатые зубы, произнесла Эрза.

– Послушай… – Феонил протянул к ней руки, надеясь хоть отчасти успокоить.

– Уйди!

Взбешенная тем, что так долго не могла продраться через страх и онемение, что запоздала с выстрелом и теперь не знала, как и на ком сорвать вскрутившуюся злобу, Эрза заметалась на крыше. Потом дернулась к внутренней лестнице. Побежала по ступеням на первый этаж, где все мы стояли в отдалении от умершего Пилнгара.

За какой-то час старик полностью окаменел. Грудь и живот провалились под неуклюже одетым костюмом. Гниль в глазах осела, оставив глубокие выжженные глазницы.

На карауле за проломом остался только Нордис. Остальные, сняв капюшоны цаниоб, смотрели на Пилнгара, на стол с четырьмя плошками, на раму с тремя костюмами…

– Там был яд, – прошептала Миалинта.

– Торжество логики, – невесело усмехнулся Громбакх. – А я уж решил, он просто состарился. Взял да усох под тяжестью прожитых лет. Время, так сказать, не вовремя пришло…

– Думаешь, яд был в напитке? – спросил я.

– Не знаю. – Миалинта по-прежнему говорила тихо, будто опасалась, что нас подслушают.

– Яд мог быть везде, – ответил Тенуин.

– Везде?

– В плошках, в ткани костюма, в ботинках, в перстне, в чем угодно.

– И на кинжале, – кивнул Теор.

– Вряд ли. Под конец он уже умирал.

– И все же, – настаивал Теор.

– Что «все же»? – не понял охотник.

– А то, мой друг. Испытание. Выбрать один предмет из четырех. Логично предположить, что три из них отравлены. Один чист. И пройти испытание – значит…

– Не умереть, – закончил я.

– Ну да. Отравиться можно и в последний момент – порезав себя неправильным кинжалом.

Тенуин приблизился к столу. Склонился над плошками. Затем осмотрел другие предметы. Понюхал их. С тихим щелчком выставил из наруча лезвие. Поскоблил плошку. Опять понюхал. Затем склонился над Пилнгаром. Осторожно кончиком ножа приподнял полы его костюма. Бережно поскоблил перстень на руке – палец старика даже от такого прикосновения хрустнул и покрылся сеткой трещин.

– Не знаю. – Следопыт вернулся к нам. – Нужны травы, чтобы понять. И время.

– Нет у нас ни времени, ни трав, – выдавила Эрза. Она сидела на последней ступеньке, опустив ноги на каменный пол, положив лук на колени.

– Значит, завтра… – начал Теор.

– Ничего это не значит! – прокричала Эрза. – Ничего!..

Мы с удивлением посмотрели на нее. Впрочем, многие понимали Эрзу, и сами не отказались бы криком облегчить зреющее в груди отчаяние. Все говорили вслух, что ни на зернышко не верим Пилнгару с его обещанием вывести из города, посмеивались над стариком. А внутри теплили надежду, что он не обманывает. Потому как понимали: эта призрачная, ничтожная, смехотворная надежда – последняя нить, связывающая с внешним миром. Едва ли кто-то всерьез рассчитывал прорваться через Лаэрнорский лес – после всего, что нам довелось там испытать.

– Мы тут сгнием, – на вздохе, с дрожью проговорила Эрза. – Это тупик. Конец.

– Обследуем кварталы, соберем припасы… – заговорила Миалинта.

– И что? Что?! Опять в лес, долбаться по этим болотам? Тухнуть по ночам в ямах? Гнить там, чувствуя, как вы пропитываетесь смрадом собственного страха? Как умираете задолго до смерти? Ваша кожа и ваша вонь… А потом ваши внутренности и кровь.

– Эрза… – Миалинта с удивлением смотрела на подругу. Бесцветные, посеревшие радужки.

– Тебе-то что, ты и так мертва. Можешь не брыкаться.

– Эрза…

– Да что ты заладила! – Эрза, отбросив лук, вскочила. С нервной дрожью подошла к столу. Посмотрела на плошки: – А хочешь сделать услугу этому миру? Показать, что ты еще человек? Иди следующая на испытание. Рискни. Может, тебе повезет. Ты ж у нас осветленная. Так ведь?

– Перестань. – Миалинта вернула себе прежнюю уверенность. Заговорила тверже, злее: – Лучше помолчи сейчас, чтобы потом…

– Что? Не жалеть о сказанном? Да иди ты, какая забота!

Поведение и слова Эрзы удивили не только Миалинту.

– Может, вы подеретесь? – спросил охотник. – Я бы посмотрел. Хоть немного отвлечься. Если что, ставлю на Мию. У нее кость покрепче.

– Фаиты в лагере на Старой дороге, – неожиданно проговорил Тенуин. – Они находились там не меньше десяти дней. У них было свое отхожее место. Одежда грязная. Рукава и брючины перетерты в местах, куда привязаны веревки. Значит, затяжки были крепкие, передавливающие.

– О чем ты? – растерялась Миа.

– Они были пленниками. Их едва кормили. Не разрешали ни умываться, ни ходить. А в пустой одежде, возле во́рота, лежали кляпы с кожаными ремнями. И полоски холстины. Им затыкали рот и закрывали глаза.

– Но… – Миа смотрела то на Тенуина, то на Эрзу.

В пролом протиснулся Нордис. Отошел в сторону, чтобы не стоять спиной к улице, и замер.

– Все становится интереснее, – промолвил охотник. Затем громче спросил следопыта: – Почему ты раньше не сказал?

– Тогда это не играло роли. Что бы ни случилось с лагерем, он пустовал. Только это был не лагерь. А засада. Для таких, как мы.

– Вот всегда так, – проворчал Громбакх. – Вечно молчит, когда знает…

Лицо Эрзы исказилось – утратило плавность черт, будто вылепленное из воска, подернулось от жары, оплыло. Черные длинные волосы, туго стянутые в две косы, сейчас казались искусственными. Парик на кукле с телом неестественных пропорций. То, что раньше представлялось красотой, стало уродством, хоть и неизменно привлекало к себе внимание – хотелось изучать его, постигать, выискивать каждую новую деталь, в которой это уродство проявлялось.

– Все так. – Эрза говорила холодно, твердо. – В лагере нас ждали. А газырны предназначались вашим коням и минутанам. И не смотри на меня.

– Облавы фаитов на Дарве не было? – тихо спросила Миа.

– Не было. Фаиты там спокойно проезжали. Их никто не трогал. Распоряжение коменданта Восточных Земель.

– Тогда зачем?.. Ведь ты обещала…

– Тебе я ничего не обещала. – Эрза уперла в стол руки. С усмешкой посмотрела на расставленные плошки. – Для Мии я бы многое сделала. Даже в этот поганый лес заглянула бы. Я ей многим обязана.

– Ей? – Миалинта не понимала.

– Ей! – Эрза ударила кулаками по столешнице. – Ей! А ты… ты мерзость, порождение лигура. Не знаю, что ты… но точно не человек. Обман! Болезнь…

– Как это трогательно, – без улыбки проговорил охотник. – Думаю, папаша Зельгард прослезился бы в умилении. Дочь, она хоть неродок, а все же родная.

– Я хотела сделать это для Мии, понимаешь?! Да что там… Ты ничем не лучше этих личин, этой старухи… А может, и хуже.

– Эрза…

– Заткнись! Смотреть на тебя тошно. И все эти дни терпеть, терпеть, – с каждым словом она распалялась все больше. – Надо было тебя сгноить. В тот же день, когда ты ко мне пришла. Всех вас сгноить! Я сразу поняла, что ты другая. Эти глаза, эти волосы… Эта безумная идея отыскать вонючего братишку, которого ты на дух не переносила, который только ныл, а потом заблевал все своей чернотой – выродился так, что чуть не погубил весь город. Но нет, ты вдруг его полюбила. Найти, спасти… И связалась с этим отребьем…

– О, кажется, подошла наша очередь, – хмыкнул Гром. – Подставляй миски. Сегодня подают желчь с мокротой. Говорят, вкусно.

– Поперлась в Авендилл, трешься с этим ханголом, строишь из себя невесть что… Ты предала отца. Своего настоящего отца. Галанта из рода Аргоната, а не этого индюка в наместных тряпках.

– Я спасла Багульдин.

Нет. – Эрза опять успокаивалась. Дышала глубже, говорила тише. – Его спасла Миалинта. Предпочла чистую, славную смерть. На этом ее история закончилась. А ты – поганая тень. И лучшее, что я могла сделать для своей подруги, это вскрыть тебе горло. Я бы даже не стала тебя продавать, как других.

– Продавать? О чем ты?

– Уже неважно.

– Для меня важно.

– Что ты понимаешь…

– Ты моя подруга.

– Заткнись! – Эрза аж подскочила от злости. Заколотила кулаками по столешнице. Истошно, надрывно повторяла: – Заткнись! Заткнись! Выродок… Да, мы с Горсингом отлавливали таких уродцев. И продавали.

– Кому?

– Красным, – ответил Тенуин.

– Магульдинцам? – одновременно воскликнули Миа и Гром.

– Да. – Эрза, довольная, улыбнулась. – Это был хороший заказ. А нам нужно золото. Мне нужно золото. И вот что интересно…

Эрза быстро обошла стол. Остановилась напротив Миалинты. Их разделяло не больше трех шагов. Внимательно посмотрела на нее.

– Ведь ты знала, что мы уже год как не водим контрабандистов. Не самое прибыльное дело. И хлопотное. Год! И ты знала, что в последнее время мы ловим черноитов. Да и вообще людей со странностями. Ловим и получаем за это золотом. Верским золотом. Ты никогда не спрашивала, кому мы отдаем эту погань. Не хотела вмешиваться. Понимала, что это не твое дело. Да, ты всегда была такой. Умной. Знала, где черта, через которую тебе нет никакого желания переступать… Знала Миалинта. И должна знать ты, ее фаит. И все же пришла ко мне так, будто последних лет не было. Интересно, правда? Ну да ладно, будем считать, что я тебе верю. Тогда скажи мне, что это.

Эрза стала спешно расшнуровывать цаниобу. Раззадоривая себя все больше, опять начиная злиться, дергать руками, скалиться. Наконец высвободила руку из рукава. Сдернула тонкую кожаную перчатку с кисти… Теперь я понял, почему она всегда, даже в спальне носила перчатки. Тыльная сторона была обезображена – полностью обварена. Гладкие подтеки застывшей кожи.

– Что это?! – надрывно кричала Эрза. – Ну? Скажи, подруга. Объясни. И я раскаюсь. Ну же!

Миалинта молчала. Светло-коричневые радужки. Смотрела куда-то в пустоту, мимо Эрзы.

– Молчишь? Ну да. А не можешь не знать, как мы с тобой вместе ходили слушать суэфритов в дом Орина. Как собирались в его подвале на всех этих тайных собраниях, где торчал и мой папаша. Как я сама, еще до всяких кухтиаров, решила поставить себе сигву нерлита, а Зельгард… А он обварил мне руки, сказав, что дочь коменданта не может ходить с такими сигвами, что я его порочу, что все это должно быть тайной, а «тайны не оглашают на каждом углу, размахивая погаными ручонками». Да, он тогда так и сказал. Ты не могла этого не знать, потому что в следующем месяце помогла мне бежать в Целиндел. Не могла не знать, слышишь! И все же не знаешь. Забыла. А вот все эти нерлитские фразочки откуда-то из тебя лезут, хотя после того случая мы решили, что больше ни на шаг не подпустим к себе ни одного суэфрита… Нет, ты уже не Миа. Ты мерзость. Салаур. Ее искаженное порождение. Болезнь, от которой нужно избавиться.

Эрза стала неторопливо натягивать перчатку, затем цаниобу.

– И когда красные предложили охотиться на черноитов, мы с радостью согласились. Получить золото за отлов этой погани. Отлично! Вот только Горсинг хотел укрепиться в Целинделе. Новое снаряжение, новые люди, больше власти. А я хотела уехать отсюда подальше. Куда-нибудь в Земли Нурволкина. Но не так, как моя дура-мать – полезла без залогов, без помощи. Потом все писала письма, клянчила побольше монет. Наконец сгинула где-то… Я так не хочу. Если ехать, то с золотом, в сопровождении наемников. Только конченый удорбыш не видит, куда все катится в наших Землях со всеми этими черноитами и вырождающимися городами. Грядет вторая Темная эпоха. И на этот раз наши добрые соседи поумнели. Не пройдет и пяти лет после вторжения, как ойгур будет болтаться в петле, а вздернут его прямо в Светлом саду, на ветке Палиатона.

Да… Мы ночи напролет спорили с Горсингом. Бесполезно. Уперся как осел. Но потом все изменилось. Все стало складываться как нельзя лучше. Появился он. – Эрза указала на Теора. – Да-да, ты. Горсинг был моим мужем, такие дела… Ты нанял его с небольшим отрядом. Рассказал грустную историю об отце, который двенадцать лет назад погиб в Авендилле – в тот день, когда оттуда все ломанулись. Сказал, что любил отца и хочешь найти на руинах не то медальон, не то кулон – какую-то семейную ценность. Чтобы вспоминать о любимом папочке. Вам он, я так поняла, уже про потерянного брата рассказывал? Интересно, что он наплел Вайрику? Ну да неважно. Это я могу понять. У него свои цели. И ладно. Главное, что Горсинг так и не вернулся. Да и ваш дружок пропал. Я уж думала, они там все вместе погибли. А тут такое. Объявился в Предместье и в сопровождении фаита.

В городе действовать опасно. Могла вмешаться стража. План был простой. Заставить вас ехать по Старой дороге, как мы это делали с другими фаитами. Просто запугать. Навязать сопровождение. Взять в плен. Тебя, – Эрза указала на Миалинту, – продать или убить. Тебя, – сместила палец к Теору, – пытать. Узнать, где лежит тело Горсинга, найти его. Мне не нужен пропавший муж. Мне нужен мертвый муж. Чтобы возглавить отряд. Отработать последние заказы красных, разом сдать всех пойманных фаитов и свалить из этого поганого местечка – со всем золотом, со всеми людьми.

И все складывалось хорошо. Птеард давал неплохое вознаграждение за вашего Теора. На нем можно было заработать. Ты, – Эрза указала на меня, – должен был умереть еще в Предместье. Я сказала Птеарду, что раздобуду ему Теора. И первым делом сдала тебя. Сразу две цели. Заставить Птеарда верить мне и не нанимать кого-то еще. И напугать остальных, чтоб они точно отправились по Старой дороге. Ты выжил, но свое дело сделал. И да, не было никаких вестниц. Все подделка. Как тебе такое?

Но теперь… теперь мы в Лаэрноре. Мой отряд, не спросивши, вступил в армию гниющих мокрецов. Густа поделили маргула и муравьи. И все… все это уже не имеет значения. Кем мы были, что планировали. Плевать.

– И что ты предлагаешь? – тихо спросила Миалинта.

– А ничего… – обессилев, произнесла Эрза. – Все бессмысленно. Но можно повеселиться под конец. Не тухнуть на травных супчиках. Не ждать, пока ночью на тебя свалится какой-нибудь лигурит. А хорошо, звучно проститься друг с другом.

– О чем ты?

Эрза проговорила не спеша, сдержанно, выделяя каждое слово:

– Вырезать эту белую братию со всеми личинами и старухами. Спалить их Озерный квартал. Спалить город. Уничтожить его. Глядишь, и дорога откроется…

Поначалу я внимательно слушал разговор. Удивлялся тому, что узнавал об Эрзе, о ее планах, но в какой-то момент понял, что все глубже опускаюсь в отрешение. Мне было знакомо это чувство. Кажется, я успел к нему привыкнуть. Уже не старался его отогнать. Быстро потерял интерес ко всему остальному. Сосредоточился на том, что тепло пульсирует по телу, проходит через грудь, усиливается в плечах и опускается к кончикам пальцев правой руки. Чем сильнее была пульсация, тем тише становилось вокруг. Все постепенно выцветало, утрачивая последние краски. И вот проступили серебристые нити. Сеть, такая же рваная, фрагментарная, в этот раз проступала куда быстрее, чем в «Хмельнесе». Никакого страха. Только желание понять, что происходит.

Показались лучи… Нет, теперь я называл их струнами. Я не был уверен, что это те струны, о которых говорил Пилнгар, но сейчас не хотел ни о чем думать. Голова пустела. Мысли останавливались, рассыпались. Слова Эрзы и Миалинты стали неразборчивыми.

Серые, однотонные фигуры людей. И каждого пронзали яркие мерцающие струны. Они были повсюду. Рассекали пространство, уводили наверх, по лестнице, и в сторону, в пролом. Я с восхищением оглядывался, а потом замер. Мой взгляд упал на стол. И в этот момент все остальное потеряло смысл. Я пытался понять, что именно увидел. Мешали только растянутые, словно далекое эхо, голоса говоривших.

– Тихо! – крикнул я, но звуки получились мягкие, обволакивающие; из моего рта вышел не воздух, а прозрачное облако, в котором потонули и голоса, и движения.

Все замерло в серой неподвижности. Сердце остановилось. Ни мыслей, ни чувств.

И только одна плошка на столе.

И только один костюм на раме.

И одна пара обуви – та, что была на умершем Пилнгаре.

И один кинжал.

Пульсация теперь не останавливалась в пальцах. Она выходила из руки, питала ячейки серебристой сети. Я сам стал сетью. И пульсировал вместе с ней единым организмом.

– Тихо, – повторил я.

Вернулись звуки, запахи, краски. Все стало прежним.

– Тихо, – вновь проговорил я.

Не сразу понял, что все смотрят на меня.

– Что? – раздраженно спросила Эрза.

– На следующее испытание пойду я.

– И не думай… – начал было охотник.

– Я знаю, что делаю.

– Ты видишь? – спросил Тенуин.

– Вижу.

– Чего он видит? – с недоверием поинтересовалась Эрза.

Ей никто не ответил.

Выбор был сделан. Оставалось дождаться нового испытания. Я не знал, смогу ли сам, по своему желанию, вызвать видение, которое раньше приходило лишь произвольно. Не знал, что за этим последует. Но верил, что должен рискнуть.

– Это наш последний шанс, – уже перед сном, оправдываясь, сказал я Громбакху.

– Сколько их было, этих последних шансов? И все заканчивалось смертью.

– Воля всех людей лежит на струнах Акмеона.

Едва я договорил эти слова, как из темноты на мое плечо обрушился глухой удар.

– Эй! – Я дернулся в сторону и едва не свалился с кровати.

– В следующий раз по башке. Чтобы выбить эту дурь. Набрался всякой чухни, теперь чихает навозными истинами… Попробуй еще пердануть что-нибудь про струны или какие-нибудь зерна! Спи. Струны ему…

Следующие два дня прошли в напряжении. Никто не мог, да и не хотел совладать с расколом в отряде. Эрза, Нордис и Феонил переселились в дом на другой улочке. Думаю, если б не страх оказаться в окружении обезумевших и возжаждавших крови личин, они бы ушли дальше, хоть в соседний квартал.

Теор почти ни с кем не общался, был задумчив больше обычного. В первый же день ответил на все вопросы Громбакха, указав, что действительно взял наемников, что не говорил им правду о пропавшем брате – боялся их, не доверял ни Горсингу, ни его людям. Добавил, что на руинах наемники быстро утратили интерес к поискам и занялись мародерством. Теор покинул их в надежде подыскать настоящего следопыта – такого, как Тенуин, а что с ними случилось в дальнейшем, он не знал: угодили к крысятникам на обратном пути, попались к эльгинцам или просто раскопали в Авендилле то, что раскапывать не следовало, – все может быть. Когда Гром окончил допрос, Теор напомнил ему о сделанной предоплате, о всех прежних договоренностях и с тех пор предпочитал ни с кем не общаться. Только несколько раз обмолвился, что Эрзу ни в чем не винит:

– Сами подумайте… Отец ее изуродовал. Обварить руки своей дочери из-за кистевых сигв…

– Значит, в том, что она собиралась тебя пытать сперва сама, а потом передать для пыток Птеарду – тут, значит, виноват Зельгард? – хохотнул Громбакх.

– Да. И вы напрасно смеетесь. В этом нет ничего веселого. Она не свободна. И никогда не освободится.

– Зельгард давно мертв. Ну, или мечтает о том, чтобы наконец помереть.

– Нет.

– Что нет?

– Он жив. Живет в ее голове. И продолжает над ней издеваться. Продолжает мучить, извращая ее мысли и поступки. Мы дети своих отцов и всегда ими останемся.

– А наш акробат – того, тю-тю. А все эти травные супчики.

– Он по-своему прав, – заметил я.

– И этот еще…

Миалинта также держалась в стороне ото всех. Часто уходила в караул на крышу. Я и сам искал уединения – возможности обдумать то, что случилось за последние дни. Кажется, мы бы все с удовольствием разъехались по своим отдельным домам. Но держались вместе. Даже Феонил дважды в день заглядывал к нам узнать, нет ли новостей.

Когда мы с Тенуином на следующий день зашли в дом Пилнгара, ни тела, ни каких-либо следов от его тела не осталось. Все вернулось на свои места. Четыре одинаковые плошки. Четыре одинаковых костюма… Следопыт, осматривая каждый из этих предметов, неожиданно спросил, как именно я рассчитываю пройти испытание. Уйдя от прямого ответа, я лишь признал, что временами вижу окружающий мир несколько измененным:

– Трудно сказать… Просто в какой-то момент все преображается. Когда задумаешься о чем-то или когда сильно переживаешь.

– Как преображается?

Становится иным… – Я по-прежнему опасался говорить о пульсирующих струнах, о пронизывающей пространство серебристой сети. – И я не контролирую это. То есть не могу вот так взять и увидеть…

– В «Хмельнесе», когда за Теором пришли стражники, когда он сбежал в окно, ты тоже все видел иначе?

– Да. – Я с волнением посмотрел на следопыта.

Его глаза были скрыты под глубоким капюшоном. Просматривались лишь тонкие сухие губы и белоснежный, лишенный растительности подбородок. Я ни разу не видел, чтобы Тенуин брился, и все же щетина у него не появлялась.

– А ты… – Я решился на вопрос, который меня давно беспокоил. – Тогда, в «Хмельнесе», ты на меня смотрел? Я имею в виду…

– Да. – Следопыт кивнул.

Значит, я был прав. Следопыт тогда действительно использовал зрение варнаата. Как никогда прежде, меня интересовали особенности его третьего века, но я не торопился с расспросами. Знал, что Тенуин не любит говорить о своем прошлом и о своем происхождении. Все предыдущие попытки завязать разговор на эти темы заканчивались неудачей.

– Кроме тебя, никто этого не заметил, – осторожно сказал я. – Почему? И что… что ты видел, когда так смотрел?

Тенуин ответил не сразу. Неспешно обошел стол с плошками. Провел длинными белыми пальцами по шее. Затем сам спросил:

– Становится иным, это каким?

Пришел мой черед задуматься. Следопыт предложил обмен. «Справедливо…» Отчасти было глупо таиться. Нас уже многое связывало. И все же любой разговор о браслете, о том, как он на меня влияет, до сих пор вызывал естественную настороженность.

– Все замедляется. Теряет цвета. Начинает… пульсировать. И появляются серебристые нити…

– Нити?

– Я не знаю, что это. Не могу сказать точнее. Просто от каждого человека вдруг протягивается нить. Луч. Струна… – Не верилось, что я рассказываю кому-то об этом. – В «Хмельнесе» такая струна показала от Теора к окну, в которое он прыгнул.

– Струны…

– Ну, я их так назвал после рассказов Пилнгара.

– Понимаю.

– И еще. Вокруг появляются серебристые ячейки. Они мерцают… Они повсюду, как разрозненные части одной сети. Только целиком сеть никогда не проявляется. Отдельные ячейки… И струны.

– И после испытания…

– Нет, тут было иначе. Когда Эрза и Миа ругались, я видел только один предмет. Один из четырех. Одна плошка, один костюм…

– И ты уверен, что…

– Нет. Не уверен. – Немного помолчав, я спросил: – Ты знаешь, что это значит?

– Нет.

– А когда ты смотрел на меня… Что ты видел?

– Я хорошо вижу в темноте. Синкта улавливает даже слабый источник света.

– Синкта?

– Третье веко. Помогает видеть жизнь, ее малейшие признаки. И глухой ночью я вижу человека. Красное подвижное пятно. Животные, как правило, желтые пятна. Иногда красные, как и человек. Растения – слабые зеленые пятна.

– А если светло?

– Когда светло, я вижу то же, что и все, но чуть более подробно. Вижу повышенное тепло, жар, холод. Вижу кровь. То, как она струится по венам. Сами люди становятся внешне одинаковыми, но проступают более важные – внутренние отличия. Те, что не скрыть под одеждой.

– Ты имеешь в виду внутренние органы?..

– Я имею в виду тепло человеческого тела.

– Понятно… – Я не совсем понимал, о чем именно говорит следопыт, но боялся его сбить.

– В те моменты, когда ты… Когда ты видел струну Теора, и не только, в некоторые другие моменты тоже…

– Что?

– Ты изменяешься. И это необычно. Я такого прежде не видел. Поэтому и стал чаще смотреть на тебя.

– Изменяюсь?

– Твое тепло становится не красным, как у всех людей, а ярко-зеленым.

– Зеленым?.. То есть для твоего зрения я становлюсь растением?!

– Да. Но не таким, как простое дерево или куст. Они – бледно-зеленые. Ярко-зелеными я вижу не так много… существ.

– Существ? – хохотнул я. – Это каких, например?

– Например, мокрецов.

Услышав такой ответ, я закашлялся.

– И что это значит?

– Не знаю. – Тенуин качнул головой.

– То есть как не знаешь?..

– Не знаю…

– М-да… А лигуриты… Какими ты видишь лигуритов?

– По-разному.

– Черноиты, салауры, зордалины… – Я вспомнил перечень из прочитанного еще в Целинделе «Годового вестника Матриандира».

– Да, у всех свой и тоже непостоянный цвет.

– Непостоянный, как у меня?

– Да. Черноиты чаще всего черные. А зордалинов я видел немного.

– А салауры?

– Когда красные, как и любой человек. Когда светло-желтые.

– И Миалинта для твоей синкты такая? То красная, то желтая?

– Да. Это еще не все.

Я внимательно посмотрел на Тенуина. Он молчал. Наконец опустил руку под ослабленные завязки на груди бурнуса, достал скрученный и отчасти смятый лист тонкого пергамента.

– Что это? – удивился я.

Тенуин молча протянул мне лист.

– Что это? – настороженно повторил я.

– В Лекарском квартале мы видели личину… девушку, которая рисовала углем.

– Да, Теор что-то такое говорил. – Я с сомнением взял протянутый мне пергамент, но не торопился его раскрывать.

– Судя по всему, рисует она уже много лет. Неспешными, но уверенными штрихами. Один за другим. У нее в ящике лежат старые работы, с которых уже частично осыпался уголь.

– Ты заглянул в этот ящик?

– Да. Она не возражала.

– И взял один из рисунков.

– Как говорит Гром, логика в твоих словах всегда торжествует.

Я развернул пергамент и онемел. Почувствовал, как кожу на затылке стянуло резким холодом.

– Что это?!

– Не знаю. – Тенуин задумчиво облокотился на стол. – Но хотел бы знать.

Из длинных и коротких угольных полосок на куске сердлёного, по краям прошитого белой нитью пергамента складывался на удивление точный, живой портрет. Мужчина лет пятидесяти. У него было мое лицо… Иссушенное, постаревшее, но мое. К тому же обезображенное: от левого виска до подбородка шел рваный, зарубцевавшийся шрам – он оттягивал веко левого глаза, отчего тот был полузакрыт. Бездонная пропасть черных зрачков. Пустынный взгляд беспредельного холода и одиночества. Тот самый, что мелькал в глазах Пилнгара и уже крепче проявлялся в глазах Азгалики. И я не сомневался, что этот взгляд на самом деле принадлежал нарисованному мужчине – так похожему на меня и одновременно мне чужому… Короткая стрижка поредевших волос. Шея и плечи спрятаны под путевым плащом, а под ним – костюм, один из тех, что сейчас висел перед нами на деревянной раме. Сложные узоры из переплетенных нитей, ленточек, кисточек, кожаные ремни и крепления с серебристыми шпеньками. Руки… Я узнал их. На левой кисти – спираль из длинных и коротких полосок с тремя кружками в центре. На правой кисти – перчатка из металла с прожилками узоров. Я с дрожью отстранился от портрета. Услышал, как мне в ухо шепчет обезумевший Орин: «Явился ко мне со своей металлической рукой».

– Что еще она рисует? – Я старался говорить спокойно, но голос выдавал волнение.

– То, что видит. Дома, других личин, озеро – каким оно стало. Хозяйку. Думаю, после нашего ухода наверняка зарисовала кого-нибудь из нас.

– То, что видит…

– И таких портретов этого… человека было много. Я взял один.

– Много…

Голова пульсировала болью. Я устал. Запутался. Слишком много разрозненных, ничем не связанных фактов…

– Быть может, это твой родственник? – предположил Тенуин. – Кто-то, кому принадлежал браслет. Или наследник тех, кому он принадлежал, прежде чем его вывезли из Земель Эрхегорда.

– Нет… Не думаю. Я пошел в мать. Внешне я на отца почти не похож. А браслет и… все это по отцовской линии. Предки мамы из Кенр’д-Альтийских княжеств. Это… на восток от Земель Барнаидора.

– Я знаю.

– Далековато отсюда.

– Да.

– Но… откуда этот человек? Кто он? Почему так похож на меня? И ведь… Эта рука. Я тебе не говорил, но… Помнишь сигву, которая у меня появилась в тумане? Я тогда выставил руку за стенку купола…

– Помню.

– В моих снах у этого человека всякий раз была такая же сигва. Да, это он…

– Ты не говорил, что он тебе снится, – промолвил Тенуин.

«А ведь и правда не говорил». Как не говорил и того, что этот, так похожий на меня, незнакомец привиделся мне в Подземелье Искарута, в землянке Мурдвина. Я отчетливо помнил его сигву на левой кисти. Не говорил и того, что, возможно, именно этот чужестранец три года назад приехал к нам в Кар’ун-Ай выкупить браслет, что я во снах его глазами наблюдал за убийством дедушки и за собственным побегом из отцовской нейлы.

«Мы все знаем, какой выбор ты сделаешь. Но тебе все равно предстоит его сделать».

Я сдавил ладонями лицо. Окончательно запутался. Не мог отделить явь, сны и видения. Они переплелись слишком крепко. Если б не этот портрет, я бы и дальше уверял себя, что незнакомец лишь плод моих кошмаров, порожденное браслетом наваждение, не более. А теперь…

Тенуин молчал. Ждал, что я продолжу наш разговор. Но говорить мне больше не хотелось. Смяв портрет, я теперь неподвижно смотрел на свои руки. Вспоминал сон этой ночи… Знакомый шершавый сон, преследовавший меня в Лаэрнорском лесу. Зарево горящих домов, Грет-Индит за спиной дедушки. Целиком пронизанное серебристой сетью пространство. Под козырьком черного хода – я с Джаллой на руках. Сестренка прижималась к моей груди, прятала лицо. На этот раз сон не оборвался. Я увидел его до конца. Смерть дедушки – жестокая, медленная. Грет-Индит мог убить его одним ударом, сразу, но предпочел рассечь ему бедро. Потом, усмехнувшись, склонился над дедушкой. Что-то сказал. Я не слышал голоса. Наступил ему грязной подошвой на грудь. Надавил. Плюнул. Рассмеялся, поглядывая на меня, смотрящего чужими глазами. Опять что-то сказал. Не глядя, со всей силы подошвой ударил дедушку по лицу. Замер. И стал в остервенении топтать его голову. Один удар за другим. А я тем временем был уже далеко. Убежал с Джаллой, проклиная себя за то, что ушел от боя. Ненавидя сестру за то, что она жива и заставляет меня самого жить после всего случившегося… Мы с Джаллой скрылись за крепежной стеной гумна, когда ко мне, то есть к незнакомцу, подошел Харкон и сразу четверо наемников. Грет-Индит спросил о чем-то. Я не слышал слов, но знал: он спрашивает, где искать браслет – куда побежал тот, кто его носит. И я поднял руку. С трудом, будто преодолевая сопротивление воздуха, насилу уговаривая себя не выдавать направление своего побега. Вновь увидел обнаженную левую кисть со спиралью темной сигвы. Указал путь к западным воротам. Обманул наемников… Харкон, осклабившись, кивнул и бросился в указанном направлении – в темноту еще не освещенных пожарами улочек. А я вновь почувствовал собственную усмешку.

Проснулся весь взмыленный, с раскаленным браслетом и пульсирующей от боли правой рукой. Прижал ее к груди. Уставился в беленый потолок, запрещал себе закрывать глаза, опасаясь увидеть даже слабые блики очередного сна. Дышал глубоко, чуть покачивался. И плакал. Теплые слезы скользили по щекам. Как бы я ни прятался от воспоминаний, они вновь и вновь меня настигали. И ведь все могло закончиться иначе, и сейчас я был бы по-своему счастлив; вдали от родных мест, но рядом с Айей, рядом с новой семьей и, уж конечно, не так далеко, как сейчас, в Землях Эрхегорда. А всему виной то, что я натворил после побега из Кар’ун-Айя, желая избавиться от сросшегося с рукой браслета, надеясь отомстить за смерть родителей. Моя собственная глупость погубила мою новую жизнь, заставила страдать новую семью, а главное, не оставила для меня ни единой дороги, кроме той, что вела к городам Западного Вальнора…

Мы продолжали укреплять оборону дома. Собственно, больше заниматься было нечем. Ходить в разведку пока что не решались – опасались, что в любой момент вернется старуха и объявит какое-нибудь внеурочное испытание.

Рыли каналы, заглубляли сколоченный из заостренных досок наклонный палисад. Громбакх приволок из ближайших домов посуду – ее мы развесили на веревках вокруг рва, предварительно засыпав внутрь мелких камней и обломков кирпича. Надеялись, что ночью никто не сможет к нам подойти, не задев эти погремушки. Подумывали сделать еще один круговой окоп для огневой стены: заложить туда сушняк, а по необходимости поджечь.

Отряд Эрзы занимался тем же. Там вовсю орудовал молотом Нордис. Ломал стены других домов, выковыривал кирпичи и складывал из них шумное поле – такое, по которому нельзя пройти незамеченным. Возле гирвиндионца, не то мешая, не то помогая, суетился Феонил. Поглядывал в нашу сторону, иногда с улыбкой махал нам рукой. Вся эта история с разделением отрядов, кажется, лишь забавляла его.

Охотник присматривался к работе Нордиса, всячески кривился, уверяя, что наши веревочные погремушки сработают куда лучше, при этом старался разглядеть все, что делает Нордис, – в каком порядке и что именно укладывает на шумное поле.

Лепешки мы по-прежнему откладывали в сумки, ограничивались водой и травяными блюдами, которые теперь ели без опасений, все вместе. Личины не обращали внимания ни на проломленные стены домов, ни на линии защиты. Шли с неизменным отрешением, молча, уверенно.

Ближе к вечеру мы с Миалинтой поднимались на крышу в дозор. Смотрели, как уходят к Озерному кварталу женщины в белоснежных дхантах, и ждали, что в небе раскроется полотно зеленого заката. Но закат всякий раз был самым заурядным, не предвещавшим ни нового испытания, ни даже обыкновенной непогоды.

Когда мы стояли в ожидании третьего заката, я повернулся к Мие. Взял ее за руку. После всех слов Эрзы мы ни разу не говорили наедине. В опускавшихся сумерках я хорошо видел светло-коричневые радужки. Внимательно смотрел на лицо Мии. На кончик ее прямого носа, на светлые губы, на округлый подбородок, на украшавшие лицо родовые сигвы.

– Скучаешь по волосам? – Я посмотрел на короткую стрижку ярко-золотых волос.

Миалинта не ответила.

Глупый вопрос. «Лучше молчать».

Опять посмотрел на ее губы. Знал, что ничем хорошим задуманное не кончится, но старался не думать об этом. Задумавшись, наверняка отговорил бы себя, убедил, что и время, и положение не лучшие. Я ведь не был до конца уверен… Закрыл глаза. Мысли – пустое.

Приблизился. Поцеловал Мию. Мягкое, бережное прикосновение. Теплое дыхание.

Миа не ответила. Но и не отстранилась.

Я отвел голову. Открыл глаза.

Ярко-синие радужки.

Помедлил, пытаясь угадать в них хоть какие-то чувства. Нахмурился. Неожиданная вспышка раздражения, негодования и – я обхватил ее плечи, притянул к себе, поцеловал настойчиво, жадно. Теплая влага губ. Сбившееся порывистое дыхание. Обнял теснее, прижал к себе. Пальцами наткнулся на спинные ножны конры. Хотел обхватить Мию – всю целиком, почувствовать, как бьется ее сердце, как движется каждый мускул тела. Высвободиться из-под тяжелой защитной ткани, прикоснуться к ее коже, узнать вкус ее тела… Миа не сопротивлялась, но и не отвечала. Ее руки по-прежнему были опущены. Только отстранившись, я увидел, что она до онемения в кулаках сжимает ремень цаниобы.

Отошел. Замер. Посмотрел на Мию. Ярко-синие радужки стали светло-зелеными, а потом вовсе бесцветными. Миалинта тихо, будто насилу выдавливая слова, сказала:

– Я все расскажу, когда придет время. И ты все поймешь.

– О чем ты?

– А сейчас… небо.

– Небо?

– Посмотри на небо.

Я поднял голову. Увидел, что закат третьего дня вызревает лапидным изумрудом.

– Мы услышали Эхо, – промолвила Миалинта. – Ночью пройдет испытание. Тебе… Тебе надо подготовиться.

– Да.

К полуночи мы все были в доме Пилнгара. В каменных чашах по балюстрадам горели фитили. Темно-желтое, излишне густое масло, будто и не масло вовсе. Беспокойные тени по стенам. Запах жженой шерсти и паленого жира.

Эрза, Нордис и Феонил тоже пришли. Юный следопыт перешептывался с нами, спрашивал меня, уверен ли я в задуманном. Изредка выбегал в пролом к стоявшему снаружи Нордису, потом возвращался и опять принимался расспрашивать о том, что я вижу и как. Не дождавшись вразумительных ответов, быстро перешел на разговор о защите домов, поделился своими идеями. Эрза стояла в стороне. Молча смотрела на меня. Внимательный, заинтересованный взгляд.

Я старался забыть о том, что случилось с Пилнгаром. Забыть его черное, изъязвленное лицо. Концентрировался на предстоящей задаче. Думал лишь о том, чтобы вызвать видение, когда это потребуется. Настойчиво смотрел на плошки, на костюмы и прочие предметы, из которых предстояло выбрать по одному – единственно верному и, надо полагать, неотравленному.

– Идут! – крикнул с крыши Теор.

Началось.

Я представил, как из Озерного квартала выползают три огненные змеи. Представил две фигуры в зеленом.

Страх ледяными иголками впивался в грудь. Немела спина.

«Нет, об этом нельзя было думать. Это тупик».

Подражая Пилнгару, снял одежду. Оставил ее возле стола. Постарался сосредоточиться на чувствах, на тяжести браслета. Потом, вздрогнув от неожиданного осознания, посмотрел на Миалинту. Она будто читала мой страх, поэтому прошептала:

– Я знаю… запомнила слова. Я буду говорить.

– Хорошо, – пробормотал я с благодарностью и прикрыл глаза.

Никак не удавалось поднять из себя пульсацию, которая всякий раз предшествовала появлению серебристой сети и струн. Только вечерняя прохлада сухим языком вылизывала мою кожу. Ни чувства, ни предчувствия.

В проломе замерцали огни факелов. Огненная змея уже складывала свои кольца вокруг дома.

С крыши спустился Теор. Встал возле Тенуина. Значит, старуха и сопровождавшая ее девушка с повязкой на глазах поднимались по внешней лестнице. А я никак не мог вызвать видение…

Тряхнул головой. Еще раз.

«Отрешиться от всего. Забыть. Погрузить свой ум в безвременье. В бесконечный мрак. В чрево Акмеона».

«Заполниться страданием в ожидании неизбежного».

«Перекладывать камни. Рыть яму, сбрасывать землю обратно, снова рыть. Голыми пальцами. Ломая ногти. Срывая кожу с костей. Истачивая кость».

Я не знал, откуда во мне поднимались эти мысли, но, ощутив, как теплеет браслет, не стал им перечить. А потом увидел Джаллу на своих руках. Сестренка… Вспомнил, как вырвался с ней из горящего Кар’ун-Айя. И у меня был выбор. Послушать бабушку – отправиться в Западный Вальнор. Или спрятаться, затаиться – начать новую жизнь, забыв обо всем, что случилось. Я выбрал второй путь… Должен был выбрать. Ради сестры. Ради невесты, которой обещал зеленый платок, тихую свободную жизнь.

Едва сдерживая дрожь, уже не зная, вызвал ее холод, страх или горечь воспоминаний, я видел дом своей невесты, Айи. Видел, как она плачет со мной о моих родителях, о друзьях. Видел, как плачет сестра. Видел, как мы бежим, – долгую дорогу, уводящую, как мне казалось, на край мира. Видел Ахта-ан’Нейский разлив и улыбку Айи. Она думала, что там нас никто не найдет. А через полгода я опять увидел его. Грет-Индита из дома Харконов… Последующие воспоминания хлестнули таким жаром, что я открыл глаза и тут же услышал натужный, безжизненный голос:

– Где ты был, когда погасла Старая луна?

– Я был Акмеон, – ответила Миалинта.

Все вокруг пронизывали разрозненные ячейки и серебристые струны. Сеть между ними почти не угадывалась. И струны были не такими, как в прошлый раз. Более тонкими, извитыми. Но при этом я впервые мог спокойно наблюдать за происходящим. Ничто не утратило свои цвета, лишь чуть поблекло. Ничто не замедлилось, если только отчасти.

– Где ты будешь, когда погаснет Большая луна?

– Я буду Акмеон.

Азгалика и девушка стояли перед столом. Как и прежде, говорила девушка. Изменяла мимику и смотрела старуха.

– Где мы все будем, когда погаснет Малая луна?

– Мы вспомним свое одиночество.

Я пропустил вступительные вопросы. Погрузившись в воспоминания, ничего не заметил. Это пугало. Раньше время замедлялось, теперь ускорилось… Серебристые ячейки и струны меня сейчас не интересовали. Главным было другое. Видение осталось, даже когда я пошевелился.

– Гуар адир адор. Аваа Гуир дор…

Девушка затянула странные слова, а я почувствовал, что каждое из них, будто молот, ударяет мне в грудь. Перехватило дыхание.

– Ногро’мо ату-ила. Унди’и дора.

Я задыхался. Браслет раскалялся. Руку стянуло болью. Под ногти впивались стальные заусенцы. От сотен порезов вскрывались подушечки пальцев. Суставы правой кисти медленно сжимало чугунными тисками.

– Аиаватур ор на Таир, ан таиакарат. Аваа Гуир дор.

Я сжал челюсти. От висков по голове прошелся гул. Я знал, что должен стерпеть боль. Не имел права ни кричать, ни хвататься за руку. Не мог этого объяснить. Просто знал.

Когда стихли незнакомые слова, боль угасла. После нее пришло опустошение.

«Что со мной…»

«Кем я стал…»

«Почему этот браслет, столько лет передававшийся из поколение в поколение…»

«И откуда эти…»

– Твоя первая чаша.

– Была моей последней чашей.

Странное чувство. Я не знал, закрыты ли у меня глаза. Не чувствовал тела. Но это было неважно. Плошка на столе стояла одна.

– Это я так, по-дружески, – откуда-то издалека донесся голос Громбакха. – Понимаешь, да? Если с ним что-то… я тебе весь затылок расчешу вот этим топором. До самых мозгов расчешу, чтобы посмотреть… и весь твой огненный хор задрипанных хористок не спасет…

– Я и есть вода. Первая и последняя.

По телу разлилась слабость.

«Яд!»

«Я выпил яд!»

«Яд! Яд!»

Внутри все всколыхнулось приступом паники. Но потом я заметил, что нити серебристых ячеек стали четче. Заинтересовался этим. Посмотрел на правую руку. На желтый браслет, на узор черных полосок. На потемневшие верхние фаланги и косточки пальцев. Впервые задумался о том, что стою не таясь, что не прячу руку, как делал это последние три года.

– Твое первое одеяние.

– Было моим последним одеянием.

Костюм на раме висел один. Прежде чем снять его с держателя, я уверенными движениями ослабил сразу несколько креплений, развязал шнуровку. Кажется, даже сказал что-то, возмущенный тем, что костюм не подготовили, что необработанная кожа на ремешках стала заскорузлой. Набросил его. Без сомнений, почти не глядя, перебрасывал одни полы, подтягивал другие, перекручивал складки поддевки. Наконец затянул последний шнур и почувствовал, что никогда прежде не надевал настолько удобной одежды.

– Я и есть ткань. Первая и последняя.

– Твоя первая обувь.

Удобная, сшитая для меня и мною же разношенная обувь. Уверенно и надежно лежащая в руке рукоятка кинжала. Столько лет сберегавшая от жары и холода динаанра… «Откуда я знаю, как верно назвать эту шляпу, как верно затянуть ее ремни…»

– Твой первый перстень.

– Был моим последним перстнем.

Я застыл. С удивлением обнаружил, что не вижу ни одного из четырех перстней. Словно личины, готовившие испытание, забыли их положить. Прежде чем я успел взволноваться, из горла поднялся чужой голос:

– Знание мое предвечно и всегда пребудет во мне.

Снаружи раздался единый басовый голос. Трубы-архнаиды возвестили упокой всего видимого мира.

– И каждому воздам.

В отличие от Пилнгара, я не стал рассекать кожу. Просто положил лезвие на правую ладонь и сжал кулак. Не потребовалось усилий. Сталь легко вошла в плоть. По ней заструились капли светлой крови. Окрасили лезвие в алое и тут же застыли, потемнели. Ни одна капля не упала на пол.

– Ты обретешь то, что ищешь, – промолвила девушка.

Голоса за домом стихли. Старуха смотрела на меня. Сейчас ее полный чужести взгляд не пугал.

В тишине было слышно, как скрипят подошвы переминавшихся с ноги на ногу Громбакха и Теора. Все застыли в ожидании.

Я прошел испытание.

Неспешно переоделся. Сложил костюм на стол. Знал, что не могу остаться в нем.

Сделал все нарочито медленно, прислушиваясь к чувствам.

– Эти вещи принадлежат тебе. – Девушка с повязкой на глазах прервала затянувшееся молчание.

Старуха смотрела на меня внимательно и, кажется, с любопытством.

– Они принадлежат этому месту.

– Хороший ответ.

Я старался говорить как можно более осторожно. Опасался, что неверным словом испорчу все, чего добился благодаря видению.

– Мы уйдем из Лаэрнора. Из Родника.

– Да. Ты уйдешь. Как и обещал.

– И возьму с собой этих людей.

– Да. Они пойдут за тобой.

Я уже не сомневался, что девушка говорит за старуху, но никак не мог к этому привыкнуть. Тяжело говорить одному человеку, а ответ слышать от другого. Впрочем, я не был уверен, что они люди. Черноиты. Порождения…

– Те, кому ты позволишь, – добавила девушка.

– Что это значит?

– Ты можешь оставить у нас любого. Проход открыт для тебя. И тебе решать, кто достоин в него войти.

Я невольно посмотрел на Эрзу.

Азгалика рассмеялась. И этот смех внушал страх: старуха смеялась беззвучно, одним лицом, а звук – выпотрошенный, лишенный жизни – издавала девушка.

– Она хотела тебя убить. Убить твоих друзей.

– Откуда ты… – Я едва остановил себя.

«Говори осторожно. Играй роль. Роль того, кто прошел испытание».

– Откуда я знаю? Ты сам мне об этом рассказал, разве нет?

Опять смех. Долгий, искусственный.

– Мы направляемся в Авендилл. – Нужно было сменить тему.

– Я знаю, куда вы направляетесь.

– Мы должны спасти друга.

– В Авендилле у вас нет друзей.

– Там потерялся его младший брат. – Я указал на Теора.

– Там нет его младшего брата.

Я ждал, что эти слова испугают Теора. Однако он стоял молча, не изменившись в лице, не высказав ни страха, ни боли, даже не попытался расспросить старуху о том, что она знала.

Струны и ячейки давно пропали. Браслет на руке утратил тепло. Но я с удивлением заметил, что до сих пор местами угадываю тонкие серебристые нити.

– Мы готовы. – Я шагнул к лестнице.

– Я обещала тебе, что ты останешься жив. Обещала, что Пожиратель к тебе не прикоснется. И я сдержу обещание.

Я не понимал, о чем говорит Азгалика, но предпочел молчать, не перебивать и не задавать вопросов.

– Но прежде нам нужно договориться.

– Я слушаю.

– Это хорошо.

Азгалика склонилась над столом. Погрузила руку с короткими грязными ногтями в одну из пустующих плошек. Неспешно постукивала по деревянному дну и говорила:

– У вас будет пять дней совершить задуманное. Вам хватит. Или не хватит. Но учти, противоядия Шанни возьмет на пять дней ровно. Для каждого.

– Противоядие?

Это и есть мое условие. Прежде чем уйти отсюда, вы примете яд. И будете умирать. – Старуха скривила губы в улыбке. Девушка за ее спиной мертвенно усмехнулась. – Шанни возьмет с собой травы. Если каждый день съедать противоядие, вы даже не почувствуете, что отравлены. Ни силы, ни мысли вам не изменят. А в конце, когда вы исполните начертанное, каждый выпьет целую чашу. Поначалу будет больно. Тело… слабая, ничтожная плоть нехотя принимает жизнь. Потому что всякая плоть стремится к одному – избавиться от страдания, а сама жизнь и есть худшая из болезней, худшее из страданий. Всякий разум стремится к покою пустоты… Но в конце концов противоядие подействует.

– Зачем это тебе? – Я беспокойно поглядывал на Миалинту и Тенуина, пытаясь по их взглядам понять, о чем они думают.

– Хочу знать наверняка, что вы не сбежите от судьбы. Хочу знать, что вы опуститесь в самое чрево Авендилла.

– Зачем это тебе?!

– Так ли это важно, если наши желания совпадают? Само действие совпадает, но ты насладишься одним плодом, я – другим. После этого мы разойдемся.

– Но что мы должны сделать?!

– Просто закройте дверь, которую нельзя было открывать. И барьер падет. Защитник… Пожиратель исчезнет вместе с тем, что его породило.

– Ты сказала, наши желания совпадают, но я не знаю никакого Пожирателя…

Совпадают, поверь. Рожденный в Авендилле, он устремился к нам, к его сестрам. И возвел барьер. Как глупо, да? Болезнь сама породила ограду, за которую не может перейти. Глупо… В Авендилле теперь по явился свой Пожиратель. Его выпустил тот, кто слишком много врет, кто слишком много страдает. Тот, кто тебя обманет. Да… Новый Пожиратель остался в Авендилле. И город замкнулся так же, как и Лаэрнор. Однажды это должно было случиться. И случилось. Но это ваше счастье. Потому что теперь наши города связаны. Иначе я не смогла бы исполнить обещанное. Тебе пришлось бы ждать. Долго ждать. Быть может, года́. Быть может, десятилетия…

– О чем ты говоришь, я не понимаю…

– Поймешь. Не остановив Пожирателя, не выйдешь из Авендилла. Вот и все. Наши желания совпадают. И действие нам нужно одно. Закрыть дверь так, чтобы она никогда не открылась. Я сама не увижу, чем все кончится. А меня, пожалуй, впервые тревожит любопытство. – Старуха опять беззвучно рассмеялась. – Ты знал, знал, чем меня взять, когда пришел сюда в первый раз.

– Я не понимаю…

– Всему свое время.

– Почему мы должны тебе верить? – твердо спросил Тенуин.

– Верить?

Кажется, Азгалику удивило само слово. Она опробовала его на вкус, смочила слюной, проглотила и улыбнулась. Отвечая, даже не посмотрела на следопыта, по-прежнему говорила только мне, будто никого больше в доме не было, а все сторонние голоса лишь озвучивали мои собственные мысли:

– Шанни пойдет с вами. Она тоже примет яд. И тоже будет пить противоядие. Так вам будет спокойнее.

– Шанни? – спросил я.

– Шанни. – Азгалика указала сухим серым пальцем на девушку с повязкой на глазах. – Она убедится, что начертанное стало явью, что корень обрублен, и вылечит вас. Все травы будут при ней. Но учтите, противоядие – точная смесь, и лишняя щепотка убьет. Не думайте, что сможете обворовать Шанни и сделать все самостоятельно.

Азгалика опустила руку под дханту. Достала уже знакомый мех. Вылила его содержимое в ту самую плошку, в которой только что держала руку. Понюхала жидкость. Взболтала. Опять понюхала. И улыбнулась.

– Пусть каждый сделает по одному глотку. Но для начала скажи, кого из этих личин ты примешь с собой, а кого сотрешь со своего пути?

– Они не личины.

– Тебе не нравится это слово?

– Нет.

– Странно. Ведь ты сам меня ему научил. Показал разводы пустоты под внешней оболочкой всех творений. Объяснил, что и во мне нет ничего, кроме отраженного восприятия, что я пуста, как облако дыма.

– Я бы так не спешила с выводами. – От стены к столу шагнула Эрза. Тетива натянута. Стрела лежит, прижатая пальцем.

Подняла лук.

– Не делай этого, – прошептала Миалинта.

– Предлагаешь напиться яду, – продолжала Эрза. – Советуешь ему бросить нас. Не много ли ты берешь на себя, старуха?!

Нордис вошел в проем. Поднял молот. Внимательно наблюдал за происходящим.

– Эрза, неродок Зельгарда, – с улыбкой прошипела Азгалика. – Бедняжка. Ты так похожа на отца.

– Что?.. – Эрза вздрогнула. – Откуда…

– Я знаю ваши имена. Даже твое. – Старуха посмотрела на меня. – Знаю. И наше счастье, что сам ты его не знаешь. До времени… Пейте!

Азгалика подняла плошку. Жидкость в ней заплескалась.

– Мы все уйдем. Никто не останется, – твердо сказал я и, обойдя стол, приблизился к старухе.

Взял из ее рук плошку. Вздрогнул – прикосновение к коже было неприятным. Шершавая, холодная. Такой бывает кожа мертвого человека.

– Постой! Погоди… – запричитал охотник и тут же прогремел: – Старуха! Нам нужно время подумать.

– Времени нет. К рассвету думать будет поздно. Пей.

Я отпил.

Насилу проглотил холодную, склизкую жидкость. Она ощутимо скользнула в горло и опустилась в желудок. Будто в меня проскочил еще живой крупный слизняк.

– Первый шаг. За ним второй. – Азгалика забрала чашу.

Никто не решался к ней подойти.

– Ну же, – призвал я.

Вперед вышла Миалинта. Ярко-синие радужки.

Даже не взглянув в глаза старухе, протянула руки.

– Второй шаг. За ним третий.

Подошел Теор.

Творившееся казалось безумием, но в нем таилась малая надежда. И мы за нее цеплялись…

Последними глоток сделали Эрза, Нордис и Феонил.

– Идем, – поманила старуха.

Азгалика и Шанни стали неторопливо подниматься по лестнице на крышу. Мы последовали за ними.

Личины с факелами по-прежнему кружили вокруг дома. Когда мы приблизились, они замедлили ход. На мгновение остановились. Покачнулись. И вновь пошли, теперь выползая на мощеную дорожку.

Пустые лица, окрашенные бликами. Белые и будто вымазанные в крови дханты. Я только сейчас заметил, что все личины шли босые. Бледные, неестественно и неприятно распухшие мозолистые ступни.

Для раздумий не было времени. К счастью, рассчитывая бежать сразу после испытания, мы заранее подготовили заплечные мешки. В наших домах не осталось ничего ценного. И только Громбакх с грустью поглядывал на защитные сооружения, которым было отдано столько сил и прочность которых не удалось испытать.

Мы втянулись в общий строй. Десять человек. Темное пятно в чреве огненной змеи.

Рядом со мной шла Миалинта. Я прислушивался к своему телу, пытаясь угадать в нем действие яда, и поэтому не сразу заметил, что Миа держит меня за руку. Теплая сухая ладонь. Так было спокойнее.

– Смотри…

Выбеленные купола домов. Огни факелов подрагивали, тени суетились по стенам, крышам и дождевым колпакам. В игре отсветов и теней казалось, что в крохотные оконца выглядывают люди. Десятки людей, все это время живших с нами по соседству, но никогда себя не проявлявших. Сумеречные люди. Темные, с узкими лицами, крохотными желтыми глазами. Неприятное чувство. Я отвернулся. Старался не смотреть по сторонам. Уперся взглядом в спину Шанни, которая шла передо мной.

На этот раз общая змея не разбилась на три змейки. Так и продолжала идти единым шагом, устремляясь к центральной аллее.

– Озерный квартал, – прошептала Миа.

– Да.

Выпив яд, мы отказались от сопротивления, целиком доверились Азгалике и личинам. Задавать вопросы или отказываться от перехода в Озерный квартал было поздно.

Цветущая аллея. Шорохи шагов.

Дорожка расширилась. Стена каменных туй осталась позади. Оглянувшись, я увидел, что с этой стороны она была покрыта густыми карминовыми сполохами, будто деревья горели. Бледно подсвеченные изнутри, они, казалось, дымили. Тяжелые серые клубы поднимались над макушками, устремлялись к небу и полностью отгораживали квартал от остального мира.

– Что это? – спросил я.

– Маон-Гор Най. Предвестник Бауренгорда, – прошептала Миалинта и крепче стиснула мою ладонь.

Перед нами, освещенные факелами и заревом каменных туй, вставали гостевые дома. О том, что это были именно здания, а не скальные останцы, можно было лишь догадываться. Их целиком затянуло густой растительностью. Не осталось ни веранд, ни козырьков, ни кровли. Плотные темно-зеленые бугры.

Наша процессия неспешно двигалась между ними. Почувствовав, что шаги становятся на удивление мягкими, я посмотрел под ноги и увидел, что брусчатку здесь покрывал мох.

Идти становилось сложнее. Шанни погружалась в мох по щиколотку. От каждого ее шага расступалась темная влага, в которой угадывалось мельтешение не то крупных червей, не то крохотных змеек. Сзади кто-то вскрикнул. Кажется, Эрза. Она тоже увидела. Запричитал Гром. Но у нас не было выбора. Оставалось надеяться, что гронды и брючины цаниобы не пропустят паразитов.

Черный свод тяжелого неба. Затхлый, полный гнилостных ароматов воздух. Перекаты утробных, едва различимых звуков. Озерный квартал был подобен громадной гробнице. Я бы назвал его Чревом смерти, а не Родником Эха, что бы там ни имел в виду Пилнгар. Старик… Мертвый, так и не дождавшийся возможности задать свой вопрос.

Вокруг не осталось ни земли, ни брусчатки. Только мох, в котором копошилась, клубками перекатывалась живность. Я старался не смотреть под ноги. Вздрагивал всякий раз, как вспоминал, что личины идут босиком. Слышал, как напряженно дышит Миа.

Волнистое поле влажного мха и глыбы пожранных домов – уродливые холмы на тех местах, где когда-то отдыхали гости Лаэрнора. Не верилось, что еще каких-то тридцать лет назад тут цвела жизнь. Люди тянулись к Пластине молодости, уверенные, что она вдохнет в них счастье. Улыбались, смеялись. Ходили там, где сейчас шел я. Шутили и наслаждались здоровьем, молодостью омытой кожи. Стараясь забыться, я вызывал в памяти их образы, будто сам видел их когда-то. Хотел почувствовать их беспечность, уверенность в неизменном, необоримом счастье. Но всякий раз в светлые образы девушек, смеющихся, убегающих друг от друга по мягким полянам зеленой травы, врывался смрад действительности: я видел, как их тела облезают струпьями, как опадают волосы, как раскрываются кровоточащие язвы…

Так не должно быть…

Огненная змея раскрыла пасть, затем стала рваться на два ровных лоскута – личины с факелами, не сбиваясь с тягучего шага, разделились, разошлись по сторонам.

Вскоре я увидел озеро.

«Вот тебе и даурхатт». Возможно, люди были правы, подозревая, что за стенами каахнеров некогда обитали калурги.

Черная гладкая поверхность. Ни единой морщины. Вода такой не бывает. Полотно сажи, копоти, растянутое на тридцать или сорок саженей. А в нем – крона потонувшего в озере дерева. Ветви, будто слепленные из жженого тряпья, из омертвевших конечностей гигантских животных. Ни единого листка, ни единой почки. Расставив переплетение черных культяпок, крона мирно покоилась в середине полотна, как мертвый островок.

Мы сгрудились на берегу. Рядом встали Азгалика, Шанни и две женщины с факелами.

Остальные личины расходились вокруг озера.

– Если… – послышался шепот Эрзы. – Если я изменюсь… Я… Ты знаешь, что делать. Понял?

Молчание.

– Понял?

– Да, – ответил Нордис.

– Не беспокойся. Я ему помогу, – нервно хохотнул Гром. – Мы тут все с радостью тебе поможем.

Ожидание затягивалось. Я смотрел на кромку мха, за которой начиналась гниль озерных вод. Пробовал вызвать видение, надеясь заметить важную, скрытую от глаз деталь. Ничего не получалось. Волнение не позволяло сосредоточиться. Но я и сейчас улавливал серебряные нити. После видения в доме Пилнгара они так и не покинули меня.

– Что теперь? – спросил я.

Дышать было тяжело. Воздух напомнил Бортлин-Гир, Тихий дол. Удивительно, но Лаэрнорский лес с его маргулами, мокрецами и блужданием среди вывернутых холмов сейчас представлялся чем-то почти уютным, гостеприимным и бесконечно далеким, будто нас отделяло не меньше года. «Времени нет. Часы отмеряют движение материи, не более того. Изменение этой материи. Непрерывная цепочка причины и следствия». В последние дни действительно многое изменилось. Движение материи… Я начал понимать слова Пилнгара.

– Здесь мы расстанемся, – произнесла Шанни.

Я и не подумал смотреть на нее. Сразу повернулся к Азгалике. Чужой, темный взгляд. И все же… в нем угадывалась грусть. Возможно, меня обманывали блики огней.

– Жаль, – добавила Шанни.

– А уж нам-то как жаль, – пробурчал охотник.

Ты обещал нам умиротворение, – продолжала Азгалика. – Я тебе не верю. Не верила тогда, не верю сейчас. Но если все истинно, то не в моей власти что-либо изменить. Я лишь песчинка против бури, сметающей планеты. Но пусть это будет еще одно испытание. Мое последнее слово, обращенное в пустоту.

Личины с факелами остановились. Они теперь с равными промежутками, по колено утопая во мху, стояли вокруг озера. Под полами их одежд угадывалось движение – по ногам женщин снизу вверх струились тонкие веревки змей. Змеи наполняли их, расползались по телу. Я невольно переступил, опасаясь, что и по моим брючинам кто-нибудь ползет, но нами змеи не интересовались.

– Я больше тебя не увижу. – Азгалика смотрела на меня. – Но ты меня еще повстречаешь. И хочу заранее извиниться за ту пощечину. – Старуха улыбнулась с неожиданной мягкостью, человечностью, словно на мгновение в ней проснулась женщина, которой она когда-то была – еще не вырожденная лигуром. – Но ты и сам знаешь, что заслужил ее. Прощай.

Я отчего-то уверился, что в этих словах непременно прозвучала бы нежность и мягкая печаль, если б их произнесла сама Азгалика.

– Объясни… Объясни, что тут происходит. Что случилось с Лаэрнором? Что случилось с тобой и со всеми этими людьми? – Я не желал прощаться со старухой. – Подумай сама! Чем больше мы знаем…

– Всему свое время. В Авендилле найдешь ответы. Если сделаешь то, что должен, узнаешь судьбу и Лаэрнора, и мою, и каждого из тех, кого к себе притянул Пожиратель. Слушай. Смотри. И все поймешь.

Азгалика отступила. Две личины с факелами шагнули вперед, в озеро.

Сзади о чем-то зашептались Эрза и Феонил. Послышалось ворчание Громбакха, обращенное к Тенуину. Миалинта опять сжала мою руку.

Личины с каждым шагом погружались в темную гущину воды. На ее поверхности не обозначилось ни волнения, ни ряби. Мы, затаившись, ждали.

Вода поднялась женщинам до груди. Они не останавливались. Шли вперед. Наконец погрузились их плечи. Их головы. Я ждал, что сейчас зашипят гаснущие факелы, но они опустились легко и безропотно.

Мы с Миалинтой шагнули следом.

– Стой… Не надо, – донеслись голоса Грома и Эрзы.

Это нас не остановило.

Все личины вновь единым трубным голосом возвестили упокой. Подняли руки. Звук вибрировал, наполнял воздух. Полыхавшие стены каменных туй усилили свой жар. Призрачные всполохи теперь срывались с макушек деревьев, уходили под низкое небо, освещали его, и я увидел, что оно затянуто тугим переплетением черных облаков дыма.

«Маон-Гор Най. Предвестник Бауренгорда».

Первый шаг. Гронда, не чувствуя сопротивления, по щиколотку погрузилась в воду. Черное полотно не вздрогнуло. В ногах не появилась влажность. Еще один шаг. Подошва уверенно встала на твердую поверхность. Еще два шага. Я почувствовал под водой ребро ступени. Осторожно провел по нему грондой. Выставил ногу дальше. Опустил. Да, это были ступени.

Миалинта не отставала. Шла рядом. Не выпускала моей руки.

Кажется, клубившееся дымом небо опустилось еще ниже.

Гул десятков голосов не прерывался. Сливался с гулом сердца в голове. Растворялся, поглощал все вокруг. Становился тяжелее и плотнее воздуха.

Еще несколько шагов.

Еще несколько ступеней.

Черное полотно теперь лежало перед моим лицом. Оно касалось подбородка, но я его не чувствовал.

Еще один шаг. Мы погрузились.

Но в озере не было ни воды, ни жижи. Черная пленка осталась над головой. А перед нами, высвеченный двумя факелами, открылся котлован.

По центру котлована высилась колонна узловатого, бугристого ствола, собранного из черных стволов поменьше, туго переплетенных, обмазанных липкой гущиной. Выродившаяся хвойная сегордилла… Ее крону мы видели над озером. Здесь же не было даже ветвей. Только толстые щупальца корней в основании; они поднимались из углубления, заполненного серебристой жидкостью. Все дерево росло из этой чаши на дне давно опустевшего Гусиного озера.

Дно котлована было ровным, темным. Стены – такие же темные и ровные и только снизу, по кромке, будто присыпанные не то землей, не то камнями.

Гул не проникал через полотно над головой. Внутри оказалось тихо. Мы продолжали спускаться. За нами не спеша входили остальные: Тенуин и Теор – первые, Эрза и Феонил – последние. За ними – Шанни.

И с каждой ступенькой я отчетливее видел, как в пространстве вокруг проступают нити ячеек. Не было ни пульсации, ни отрешения. Сеть проступала сама по себе. Я даже подумал, что их появление никак не связано с моим браслетом и здесь открывается для всех, поэтому спросил Мию:

– Ты видишь?

Спросил и не услышал своего голоса. Только легкий гул в ушах. Это было странно. Не так, как в тумане Багульдина, нет. Как в воде…

Миалинта тоже что-то сказала, но я едва различил сдавленный звук и заметил, как из ее рта срываются прозрачные, почти не заметные пузыри. Срываются и торопливо поднимаются вверх, к черному полотну поверхности.

– Что это? – Я старался говорить громче.

Миалинта приложила палец к моим губам и качнула головой. Больше я не пытался заговорить.

Две личины ждали внизу. Стояли у основания лестницы. Я пригляделся к тому, как горят их факелы, но не увидел ничего особенного. Огонь колыхался привычными всполохами, отбрасывал привычные желтоватые блики. Дым от факелов пах привычной гарью.

Сойдя с последней ступени, я понял, что дно покрыто перегноем старых листьев. Провел грондой и замер. Под слоем гнили лежала зеленая гладкая плита. Застывший пласт глубинного моря. С вкраплением водорослей, панцирных обитателей, щупальцев и усиков. Пронизанный глухими солнечными лучами. С переливами желтого, розового.

«Даурхатт…»

Миалинта тоже увидела. Ярко-синие радужки и… Казалось, ее волосы, да и все тело, издают золотистое свечение – его не могла сдержать даже плотная ткань цаниобы.

Еще несколько шагов сквозь затхлые, тягучие сумерки.

Серебристые ячейки окрепли. Появились обрывки струн. Я оглядывался, стараясь увидеть и другие фрагменты проступавшей сети. Заметил, что снизу земляные стены котлована украшены каменными плитами, которые сверху мне показались насыпью. На плитах – то ли барельефы, то ли поставленные в ряд статуи. Не получалось разглядеть деталей. Света двух факелов было недостаточно. Я хотел подойти к ним поближе. Миалинта удержала мою руку. Помедлив, зашагала вместе со мной.

Когда до стены осталось не больше десяти шагов, я замер.

Это были не барельефы. Не статуи. Это были люди. Женщины, покрытые витками темного плюща. Личины. Обритые наголо, с повязками на глазах. Когда мы приблизились, среди личин началось движение. Перевитые растениями тела стали шевелиться. Раскачиваться, поднимать руки. Они танцевали в замедленном танце, будто погруженные в воду – неестественно изгибаясь, складываясь, как едва бы мог сложиться самый гибкий из людей. Порой их танец сливался в неясные разводы тумана, клубился, выкручивался медленными завихрениями, затем вновь обретал раздельные образы безликих людей.

Миалинта потянула меня к лестнице – туда, где столпились остальные.

Шанни, отделившись от личин с факелами, неспешно шла к дереву посреди котлована. Повязка на глазах не мешала ей уверенно выбирать направление.

Посмотрев друг на друга, все, не сговариваясь, натянули капюшоны цаниоб. Понимали, что сейчас должно что-то произойти. Бурнус Тенуина был в боевой готовности еще во время испытания в доме Пилнгара.

Мы с Миалинтой первые шагнули за Шанни. Остальные к нам присоединились. И теперь шли гурьбой, не желая растягиваться.

Чем ближе становился ствол дерева, тем больше он напоминал уродливую, сочащуюся черным гноем опухоль. Вскоре я разглядел, что его массивные корни слеплены из человеческих тел. Обнаженных, с почерневшей кожей, покрытых коростами и одеревеневшими язвами. Словно кто-то расплавил оловянные фигуры и наскоро, резким недовольным движением смешал их в одну кучу, где плавленая плоть частично образовала единую массу, а частично сохранила различимые части тел: руки, ноги, плечи, головы… Там были лица. Женские лица, покрытые сигвами. Сигвы знатных родов. Черноиты. Те самые. Скованные в одну нерушимую цепь, навсегда привязанные к озеру и его Пластине молодости.

Шанни остановилась в пяти шагах от кромки внутреннего озерца, из которого росло дерево. Странная студенистая жидкость. Я бы подумал, что это очередная пелена, под которой ничего нет, но поверхность озерца шевелилась, будто жидкость в нем вскипала.

Нити вокруг меня окрепли. Но по-прежнему расходились разрозненными ячейками, не соединялись в единую сеть. Сейчас они интересовали меня меньше всего. Главным было переплетение девяти струн: они начинались от груди каждого в нашем отряде, в том числе от груди Шанни, уводили вперед, в сторону корней, и, едва достигнув озерца, ныряли вниз, в озерцо. Это был наш путь. Я не понимал его, но согласился принять. Вот только от моей груди сейчас отходила еще одна струна. Вторая. Такого раньше не было. Да и проявилась она не сразу. Несколько шагов назад ее не было. И вела она прямиком в сплетение плавленых тел. Прыжок. От кромки до первого корня – около двух саженей. Разбежаться и прыгнуть. Путь для меня одного.

«Нет».

– А-чего-ты-боишься? – до предела хриплым, сдавленным голосом проговорила Шанни, будто отвечая на мои мысли.

И ее слова, в отличие от наших, гулко разошлись по котловану. Фигуры возле стен затрепетали единым полотном – заструились по кругу, одну за другой разнося волны вокруг нас.

– Кто ты? – Я попробовал сказать вслух.

И опять слова прозвучали глухо, а по лицу, под защитной сеткой, скользнули прозрачные пузыри воздуха.

«Кто ты?» – спросил я мысленно.

Смотрел на затерянные в корнях лица. Боялся, что они откроют глаза. Что заговорят со мной. Но никакого движения не заметил. Вся эта масса перемешанных тел давно одеревенела.

– Приди-ко-мне-и-узнаешь.

Шанни было трудно говорить. Каждое слово сотрясало ее тело.

– Ты-правильно-рассудил-разбежаться-и-прыгнуть-путь-для-тебя-одного.

«Нет».

Боль в голове.

«Уходите сейчас же».

Это не моя мысль.

Дернул головой.

Я запутался. Не понимал.

«Уходите! Не медлите. Скоро рассвет».

– Рассвет? – глухое слово, отправленное в пустоту.

«Рассвет».

– Гуар-адир-адор.

Котлован дрогнул. Фигуры по стенам забились в ломаных припадках. Это был не танец. Это была агония. Разрозненная, разорванная, раздраенная на тысячи кровавых лоскутов.

– Аваа-Гуир-дор.

«Ну же!»

Я отдернул руку от Миалинты. Побежал. Пять коротких шагов. Выбор. Сделать выбор.

«Он уже сделан. Тебе ведь даже толком не известно, из чего ты выбираешь…»

«И каждый шаг предрешен, но оттого не меньше воли потребуется, чтобы его совершить».

Струна, уводящая в чрево выродившегося дерева. А внутри – начало узкой тропы, залитой гладкой чернотой. Невысокие столбики северных трещоток, предупреждающих о приближении осколочного воя. И колодцы, сложенные из крупных черных камней. Короткий путь. Последний путь. Единственный путь.

– Это-и-есть-ответ-на-твой-вопрос.

«Я ни о чем не спрашивал…»

«Остановись…»

– Теперь-ты-знаешь-ответ. Когда-узнаешь-вопрос-все-встанет-на-свои-места. Только-протяни-руку.

«Остановись!»

Гнилая листва под ногами разошлась. Обнажила зелень агатовой яшмы. Я не смог остановиться, но и от прыжка уже отказался. Замер на кромке. Тяжесть тела перевесила. Я стал медленно падать в серебристую жидкость. Плашмя, не пытаясь выставить руки, не подгибая ног. Одно мгновение. Гул. Зажмурился в ожидании удара, но его не было. Казалось, я просто провалился в черную пустоту. Завихрения темноты. Порывы ветра. Шум далекого урагана. Меня крутило, выворачивало. А потом темнота напиталась влагой. Воздух сгустился. Сдавил горло. Я понял, что нахожусь в воде. Дернувшись, стал судорожно грести, не зная даже, где поверхность. Ударился обо что-то. Оттолкнулся. Оглушающий всплеск – и я вынырнул. Вспышки света над головой. Это солнечный свет. Где-то там, высоко.

С шумом, задыхаясь, вынырнула Миа. Следом Гром и Тенуин. Становилось тесно. Кругом – осклизлая, покрытая плесенью и частично заросшая мхом каменная кладка. И лестница. Ржавая шаткая лестница.

Я схватился за поручень. Подтянулся. С меня хлынули потоки воды.

Вверх. Одна лесенка за другой. Шершавая поверхность скоблила ладони.

Одышка. И тяжесть уставшего тела.

Поднялся до кромки колодца. Подтянулся в последний раз, вывалился наружу и ослеп от нестерпимо яркого света.

Рядом стали падать остальные.

К тому времени, как из колодца поднялась Шанни, я уже привык к солнцу и осматривался.

– Где мы?

Дорога, мощенная серым кирпичом. Шагах в тридцати – крепостные стены из плитнякового известняка с низеньким навершием зубчатого бруствера. Стена местами обвалилась, местами заросла чахлыми ползучими растениями. Слева, за чередой одноэтажных домов, виднелись холмы, а справа, за полями, темнела полоса леса.

Дорога вела к раскрытым воротам. Их деревянные створки прогнили, вереи покосились. Сторожка и въездные стойла выглядели давно покинутыми.

Яркое, теплое солнце. Высокое просторное небо.

Мы удивленно осматривались. Не верилось, что ужас Лаэрнора остался позади.

– Я знаю, – отдышавшись, выдавил Теор.

– Что? – буркнул Громбакх.

– Знаю, где мы.

– Где?!

– Это Авендилл. Да… Мы у ворот Авендилла…

Старая дорога, как мы и рассчитывали, привела к руинам заброшенного города. Вот только наш путь был извилистым. Едва ли кто-то, включая Теора, полагал, что к Авендиллу мы придем без лошадей и минутанов, обессилевшие, отравленные ядом и одурманенные загадками, которыми так щедро одарили нас и даурхатт, и Азгалика.

Не хотелось думать о том, что случилось в котловане, о словах, которые я в нем услышал. Больше не беспокоили ни странное поведение Миалинты в ее разговорах с Пилнгаром, ни то, как изменились моя рука и браслет, ни портрет, найденный Тенуином, ни призывы Громбакха отказаться от поездки в Оридор и довериться его знакомым в Матриандире. Сейчас было не до этого…

Илиус, пропавший брат Теора. Исчезновение Вайрика, сына Птеарда, после которого Теор неожиданно обогатился. Исчезновение Горсинга, мужа Эрзы, с целым отрядом наемников. Выродившийся Лаэрнорский лес и каахнерские стены. Безумие Азгалики и окружавших ее личин. Все эти нити вели к покинутому городу, у ворот которого мы оказались, – к Авендиллу.

Права на ошибку не было. Жить нам оставалось пять дней…