Сильфтония произрастает исключительно в Муэрдорском, Равнском и Лаэрнорском лесах, а больше нигде в Землях Эрхегорда не встречается. Достигая в высоту трех саженей, распуская бутон массивных желтых лепестков, она отличается исключительной нежностью. Достаточно ударить по толстому кожистому стеблю, как вся сильфтония, будто смутившись своих размеров, начинает съеживаться: лепестки складываются, стебель скручивается, и бутон плавно опускается в корневую поросль листьев. Если оставить ее в таком положении, пройдет не больше десяти минут, прежде чем она вернется в изначальное положение. Наделив сильфтонию такой нежностью, природа позаботилась о том, чтобы столь большой цветок не стал жертвой сильных ветров.

Для детей не придумать лучшего развлечения в городских парках, чем с деревянного помоста прыгать на пыльценосную шапку сильфтонии – в самый центр бутона – и соревноваться друг с другом, считая, кто дольше удержит равновесие на медленно опускающемся цветке. Упасть с такой высоты не страшно, ведь листья, растущие внизу, мягкие, не позволят ушибиться.

К рассвету в потняцкой сменились половой, служка и обе кухарки. Пришли посетители нового дня – из тех, кто только приехал в Гориндел и хотел сразу выпарить дорожную грязь, а заодно позавтракать. Мы сидели до второго колокола, указавшего выгон второй линии скота. За это время удалось в деталях проговорить весь план. Коротко распрощавшись, отправились спать.

Собственно, план получился предельно простой. Из северных горизонтов Целиндела выходила дорога, названная Лаэрнским тупиком. Она пересекала реку Маригтуй, шла строго на север, входила в Лаэрнорский лес и оканчивалась в Лаэрноре. Прежде дорога имела продолжение – долгой западной дугой уводила в Дар-Иден, но с тех пор, как под Вортом построили мост, все предпочитали добираться в Дар-Иден именно через Ворт. Северная часть Лаэрнской дороги пришла в запустение, а дорога была переименована в тупик. Старая дорога, которую иначе называли Пчелиным трактом, шла с востока на запад: начиналась от пасечного города Розбарга, вела вдоль опушки Лаэрнорского леса, проходила через Авендилл и оканчивалась в Ворте, так же известном своими пасеками. Когда двенадцать лет назад жители бежали из Авендилла, торговцы и простые люди отказались ехать через него, предпочитали заранее свернуть с дороги, катиться добрые десять верст по земляным проселкам и лишь потом возвращаться на твердые плиты карнальского камня. В конце концов наместник Восточных Земель распорядился изменить направление Пчелиного тракта – официально пустить его в обход пустующего и тревожащего слухами Авендилла. Однако дорогу это не спасло. К тому времени люди начинали сторониться Лаэрнорского леса – зараза, изначально затронувшая лишь сам здравный город Лаэрнор, теперь, по слухам, распространилась на весь лес, сделав опасными даже отдаленные опушки. Прошло еще несколько лет, прежде чем Старая дорога притянула крысятников и поэтому окончательно закрылась для большинства людей.

По словам Эрзы, Пчелиный тракт за последние пять лет стал излюбленной дорогой контрабандистов и всех, кому запрещен торговый въезд в Целиндел и Предместье. Крысятники там действительно встречались, но не так часто. Из-за страха перед Лаэрнорским лесом туда шли отчаявшиеся грабители – из тех, кто не прижился в Ничейных землях и скрывался севернее Бальских сопок, в районе Мертвых лесов Деурии, предгорий перевала Курчегер или болот Местании. Места эти спорные – находятся на стыке Восточных, Северных Земель и Лощин Эридиуса, так что коменданты никак не могли определить, кому именно охотиться за крысятниками, да и нужно ли это делать вообще, так как те, скорее всего, со временем сами изведутся от жизни в не самом гостеприимном крае.

Большая часть контрабандистов в обход пошлины вывозила каменные поделки из Багульдина, ценные товары из княжеств Своаналирского плато. Везли все, что удавалось скупить у рыскарей, грабящих покинутый еще в Темную эпоху монастырь Муэрд-Илин в глуши Муэрдорского леса. Предметы, связанные с муэрдинами[42], пользовались большим спросом в Южных Землях. В сопровождение контрабандисты нанимали проводников. Кто-то помогал им спуститься из Багульдина в обход заставы Ноиллина, а кто-то сопровождал их по Старой дороге.

Одну из таких наемных групп в Целинделе возглавлял муж Эрзы, задолго до нашего прибытия выехавшего с очередными контрабандистами – они оплатили сопровождение до Матриандира.

– Так она замужем, – вздохнул охотник, когда мы одевались на выходе из потняцкой. – Я уж думал будить свою обходительность. Три дня ехать вместе… мало ли что. – Гром подмигнул мне.

– Не смешно, – устало ответила Миалинта.

Радужки ее глаз выцвели, стали серыми со слабой, едва уловимой примесью жемчужного.

– А я не смеяться с ней собирался.

– Посмотришь на ее гирвиндионца, весь твой юмор зачахнет. – Я подтолкнул охотника в бок.

– Нашел чем удивить. И не таких видали. И не таких пинали.

– Ну да.

– Вот тебе и да, – лениво, через зевоту ответил Громбакх.

– Какую плату возьмет твоя подруга? – спросил Тенуин.

– Ты правильно сказал. Подруга.

– Ни одной монеты? – удивился Гром.

– Мы давно дружим.

– Ну хорошо. – Охотник оживился. – Она питается дружбой. Теперь понятно, почему такая худая. А ее люди? Их будет трое. Они тоже согласны на завтрак жевать великодушие, на обед – сердобольность, а на ужин – сострадание с присыпкой из улыбок?

– К чему ты? – Миалинта не хотела спорить.

– К тому, что это ее работа, и странно, что она согласна выполнить ее бесплатно.

– Мы друзья. И Эрза многим мне обязана.

– Ладно, ладно. – Громбакх пожал плечами. – Просто время сейчас такое. Багульдин открылся. Значит, заказов много. Тем более в Багульдине нет коменданта. Зельгард – того, тю-тю.

– Кстати о Зельгарде. – Я отворил дверь потняцкой. – Знаешь, кто отец Эрзы?

– Откуда мне знать?

– А ты подумай.

– И как тут думать? Что, у нас на все Земли два мужика плодят?

– Зельгард.

– Что Зельгард?

– Ее отец.

Громбакх поморщился. Махнул рукой. Внимательнее посмотрел на меня. Потом на Мию. Понял, что я не шучу, и весь вздернулся. Не то хрюкнул, не то прохрипел что-то сумбурное. Потом наконец разродился громким:

– Ха!

– Вот тебе и «ха». Эрза раньше жила в Багульдине, там и познакомилась с Мией.

– Дела… – Громбакх, посмеиваясь, вышел на улицу. – Значит, далеко пойдет. Точнее, уже пошла. Неудивительно, что Зельгард с такой мордой ходил. Дочь коменданта водит контрабандистов. Или брешешь? – Охотник еще раз внимательно посмотрел мне в глаза. Убедился, что я серьезен, и опять выдавил свое: – Ха! А она знает, что ее папаша убежал гулять по туману?

– Судьба Зельгарда Эрзу не интересует, – промолвила Миалинта.

– В Целиндел она сбежала как раз от отца, – пояснил я. – Она неродок[43].

– Жуть! – Громбакха заинтересовала эта история, он хотел немедленно выслушать подробности, но я подтолкнул его в направлении постоялого двора.

Эрза предлагала взять в сопровождение шесть наемников, но Тенуин потребовал, чтобы их, включая Эрзу, выехало не больше четырех. Два других наемника должны были переправить мою гартоллу, а с ней бо́льшую часть нашей поклажи к Икрандилу и там оставить на сохранение в подворье «Чонга». Нам не стоило показываться в гартолле, отмеченной людьми Птеарда и городской стражей. Взамен Эрза обещала прислать в Гориндел путевую наэтку[44].

Ближайшей ночью нам предстояло проселочными дорогами обогнуть Предместье с восточной стороны, а к рассвету выехать на Лаэрнский тупик. Главную опасность представлял мост на Маригтуе, комендант Целиндела изредка отправлял туда заставные проверки. В ближайшие дни проверок не ожидалось, но, чтобы не рисковать, Эрза обязалась пересечь мост уже сегодня вечером – отъехать на десяток верст по дороге, свернуть к Смолодарне и там нас поджидать:

– Дальше поедем вместе. К вечеру доберемся до перекрестка, где Лаэрнский тупик пересекает Старую дорогу. Оттуда до Авендилла останется не более двух суток пути.

План казался простым и не вызывал сомнений. Я тщательно проследил его по карте, при этом поглядывал на Громбакха: опасался, что одной хмельной истории ему будет мало.

Эрза предложила также подключить к поискам Илиуса на руинах Авендилла своих следопытов, но Тенуин твердо сказал, что наши пути разойдутся на отвороте к Усть-Лаэрну. Эрза на удивление легко согласилась с этим условием. Теор вновь промолчал.

День прошел быстро. Как и все мои спутники, я спал хорошо. Лишь проснувшись, обнаружил, что во сне умудрился до крови расковырять кожу вокруг браслета. Она все еще зудела. Вытяжка из бенгонных желез не помогла. Времени на поиск других мазей не было. Ограничился тем, что сделал повязку с лепестками цейтуса.

Перед отъездом, уже подготовив наэтку, проверили упряжь, облачили лошадей и минутанов в долгополые войлочные надёвки и попону с травными подушечками, а оставшиеся неприкрытыми участки шкуры смазали турцанской мазью.

Все, кроме Тенуина, натянули цаниобы[45]. Серый костюм из плотной куртки, втачных брюк и капюшона был покрыт множеством сеточных складок, кроме того, снабжен десятком плоских кармашков для ниоб – мешочков с защитными травами. Пахли они скверно, но оставались лучшим средством, отпугивавшим даже тигриных комаров. Дважды в день надлежало прочищать складки от застрявших насекомых и смачивать мешочки льольтным маслом, однако эта забота казалась мелочью в сравнении с болячками и воспалениями, которые мог подарить лес даже во время краткой прогулки.

Из-за цаниоб пришлось выбрать легкие кожаные доспехи. В полновесных нагрудниках, наплечниках и поножах ехать было бы неудобно. Лишь Тенуин остался в привычном бурнусе, который, по его словам, защищал ничуть не хуже. В нем даже были предусмотрены свои кармашки для ниоб, а также крепления для дополнительных защитных слоев материи.

Выехали, как и планировали, до заката. Миалинта ехала на минутане, Теор – на лошади, Тенуин сидел на крытых козлах наэтки, а мы с Громбакхом внутри – в седельной раскидке, за которой, огороженная перестенком, располагалась вся поклажа, если не считать запасов масла в фонарном хранении на крыше. Эрза должна была привести под Смолодарню еще одну лошадь и одного минута, а пока что лучшим было не привлекать внимания большим разъездом.

Тенуин хорошо знал местные проселки, так что к рассвету мы без приключений добрались до Лаэрнского тупика. Охотник пересел на лошадь, а Теор сменил его в наэтке – отмеченный исковой вестницей, он предпочитал сидеть в укрытии, лишний раз не показывая свое лицо.

Небо лежало над нами серым бугристым полотном, перетянутым черными жгутами. Оно едва сдерживало дождевой напор и только по швам изредка давало течь – начинало моросить. Колючие капли шелестели по крыше наэтки, просачивались сквозь плотную сетку на оконцах. Я рассеянно смотрел на обочину, больше интересовался собственными мыслями, но закрывать оконца роговыми ставнями пока что не хотел.

Наэтка бодро дробила по мощенной серым базальтом дороге. За мостом его должны были сменить плиты карнальского камня, которыми в этих краях выкладывали все основные дороги, кроме, конечно, Кумаранского тракта.

Ветер усилился, подхлестнул тканые подзоры под дверью наэтки и серые ленты, украшавшие ее борта от крепленой запятки до козел. С гор опять пахнуло грядущей осенью.

За обочиной не встречалось ни сел, ни путевых заимок. Взгорбленные поля кустарников сменялись унылыми перелесками черного сухостоя и редкими рощицами эйнского дерева – здесь их владения заканчивались.

В оврагах обильно цвела баурская черемуха, будто по ошибке занесенная сюда из теплых краев. Издали соцветие напоминало слет бабочек-серебрянок, привлеченных чистым ароматом нектара, но при всей красоте баурская черемуха оставалась ядовитой. Опасны были не только ягоды, горсть которых убивала самого крепкого человека, но даже аромат – сладкий и тягучий, он неизменно вызывал дурноту, а в жаркие дни расходился на несколько саженей тяжелым, почти видимым шлейфом и мог с легкостью отравить ребенка или небольшое животное.

Ехали молча. Даже Теор, пересев ко мне в наэтку, так и не проронил ни слова. Только скрипели рессоры, неровным тактом выстукивали колеса и фыркали туго зашоренные кони.

Во всем чувствовалось напряжение. Каждый по-своему предвкушал поездку по Старой дороге.

Я воспользовался молчанием. Решил перебрать обрывки наблюдений, услышанных слов – выложить их на общее полотно; не ждал, что получится цельная картина, но надеялся, что по меньшей мере обозначится ее контур.

Странностей за те дни, что мы жили в Горинделе, было немало.

Миалинта.

Шепотом предложила бросить всех и отправиться прямиком в Оридор. Как никогда приветливая и одновременно с тем ранимая, будто поднявшая забрало своей тревожности и позволившая выглянуть истинному лицу осветленного, она звала не рисковать собой в безумных поисках Илиуса. Говорила, что брат Теора давно погиб. Была почти нежна – и в словах, и во взгляде светло-коричневых глаз. Я сказал, что не могу так поступить со своими спутниками. Напомнил, что без их помощи мы бы не добрались до Подземелья Искарута, а значит, до сих пор блуждали бы в тумане забвения. Миалинта, глаза которой потемнели до густых оттенков коричневого, промолчала и больше к этой теме не возвращалась.

Утром предыдущего дня я чересчур поспешно зашел в ее комнату – боялся, что она уже уехала в Целиндел. Миалинта стояла возле окна. Если б не мимолетный страх в ее светло-зеленых глазах, я бы, пожалуй, не обратил внимания ни на ее позу, ни на умывальный таз, в котором ползли змейки чернил. Несколько мгновений – и они рассеялись, разошлись легким помутнением. Будто ничего и не было. Пиинная бумага. На основе волокон светлогорного пиина. Тонкая, прозрачная, сразу растворяется в воде. И только от чернил в первые мгновения остаются темные полосы. Значит, Миалинта получила записку. Возможно, там было что-то личное, не имевшее отношения к нашему делу. Миалинта проследила за моим взглядом и поторопилась увести из комнаты. Я не стал задавать вопросов.

Теор.

Уже не был таким высокопарным и порывистым, как в Багульдине. Возможно, не получив новостей от местных следопытов, понял, что надежд отыскать брата немного. Больше двух месяцев – большой срок для мальчика, гуляющего по руинам, из-за которых наместник Восточных Земель изменил направление целого тракта. Но странным было другое. Громбакх часто говорил о Харате – спасенном им мальчике. Смеясь, называл его негораздком, свиной башкой. Веселился, вспоминая проказы и неукротимое любопытство Харата. Гордился тем, как в «Приемных сестрах» жаловались на поведение мальчика и грозились повысить плату за его воспитание. Теор же до сих пор ни одной подобной истории не рассказал. О брате не упоминал ни хорошего, ни плохого. Даже перестал называть его «фантазером, любящим суеверия». На прямой вопрос о том, что именно завело тогда еще восьмилетнего Илиуса в Ларкейские трясины, ничего толком не сказал. И ни разу не заговорил об их общем отце. Даже не назвал его имени.

Громбакх купил в Предместье двух игрушечных минутанов – фигурки из эйнской древесины с углублением для наводящих сновидения трав. Дорогой подарок. Охотник уверял, что мальчишки млеют от таких игрушек. Первые два или три года эйнская древесина усиливала действие трав и сны приходили исключительно красочные, насыщенные, правда, действовали только на подростков. Достаточно положить под подушку и лечь на нее лицом. Одну фигурку Громбакх отдал Тенуину. Сказал, что Илиусу после всех приключений хорошие сны не помешают. Теор изобразил улыбку, но поблагодарил скупо. Игрушка его явно не заинтересовала.

И еще. Когда я спросил Теора, что было в записке, которую, сбежав, оставил Илиус, Теор растерялся. Сбиваясь, восстановил в памяти несколько строк, потом признал, что забыл окончание, а саму записку оставил в Матриандире. Странно. Если он так любил брата, наверняка держал бы записку при себе – она бы служила ему вечным укором и подгоняла бы продолжать поиски. А ее слова должны были запомниться со всеми своими ошибками и неточностями детского почерка. Такие записки читаешь не один раз. Много раз. Вновь и вновь, будто надеясь, что при новом прочтении фразы изменятся и откроют что-то обнадеживающее или хотя бы поясняющее.

Но все это – придирки, мелкие шероховатости, вполне простительные для любого человека, узнавшего горе. «Он тебя предаст, но ты ему доверься. Его предательство поможет. Он не виноват. Ты сам так захотел». Возможно, придираться к Теору меня заставляли именно эти слова Мурдвина. И не только эти. Слишком много он тогда, в Подземелье Искарута, сказал непонятного и настораживающего.

Эрза.

Неродок Зельгарда. Наемница, вместе с мужем помогавшая контрабандистам, а быть может, при случае и крысятникам. Миа ей доверяла, это главное. Однако некоторые детали вызывали вопросы. Когда я вышел из дома Эрзы в Эйнардлине, к ней сразу зашли три наемника Птеарда. То, что они работали на Птеарда, я узнал позже, оказавшись на птичьем рынке. Двое последовали за мной, трое зашли в дом… Эрза потом сказала, что я сам привел их к ней – они следили за мной от «Хмельнеса», потребовали у нее объяснений, решили, что она с нами в сговоре и, возможно, укрывает Теора. Разговор был кратким и неприятным. Ссориться с Птеардом никто не хотел. Эрзе пришлось оправдываться:

– Я им сказала, что ты принес личное письмо от Зельгарда. Сказала, что для меня ты – простой бегунок, а твои планы и преступления мне неизвестны.

Логично. Возможно, люди Птеарда не знали о взаимоотношениях Эрзы с отцом. При этом могли знать, что в Багульдине я общался и с наместником, и с комендантом. Непонятно только, почему наемники так долго вели меня от «Хмельнеса» – ничто не мешало им остановить пролетку еще в Предместье. И ведь они вполне могли заявиться в подворье, чтобы задержать всех сразу: и Тенуина, и Громбакха, и, возможно, Теора. Странно. Если только они не планировали выследить тех, с кем я буду общаться в Роще. Поняли, что общаться мне не с кем, и уж тогда пригласили на птичий рынок. Возможно…

Но тут была и другая странность. Когда мы переехали в Гориндел, Тенуин отправился в Предрождённую рощу, чтобы наблюдать за Эрзой. Как и Громбакх, не доверял ей. Не обнаружил ничего подозрительного, кроме следов:

– Многослойная подошва со сменным нижним слоем. Без рисунка, без усилений. Гладкая. С мягкой пяткой. Даже на земле следы остаются едва заметные. Если уметь правильно ходить. А эти явно умели.

– И? – не понял я.

– Ничего. – Следопыт пожал плечами. – В наших краях такую подошву используют редко. Неудобно. Скользит. И быстро снашивается пятка. Нужно часто менять нижний слой. Все предпочитают тяжелую обувь со стальными набойками. Спокойнее. Но я видел такую подошву и раньше.

– Где?

– Не так важно где. Важно, кому она принадлежала.

– И кому?

– Магульдинцам.

– Красный легион? – удивился я.

Тенуин кивнул. Попросил ничего не говорить Громбакху. Трех едва приметных следов было недостаточно, чтобы с уверенностью говорить о красном легионе, и не стоило тревожить охотника. Ему хватило стычки в тумане, когда он, вспомнив былую ярость, рубил сумеречные видения, уверенный, что вновь столкнулся с отрядом, уничтожившим его село, убившим его родных и друзей. К тому же казалось почти невероятным, чтобы кто-то из красных рискнул пробраться в Эйнардлин. Зачем так рисковать? В города, к тому же такие окраинные, как Целиндел, красные заглядывали редко.

Дорога пошла на спуск, и теперь наэтка катилась быстрее. Морось прекратилась. День возрождался пасмурным, ветреным, но дождей в ближайший час не обещал.

Встречных экипажей не было. Лишь изредка попадались крестьянские подводы, груженные щебнем или высокими, в три сажени, скирдами. Сено прикрывали пестрые шапочки из навощенной ткани. Прикрыв глаза, я снял одну из них, расстелил перед собой и принялся укладывать на нее обрывки наблюдений. Разрозненные факты. Внимательно смотрел на них. В какой-то момент факты, да и само навощенное полотно под ними, стали рассыпаться. Подул ветерок, и они стерлись в серебристую крупу легкого песка. Песок неспешно, словно пух в летнем мареве, разошелся передо мной. Песчинки застыли. Между ними протянулись тонкие серебристые линии. Теперь повсюду проявлялись разрозненные, сотканные из света кусочки сети, будто обрывки невода, разбросанного по воде после шторма. Ни одной выраженной мысли. Ни одного чувства. Немое сосредоточение. В этот раз я не испугался. Хотел понять, что происходит, и дождаться мгновения, когда из кусочков сложится единая, пронизывающяя пространство сеть.

Далекий замедленный голос произнес какие-то слова. Я их не разобрал. Потом серебристые линии вздрогнули. Истончились. Пропали.

– Закрой! – настойчиво шептал Теор.

Я растерянно посмотрел на него.

Хлястник – на коленях. Теор снял его с крепления, которое вместе с поясом пустил поверх цаниобы. Шторка на оконце задернута. Сосредоточенный взгляд. Я догадался, что от Тенуина с козел поступила команда. Я не расслышал ее из-за нового видения. Торопливо задернул шторки со своей стороны.

– Может, ставни? – прошептал Теор.

– Нет. – Я качнул головой.

Неспешно, сдерживая шорох, обнажил меч. Положил его на колени.

Мы подъезжали к мосту.

Цокот копыт. Миа и Гром ехали рядом. Тихая дробь колес. Мы замедлились.

– Стой! – отчетливый спокойный голос.

– По какому праву? – твердо спросила Миалинта.

– Простая предосторожность, – ответил кто-то.

Шаги. Несколько людей. Не стражники. Иначе, увидев лицевые сигвы Миалинты, обязательно представились бы.

– Предосторожность бывает опасной.

– Только если не оправдана.

Голос, кажется, знакомый.

– Еще раз спрашиваю. По какому праву? Вам лучше ответить. Или пропустить.

– Вот. Сами посмотрите.

Шаги обступили наэтку.

– Это дело коменданта и городской стражи, – сухо бросила Миалинта. – А я не вижу ни наплечников, ни герба.

– Ну что вы, зачем так. Награда объявлена всем. Значит, и дело общее.

«Награда». Исковые вестницы. «Тридцать вольмарских золотых за живого. Семнадцать – за мертвого… Плохо. Почему Эрза не предупредила о проверке? Значит, вечером на мосту никого не было. Но кто поедет сюда ночью? Если только не знать наверняка, что такая вылазка себя оправдает».

– Ты понимаешь, что твои слова ведут прямиком в каземат? – Миалинта говорила без сомнений, уверенно. Она знала свое дело.

Я не удержался. Пальцем чуть сдвинул шторку. Выглянул в оконце. Вздрогнул и тут же убрал палец. Шторка вернулась на место.

– Что? – одним дыханием прошептал Теор.

Я узнал его даже через защитную сетку. Короткая рыжая борода. Теперь не такая опрятная, чуть ущербная справа, но заново украшенная бисером и синими перьями.

Диндар.

– Наемники Птеарда…

– Тебя увидели?

Я не успел ответить. Треснула сетка. Шторка взметнулась, а сквозь нее ужалило острие меча – угодило в спинку возле моей руки и тут же исчезло.

– Гони! – закричал Теор.

Я резко махнул ставень. Вовремя. Меч разбил его – новый удар замедлился и не дотянулся до меня. Едва отставив локоть, я ткнул в ответ. Прошил шторку, выгнул ее наружу, но никого не задел.

Крики. Ржание лошадей и густой сап минутана.

Теор ломанулся в свою дверцу. Вскочил, кувыркнувшись по влажной брусчатке. Хлястник раскрутился, блеснув высвобожденными лезвиями на упругих отростках.

Я лег на седельную раскидку. Подтянул к животу ноги. Шторку сорвали. Разорванная сетка и обломок ставня не могли меня прикрыть. Два лица. Занесенный клинок. Я со всей силы, невольно крикнув, ударил ногами по дверце. Защелка смягчила удар, но дверца со скрипом уткнулась в тела. Ругань. Развернувшись, весь перевязанный узлами страха, взвитый, дернулся к Теору. Понимал, что в любой момент получу удар в спину. Голоса. Головой вниз. Вывалился наружу. Теперь проще.

Теор стоял с раскрученным хлястником. Ждал.

Впереди, возле запряженных лошадей, сражался Тенуин. Бурнус – в боевой готовности: ремни затянуты, рукава задраны, капюшон накинут на лицо и закреплен. Скупо поблескивали плотно прижатые к глазами бикуляры. Сразу три наемника с короткими мечами пытались добраться до следопыта. Подступали к нему, замахивались, но всякий раз, получив новое рассечение, отступали. В злости сжимали рукоятки, вновь шли вперед и опять отступали. Тенуин, изгибаясь, на полусогнутых ногах крутился на месте. Обнажил оба выносных клинка наручей. Скользящие короткие удары. Исполосовал защитные накидки наемников. Под лоскутами показались ламеллярные доспехи. Нагрудники украшены стальными бляшками, из которых складывался едва различимый узор. Птица с растопыренными когтями и воздетыми крыльями. Знак Птеарда из рода Креолина. Такой же узор повторяли медные нити на кожаных шлемах.

Еще дальше, не спускаясь с минутана, Миалинта размахивала загнутой конрой. Била то влево, откуда подступал один наемник, то вправо, где стояли сразу двое. Обнаженные меч, топор. Взведенный арбалет. Они не торопились нападать. Посмеиваясь, что-то говорили Мие. Минутан гневно выстукивал копытами.

С другой стороны наэтки донесся знакомый рык. Там сражался Громбакх.

– Ах ты, погань! – Охотник раздраженно выплевывал слова. – С таким рылом дерьмо сторожить от мух, а не мечами размахивать. Куда?!

Я медлил, не зная, в какую сторону идти – к Громбакху или Миалинте, но движение в кустах за обочиной разрешило мою растерянность. К нам с Теором бежали два крупных пса. Бесхвостые, в щитках на спине, в кожаных нагрудниках и с крупными налобниками, прикрывавшими даже уши, с лапами, перевитыми кожаными тесемками. Это были не псы. Боевые мавганы. Оскаленная пасть. Ни рычания, ни лая. Только сосредоточенный бег и ярость крохотных черных глаз.

– Отходи! – Теор по-паучьи ловко взобрался на крышу наэтки.

Выпрямился и сразу послал удар хлястником на ту сторону, где бился Громбакх. Глухой лязг. Тихий вскрик. Арбалетчик, стоявший возле Миалинты, оживился. Отступил, чтобы лучше рассмотреть Теора. Поднял арбалет. Миалинта выдернула ноги из стремян. Вскочила на седло. Оттолкнулась и, падая, ударила конрой по арбалету. Надломила болт еще в ложе. Храповик щелкнул впустую. Выругавшись, арбалетчик с размаху ткнул Миалинту арбалетом по спине. Простонав, она уперлась грудью в брусчатку. Разъяренный пинок тяжелой грондой в бок. Ругань. Еще один пинок, и Миалинта, дернувшись, перекатилась на спину.

Тенуин продолжал танец. Все так же безостановочно крутился на месте, едва смещаясь на несколько шагов то в одну, то в другую сторону. Срывал остатки цанир, изредка царапал острием нагрудники, ламеллярные наголенники или макушки кожаных шлемов. Наемники злились. Наступали с бо́льшим ожесточением. Чаще наносили удары. Клинки проходили мимо, но всякий раз – ближе к цели. Один из мечей скользнул над самым капюшоном. Движения следопыта становились отрывистыми. Танец терял красоту. Следопыт отступал и вскоре должен был прижаться к запряженным в наэтку и взволнованным лошадям. Они переступали, пряли ушами, нервно вздергивали головы.

Неверные шаги Тенуина. Выпады, в которых угадывался надрыв. Будто следопыт отчаялся хоть что-то противопоставить людям в доспехах, не знал, как добраться до них своими ножами. Наемники хрипели от усталости, но улыбались. Чувствовали его слабость.

Движения Тенуина стали предсказуемы. Весь его танец – пустышка. Посмотрел назад, на лошадей. Искал путь к отступлению. Выбирал, прыгнуть на них или броситься под копыта: только бы укрыться от трех не дающих отдохнуть клинков.

Я выставил меч. Приготовился встретить мавганов.

– Один мой, – сверху коротко крикнул Теор.

– Ты мне? – с надеждой спросил я.

– Да.

Уже проще. Никогда не любил псов. Тем более таких.

За ними что-то мелькнуло. «Еще один мавган?» Нет. Наемник, спустивший их с цепи. У него – арбалет. Взведен. Теор, уверенный, что стрелять будут в него, упал на крышу. «Теперь не поможет». Но целили явно в меня. Плохо.

Миалинта, не выпуская конру из рук, засучила ногами и подползла под минутана. Арбалетчик оставил ее. Натягивал тетиву. Двое других наемников продолжали играть. Шутливо били мечами по брусчатке. Что-то говорили, посмеивались. Изредка поглядывали на сражение возле наэтки. Были уверены, что сопротивление почти подавлено.

Танец Тенуина неожиданно изменился. Поднырнув под меч на согнутых ногах – так, что грудь опустилась до высоты колен, а голова очутилась под боком у наемника, – выкрутился глубокой дугой. Попутно ткнул ножом в скопление бахромы, под мышку. Закончив дугу, выпрямился. Одним шагом ушел от двух тычков спереди и слева. Перехватил руку второго наемника. Его тоже ударил под кожаную ластовицу.

Крутанувшись в последний раз, приблизился к третьему наемнику. Тот успел замахнуться мечом. Слишком широкий, долгий замах. Тенуин оказался перед его лицом – бикулярами к глазным разрезам в шлеме. Вцепился в нагрудник левой рукой, правой сбоку ударил за нащечник. Нож легко вскрыл кожу, проклинился между сцепленных зубов и вышел наружу, приподняв пластину второго нащечника. Наемник взревел. Так и стоял с занесенной рукой. Пробовал ударить следопыта оголовьем меча, но тот стоял слишком близко. Второй выносной клинок впился снизу: не потревожил защищенную шею, но с легкостью прошил нижнюю челюсть и острием пробил нёбо. Захлебнувшись кровью, наемник выронил меч. Ударил следопыта кулаками по плечам. Замер в неестественном положении, приподнявшись на цыпочках. Прохрипел. Следопыт резко отдернул обе руки. Наемник схватился за голову. Устоял. Но к мечу уже не тянулся. Двое других лежали на земле. Удары следопыта безошибочно нашли проймы в их жилетах. Неглубокие, но точные раны под мышкой сделали свое дело. Наемники истекали кровью.

Развернувшись, Тенуин бросился вперед, к Миалинте.

– Господа! – с неестественным задором крикнул Теор. – Не забывайте, за живых дают больше!

– За меня тоже дают! – прохрипел Гром. – И побольше, чем за этих индюков.

– За вас, мой друг, дают только по башке.

– И то правда.

Когда арбалетчик выстрелил из-за кустов, я уже кинулся спиной назад, в наэтку. Болт пролетел надо мной. Я почувствовал колебание воздуха. Грудь обхватило ледяными прикосновениями. Близко. Лежа расставил ноги, упер в спинку слева и стенку права, толкнулся. Вывалился с другой стороны наэтки. Ждал падения на брусчатку, но упал на чье-то тело.

Надо мной – серое, скрученное черными жгутами небо. С крыши соскользнул Теор. Прежде чем я успел подняться, он захлопнул дверцу и придавил ее плечом. В наэтку заскочили мавганы. Ринулись по седельной раскидке. Наружу высунулась оскаленная пасть. Я снизу, без размаха ударил по ней мечом. Слабый удар. Мавган только мотнул головой и стал рваться с удвоенной прытью. Не пролезал. Дверца дрожала. Теор не справлялся. Едва мавган, лязгая клыками, разбрызгивая пену, просунулся до самого нагрудника, я двумя руками ткнул острием ему в шею. На лицо брызнула кровь. Но даже пронзенный, мавган не скулил, не отступал, продолжал рваться, только теперь с меньшим напором.

Наемник, на которого я упал, лежал без чувств с разбитым лицом. Четверо других ждали мгновения, чтобы напасть на Громбакха. Среди них – Диндар с кистенем. Увидев, что к охотнику присоединились мы с Теором, наемники пошли в атаку. Хотели усмирить охотника, пока мы еще заняты мавганами.

Однообразные широкие взмахи топором. Громбакх взмок в хлопковой поддевке, в порпуне из стеганой кожи и плотной цаниобе. Не лучшее облачение для сражения. Приноровившись к ритму взмахов, один из наемников бросился вперед. Охотник, окончив широкую дугу, неожиданно перехватил топор двумя руками и пустил его короткой дугой снизу, едва не касаясь брусчатки. Нападавший не успел остановиться. Только подпрыгнул на месте, неловко поджал ноги и упал на колени. Хотел тут же откатиться назад, то топор уже закончил короткую дугу – взмыл вверх.

– Стой! – со злостью крикнул Диндар.

Боевой топор обухом обрушился на правое плечо наемника. Тот успел чуть откинуться назад, но это его не спасло. Глухой треск проломленных костей. Краткая тишина. Безумие в глазах. И стон – тонкий, рвущийся на всхлипы – медленно, тягуче перерос в раззявленный крик.

Правое плечо неестественно изогнуто.

Крик выдохся.

Из раскрытого рта с кровью и слюной выдавливалась немота.

Мавган в наэтке больше не давил на дверцу. Застыв со вскрытым горлом, слабо дергался в оконце, будто рвался в бой. Глаза закатились. На клыках вспенилась кровь. Второго мавгана внутри не оказалось.

– Иди. – Теор коротко показал на охотника.

Бросаясь к Громбакху, я увидел, как впереди Миалинта, уже стоявшая на ногах, в последний раз взмахнула конрой – наемник, не издав ни звука, отшатнулся. Потерял шаг. Стал заваливаться на спину. Пробовал протянуть руки к голове, но, так и не дотянувшись, упал на недавно выроненный им арбалет. Остальные лежали на брусчатке. Тенуина не видно. Я не сомневался, что он проскользнул в лес, в поисках арбалетчика, обстрелявшего меня из кустов.

Когда второй мавган выскочил из-за наэтки, его встретил удар хлястника. Сразу несколько лезвий угодили в морду. Дернув шеей, стукнув головой о брусчатку, мавган неловко кувыркнулся. Упал на спину. Изогнувшись, вскочил, теперь оказавшись к Теору спиной. Утробно рыча, мотнул головой, будто в ней что-то застряло, заскоблил морду лапой. Потом развернулся. Затянутыми кровью глазами не мог найти обидчика. Следующий удар хлястника обездвижил его. Передние лапы подогнулись. Захлебываясь кровью, мавган продолжал хрипеть.

Наемники перед нами разделились. Двое достались Грому. Диндар – мне.

– За живого дают больше, – ощерился наемник.

Я не ответил.

– Только у Птеарда на ваш счет другие планы.

– Сделать из черепов плевательницу в таверне дворков?

– Именно.

– Уходи.

– Что?

– Забирай тех, кто еще стоит. И уходи.

– Как скажешь.

Диндар опустил кистень. Изобразил недоумение.

Моргнул несколько раз. И резким выпадом, без замаха, дернул передо мной усаженный шипами шар. Звякнула цепь. Шар пролетел слишком далеко. В глазах – безумие. Взгляд, затуманенный отчаянием и бессильной злобой.

– Уходи, – повторил я.

– Сдохни! – Диндар, раскручивая кистень, бросился на меня.

Суматошные удары. Один задел плечо. Распорол цаниобу. Я отскочил. Понял, что Диндар не отступит. Встал в боковую стойку. Не торопился нападать. Размах кистеня широкий и долгий. Выждать, сократить дистанцию и ударить. Тактика простая. Но Диндар не успокаивался, вкладывал в замахи все безумие. Цепь надрывно лязгала.

– Нет! – Я увидел, что Теор и Громбакх, управившись с наемниками, готовятся мне помочь. – Я сам.

– Не глупи, – прорычал охотник.

– Я сам.

Диндар, ослепленный яростью, продолжал размахивать кистенем. Перехватывал его из одной руки в другую. Наступал. Слишком много движений. Быстро устанет. Но я не хотел ждать. Искал удачного момента. Отходил в сторону.

Удар. Выставил меч. Цепь заскрежетала по лезвию. Шар опустился на гарду. Диндар в безумстве осклабился. Обхватил древко обеими руками. Дернул. Я только этого и ждал. Без сопротивления выпустил рукоять. Из-за рывка Диндар потерял равновесие. Кистень вместе с клинком ушли далеко за спину. Не теряя ни секунды, я прыгнул – упал на колени, скользнув по брусчатке, подхватил меч одного из поверженных наемников и, наскоро, неловко перехватив его, ткнул Диндара чуть выше бедра, под кромку ламеллярной куртки. Диндар, с рассеянным удивлением глядя на меня, дрогнул. Еще один удар, выше голенища. Диндар простонал странным булькающим звуком и сам обрушился на колени. Я уже встал. Последний удар – плашмя по лицу – оглушил наемника.

Тишина. Тихие стоны.

Монотонные удары по брусчатке наемника, истекавшего кровью. Того самого, кто еще недавно играл с Миалинтой. Бледный, ослепленный, он стискивал зубами рукоять ножа. И бил. Бил кулаком. Из последних сил, сдавливая крик. Будто так мог облегчить боль.

Свист рассекающего воздух боевого кнута. Удары прекратились. Остались только стоны тех, кто еще не умер.

Из леса вышел Тенуин. На ходу сложил короткие плечи наручного арбалета. Арбалетчик ушел. Понял, чем все закончится, и отступил. В пятидесяти шагах за кустами стояли лошади. Он успел вскочить на одну из них и выслать ее галопом раньше, чем следопыт прицелился. Догонять его не было смысла. Где-нибудь поблизости наверняка прятался бегунок. Птеард в любом случае узнал бы, что здесь произошло. А значит, пути назад не осталось. Двенадцать наемников лежали на брусчатке Лаэрнского тупика. Если б не убеждения Громбакха, запрещавшие ему убивать, все были бы мертвы. Впрочем, если не подоспеет помощь, их с такими ранениями ждала еще более страшная смерть – от лесной живности.

Теперь мы при всем желании не смогли бы отказаться от поездки по Старой дороге.

– Уходим, – позвала Миалинта.

– Ты как? – спросил я, видя, что она держится за бок.

– В порядке.

– Я сменю тебя. Садись в наэтку.

– Нет. – Миалинта, поджав губы, запрыгнула на минутана. – Нужно ехать.

– Не делай так. – Охотник без улыбки хлопнул меня по плечу.

Ясный, сосредоточенный взгляд.

– О чем ты?

– О твоем «я сам». Это не наместные состязания. Тут золотых лент не выдают.

Я нехотя пожал плечами. Гром был прав.

В последний раз посмотрел на поверженного Диндара. Заметил, как по его шее скользнула черная полоса. Оскальные черви. Значит, Диндар мертв. Еще дышит. Но уже мертв. В крови, вытекавшей из его бедра, появились продолговатые, чем-то похожие на муравьев точки. Синеножки. Я вздрогнул. Если он очнется, то пожалеет, что не умер. Даже Диндар не заслужил такой смерти. Никто не заслужил.

– Давай! – Миалинта подстегнула минутана.

Следом выехала наэтка. Громбакх на коне теперь сопровождал ее сзади.

Ехали в ускоренном темпе. Катиться по плитам карнальского камня было проще, чем по брусчатке. Колеса дробили не так часто.

Перекосившаяся, измазанная кровью дверца с моей стороны скрипела, норовила раскрыться. Приходилось держать ее рукой. Не было времени на починку.

Теор сосредоточенно обтирал лезвия хлястника.

Мавган успел разодрать седельную раскидку; тканая обивка, вскрытая острыми когтями, местами полностью обнажила деревянную основу, местами сохранила тонкую соломенную прослойку.

Ехали молча.

За обочиной мелькали ветряные лиственницы. Их изогнутые стволы, плотно заросшие блеклой хвоей, напоминали сточные трубы Предместья. Вместо узлов – крепкие гнезда птиц, притулившихся под удобным изгибом.

Через два часа лиственничный лес поредел. Сменился редким подлеском разнотравья и цветущего ардлейского ниана. Затем вовсе перешел в луга. Ветер мягкими порывами разглаживал лоснящийся простор.

Показались холмы. На одном из них – темные силуэты домов. Смолодарня. Пустое, оставленное даже собаками село. К шумнику[46] оно оживет: вернутся рабочие, чтобы заново строить кирпичные чаны смолокурней, лесные времянки, устанавливать пряльни и красильные станки – к зиме в этих краях созревали корни желтобага, из которого вываривают устойчивую краску насыщенного желтого цвета. К первоцвету[47] все работы стихнут и село опустеет вновь.

Эрза ждала в условленном месте. Как и договаривались, в путь она взяла трех наемников. Объяснение было кратким. О том, что случилось, достаточно рассказала изломанная и заляпанная кровью наэтка. Эрза выглядела удивленной. Сказала, что вечером мост и его окрестности пустовали. Ее, собственно, никто и не обвинял в недосмотре.

Наскоро скрепили мою дверь веревочной стяжкой. Ободрали сетку. Приколотили ставни. Починкой одежды условились заняться ночью.

Я наконец покинул наэтку, пересел на приведенного Эрзой минутана. Теор оседлал приземистого коня, как и другие лошади нашего отряда – светло-серой цальдейской породы. Тенуина на козлах сменил Густ – кряжистый наемник с длинной, стянутой кожаными ремешками и все же кудлатой бородой. Помимо Густа и Нордиса, снаряженного неизменным молотом, нас сопровождал Феонил – юный следопыт, года три-четыре назад получивший кухтиар.

Объединенный отряд заторопился вперед. Еще до заката предстояло приблизиться к развилке Лаэрнского тупика и Пчелиного тракта.

Когда минул полдень, Эрза в сопровождении Феонила отправилась в верстовую разведку. Назад, к тыльному обзору, свернул Нордис. После стычки с людьми Птеарда такие предосторожности не были излишними. Выждав несколько минут, вперед выскочил и Тенуин.

– Куда это он? – буркнул сидевший на козлах Густ. Ему никто не ответил.

– Я тут вообще-то вопрос задал! – Густ подхлестнул запряжных и хмуро посмотрел вслед удалявшемуся следопыту.

– Смотри какой. – Громбакх подмигнул Теору. – Только сел, а уже лошадей допрашивает. Думает, они ему пердаком прокукарекают что-нибудь членораздельное.

– Чего? – Густ дернулся. Сузившимися глазами посмотрел на охотника.

– Еще и глуховат! – охнул Громбакх и тут же громко ответил наемнику: – Погода, говорю, нынче хорошая!

– Ну да. – Густ сплюнул на дорогу.

Мы с Миалинтой переглянулись. Обменялись сдержанными улыбками.

– Ты как? – спросил я.

– Перестань об этом спрашивать, и все будет хорошо.

– Как скажешь.

– Прости, я…

– Понимаю.

Лес держался в отдалении, гнус нас не штурмовал, и можно было ехать, откинув капюшон цаниобы с его сетчатым забралом.

– Как тут звери вообще живут, когда столько насекомых и… прочей пакости?

– Живут. – Миалинта пожала плечами. – Подстраиваются. Кто-то сам по себе выделяет защитную смазку. Кто-то держится вблизи растений, отпугивающих гнус. Кто-то на лето уходит севернее, за Бальские сопки. По-разному. Если б у нас не было лигуров, мы бы тоже подстраивались. И знали бы, как выживать.

– «Жизнь, защищенная лигурами, убаюкала»? – процитировал я одну из виденных в Багульдине листовок.

Миалинта внимательно посмотрела на меня:

– Любопытно.

– Что?

– У тебя всегда была хорошая память?

– Думаешь, это влияние браслета? Он изменяет меня?

– Просто спрашиваю.

– Не знаю. Но внешне я точно изменился.

– Насколько? – удивилась Миалинта.

– Сильно. Была плешь. И ноги были кривые. Короткие и кривые. А нос торчал так, что глаза болели – постоянно косились на его кончик.

– Не так уж сильно ты изменился.

Мы с Миалинтой опять переглянулись. Задержали взгляд и, не сдержавшись, рассмеялись.

– А ты? – спросил я.

– Что?

– Ты меняешься.

– Прозвучало не как вопрос.

– Это не вопрос.

– Не знаю… – Миалинта вздохнула. Оглянулась на катившуюся позади наэтку. Громбакх что-то говорил Теору. С козел изредка доносилось приглушенное ворчание. Судя по всему, охотник не успокаивался и продолжал донимать Густа. – Ставим заклад?

– Какой?

– Они до вечера сцепятся.

– Не уходи от вопроса. Твои глаза… они теперь другие.

– Знаю.

– Что-нибудь еще изменилось?

– Перестань. – Миалинта нахмурилась.

Смотрела вперед. Там показались Эрза и Феонил. Возвращались с верстовой разведки. Я уже не ждал ответа, когда Миа тихо произнесла:

– Кажется, начинаю понимать, что не знаю… Не знаю, кто я. – Помолчав, добавила: – Раньше были сомнения, страхи. Много чего было. И была неопределенность. Свобода выбора. Я сама решала свою судьбу и всегда могла выбрать следующий шаг. Как в тот день, когда я, другая, изначальная… позволила себе, новой, себя убить… Как это сложно… А теперь все изменилось. У меня будто нет выбора. Мое тело меняется не спрашивая. Возможно, и мои мысли меняются так же. Я не доверяю сама себе. Не знаю, кем буду через день, через месяц, через год. Фаит…

– Осветленная.

– Салаур. Мерзость.

– Не говори так.

– Мерзость, болезнь, обман… Я тоже хочу верить, что все будет хорошо. Но… в любом случае сейчас для меня главное – осуществить то, для чего я появилась.

– Ты уже спасла город.

– Это лишь часть. Главное – искупить вину.

– Ты ни в чем не виновата!

– Перестань. – Миалинта с досадой посмотрела на меня. – Перестань мне это говорить! Хватит спрашивать, как я себя чувствую! Хватит говорить, что я ни в чем не виновата! Хватит!

– Я раньше не говорил…

– Опять? Прошу ведь…

Никогда прежде я не видел Миалинту такой раздраженной.

– Главное – искупить вину, – продолжила она тихим чеканным голосом. – Спасти брата. Или узнать его участь. Если он мертв – почтить память. Может, после этого я, как фаит, освобожусь. Может, тогда ко мне вернется воля. Сейчас я хочу одного – сама определять свою жизнь. И не чувствовать, как постепенно вырождаюсь во что-то… непонятное. Не хочу быть порождением лигура. Понимаешь?

– Понимаю.

– Я сказала все это, чтоб ты больше не задавал вопросов. Твое любопытство удовлетворено?

– Да.

Я понимал, что сейчас лучше молчать. Не было смысла что-то объяснять Миалинте и уж тем более в чем-то ее убеждать.

Вернувшись, Эрза присоединилась к отряду. Феонил же теперь скакал назад по дороге, к Нордису. Убедившись, что гирвиндионец не заметил ничего подозрительного, Феонил должен был нагнать нас и вновь уйти с Эрзой в верстовую разведку.

Тенуин по-прежнему ехал далеко впереди, чем вызывал недовольство Эрзы. Она просила Миалинту отговорить следопыта от вольных прогулок, но, конечно, результата это не дало. Никто из нас, даже если б захотел, не смог бы запретить Тенуину ходить в личный дозор.

Эрза успела переговорить со всеми в отряде. Со мной она задержалась чуть дольше. Удивительно, но в простой цаниобе, надетой поверх кожаной рубахи и легкого нагрудника, она выглядела ничуть не хуже, чем в ночной саффе или тканом костюме с короткими рукавами, а баерки с утолщенной подошвой на ней смотрелись так же хорошо, как домашние диалинки. Сейчас ее красота казалась обыденной, утратила мягкую несуразность, но по-прежнему притягивала взгляд – хотелось понять, что именно в ней изменилось. В конце концов я решил, что упругая посадка в седле и доспехи скрыли худобу тела и невысокий рост. Теперь Эрза смотрелась сложенной на удивление гармонично.

Под защитной сеткой угадывались две толстые косы, обрамлявшие шею и опускавшиеся на грудь. Никаких украшений. Даже короткий клинок на поясе – не выездной. Боевой. Простая рукоятка обмотана полосами черной кожи. Стертые упор и оголовье. Черные ножны без символов или бахромы. Сдвоенный седельный колчан с разноперыми стрелами: серые – легкие, тонкие, с иглообразным зазубренным лезвием и светло-синие – тяжелые, с дробящимся трехгранным наконечником. Сам лук спрятан в чехол, закрепленный под задней лукой.

Во всем образе Эрзы крылось что-то звериное, напружиненное.

– Ты всегда так внимательно осматриваешь людей? – с улыбкой спросила она.

– Только красивых, – честно признал я. В разговоре с Эрзой честность казалась естественной. – Или опасных.

– И к какому типу ты относишь меня?

– К обоим.

– Ты умеешь льстить, хангол. Должно быть, это помогает в пути.

– Льстить легко, если говоришь правду.

– А ты всегда говоришь правду?

– Я не лгу. Это другое. Всегда говорит правду только дурак. Или безумец.

– Мне это нравится. – Эрза кивнула. – Это я могу понять.

– И я не всегда был вольным путешественником.

– Кем же ты был раньше?

– Пахарем. Ухаживал за отцовскими полями.

– Ну вот. А говорил, не лжешь.

– Что плохого в пашне?

– Ничего. Любой труд достоин уважениям. Но воин не должен стричь овец. А вольный путешественник не должен жать пшеницу. Каждому свое.

– Будем считать, что поэтому я здесь и оказался.

– Будем считать? То есть это удобная ложь?

– Это не вся правда.

– Понимаю. И какова же вся правда?

– Этого никто не знает. А я здесь, чтобы написать путеводник. В наших краях о Западном Вальноре знают не так много.

– Будем считать, что я тебе поверила. – Эрза кивнула. Весь разговор ее губы не покидала тонкая, едва различимая улыбка. – И да. Хангол. Не говори «Западный Вальнор». Говори «Земли Эрхегорда». Оставь ученость для книжек. И не пугай людей.

– А если скажу «Зиалантир»?

– Тогда она решит, что ты большой умник! – прогремел сзади охотник.

Понукая лошадь, он быстро нагонял нас. Теор теперь ехал в одиночестве и молча выслушивал бормотание Густа. Охотник, кажется, не на шутку того раззадорил.

– Не маринуй мозги нашему мальчику! – Громбакх вклинился между моим минутаном и конем Эрзы. – Он нам нужен с глазами.

– С глазами?

– Чем глубже его голова под твоей юбкой, тем меньше он видит. А это плохо.

– Гром… – Я хлопнул ладонью по крупу его лошади. Та взбрыкнула, но охотник вовремя натянул поводья.

– Если уж так зудит, – осклабился Громбакх, – смотри шире. Не один хангол тут весь из себя пыж и может щелкать языком.

– То есть ты хочешь, чтобы я мариновала мозги тебе? – Эрза говорила спокойно, с неизменным оттенком смеха.

– Было бы там что мариновать, – пробурчал я.

– Ну, оно понятно. – Охотник не успокаивался. – Муж бродит где-то на выселках, а жить-то хочется.

– Гром! – Теперь я, склонившись, ткнул его в бок.

Охотник только отмахнулся от меня.

– А ты и вправду весельчак, – усмехнулась Эрза. – И судя по шрамам, никогда не сдерживаешь язык.

– Никогда, – кивнул охотник. – Если что, обращайся.

Вернулся Феонил. Эрза ушла с ним в верстовую разведку.

– Что на тебя нашло? – спросил я охотника, когда мы остались вдвоем.

– Она мне не нравится. – Гром ответил серьезно, без тени улыбки.

– Почему?

– У меня на таких селезенка заточена, сразу ноет и скулит. Сейчас вся из себя гарцует, волосами трясет, раз уж больше потрясти нечем. А когда надо, тиснет тебе под ребро свой клинок. И даже не попрощается.

– Знаю.

– Чего ты там знаешь… – опять отмахнулся Громбакх. Посмотрел назад. Оживился: – Кажется, наш хмыреныш заскучал. Нужно пощекотать ему бороденку. – Дернув поводья, развернул лошадь. Заторопился к наэтке.

Теор и Густ теперь, в самом деле, ехали молча. Последние причитания наемника стихли. Охотник быстро исправил это недоразумение.

К вечеру, как и было запланировано, мы почти добрались до развилки.

Преследователи не объявились. Скорее всего, решили устроить засаду где-нибудь под Усть-Лаэрном, уверенные, что мы свернем задолго до Авендилла и попробуем выехать на Кумаранский тракт. Оставалось надеяться, что никто из тех следопытов, к которым обращался Теор, не донесет Птеарду историю пропавшего Илиуса и не скажет, что наш путь лежит не просто в обход заставы на Дарве, а именно туда – на гиблые руины Авендилла.

Для ночевки остановились за полверсты до Старой дороги, в давно заброшенном доме с вывороченными ставнями. Прежде здесь располагался постоялый двор – еще в те времена, когда Лаэрнский тупик не был тупиком, а в здравный Лаэрнор съезжались гости со всех Земель.

Коней и минутанов разместили в старом стойле, а две тесные комнаты в разных концах дома поделили между двумя отрядами. Эрза сказала, что так безопаснее – в случае ночного нападения пострадают только ее люди или, наоборот, только мои спутники.

Прежде чем заселиться, Густ и Феонил тщательно продымили стойло и обе комнаты листьями айвы. Натянули защитные сетки на оконные и дверные проемы. Пеплом от листьев, разведенным в воде с добавлением льольтного масла, смазали стены – в них могли расплодиться чернобровые древоеды, в общем-то безопасные для человека, но любившие грызть волосы, ногти и старую, заскорузлую кожу.

На ужин были холодные рияжные лепешки и вымоченные в хмеле комочки ржаных толвов. Толвы вкусом напоминали сырое тесто. Жевать их бесполезно – слишком густые, липкие. Но придавленные языком к нёбу, они начинали постепенно расползаться ржаной гущиной. Давали солоноватый сок; смешавшись со слюной, он сам сходил в горло. Рот немел, будто ты раскусил неспелую ягоду орсинной дыни, и неприятный привкус сырого теста пропадал.

Спать приготовились на тюфяках, принесенных из наэтки.

Эрза попросила говорить как можно тише, не зажигать светильников, не выходить из дома даже в туалет – Громбакх, довольный, заявил, что готов чтить все наставления и при первой возможности пустить струю через защитную сетку окна. В ответ Эрза предложила Миалинте переселиться в комнату ее отряда. Еще несколько минут пререканий, глупых шуток охотника и ворчания Густа, и все успокоились.

Перед сном я сел под окно – при скупом свете Малой луны принялся чинить разодранный рукав цаниобы. Миалинта, словно извиняясь за недавнюю ссору, предложила помощь. Я ответил, что и сам управлюсь, но попросил, пока есть время, рассказать историю Лаэрнора – хотел понять, чем все-таки вызваны суеверия людей, опасавшихся теперь даже на версту приближаться к Лаэрнорскому лесу.

Выяснилось, что укрытый в чащобе даурхатт изначально не причинял никаких тревог. Был таким же, как и большинство других – каахнерская стена, плотным кольцом окружающая ничем не примечательный участок пущи. В нем пряталось озеро, изначально названное Гусиным, а впоследствии переименованное в честь Лаэрна – одного из наследников рода Аниона. Даурхатт исследовали все, кто мог, еще в годы Наилтиндора. Даже не пришлось рушить стены; заросшие лесом, частично обвалившиеся, они были едва заметны и стенами могли называться лишь условно.

– Обследовали и забыли, – продолжала Миалинта. – Потом лесом завладел Лаэрн. Получил разрешение от наместника Восточных Земель устроить там угодья. Охотился на маргул. По настроению стрелял сиргоитных кабанов, древорогих минутанов, да и всех, кто только попадался под облаву.

– Древорогие минутаны сильно отличаются от наших, стремянных? – спросил я.

– Ну… – помедлила с ответом Миалинта. – Да, отличаются. Рогами и…

– Не видела, не говори, – зевнул охотник, лежавший от нас в нескольких шагах.

– Неважно. – Я пожал плечами. – Продолжай.

Возле Гусиного озера Лаэрн приказал построить несколько сторожек и охотничий дом. Правда, за все годы побывал там не больше пяти-шести раз. Заодно распорядился проложить дорогу, которая выводила бы к Пчелиному тракту. Дорогу еще не окончили, как Лаэрн умер. В память о нем озеро переименовали и благополучно забросили. Род Аниона беднел. Часть принадлежавших ему соляных шахт под Горинделом иссякла. Наследники Лаэрна подумывали открыть ремесленные села в Северных Землях, в районе Тертогорских скважин, под Малой Иликтой. Они бы избавились от всех обязательств по Лаэрнорскому лесу, но подписанная Лаэрном купчая четко указывала пятьдесят лет содержать угодья, платить охотничий откуп в казну Целиндела за всю площадь леса, «включая болота и провалы, буде такие появятся».

– Так и было написано? – Я отвлекся от цаниобы.

– Так или примерно так. – Миалинта посмотрела на меня. – Именно эту откупную я не видела. Но знаю ее содержание и примерную форму. У отца… у Тирхствина такие были.

– Прости, глупый вопрос. Продолжай.

– Дальше факт простой. Про лес забыли. Дебри как дебри. Тут таких много. Даже каахнерские стены никого больше не привлекали. Наследники рода Аниона построили свои села под Малой Иликтой. И не прогадали. Тертогорским скважинам дали ойгурную печать второй очереди. От Сухтуума проложили ветку Северо-Восточного тракта. В день, когда Суалан из рода Аниона получил исключительное веление обеспечивать скважины всем необходимым инструментом, а заодно подписал открытый залог с обеспечением в семьдесят тысяч вольмарских золотых, он преподнес своей жене подарок. Лигур.

– Лигур? – удивился я.

– Да. Точнее, пустышку, которая стала лигуром. Еще в годы Вольмара, когда пустышки раздавались направо и налево, ее купил отец Лаэрна.

– Лучше б стадо баранов купил, – проворчал охотник. – Больше толку было бы.

– Игрушка, не более того, – продолжала Миалинта. – Символ приверженности к силе Предшественников. Пластина алианита с черным узором коротких и длинных полосок. Висела, как украшение, на фонтане, в вотчине Лаэрна в Лощинах Эридиуса. А потом раскрыла свои свойства. Почти одновременно с подписанием открытого залога и, по сути, возрождением рода Аниона.

– В фонтане ее держали нарочно? – догадался я.

– Да. К тому времени немало пустышек проснулось.

– И все решили держать свои пустышки в воде, потому что там лигур ярче и быстрее проявляет свои свойства.

– Не все, но да, ты прав.

– Логично.

– Вот и Лаэрн так думал. И не ошибся. Только вот умер раньше, чем смог об этом узнать.

– И в чем проявился лигур?

– Он делал воду целебной. Почти как Кольцо Гаэсэра, но исключительно в воде и не так явно. Сводил коросты, заживлял небольшие ранки, сглаживал рубцы.

– И кожа на лице становилась мягкой, нежной, как попка княжеского младенца, – мечтательно отозвался Громбакх.

Теор, лежавший сразу за охотником, не сдержавшись, усмехнулся.

– Хороший подарок жене. – Покончив с цаниобой, я отложил ее и теперь смотрел только на Миалинту.

– Да. Первое время она его держала в вотчинном бассейне. Плавала там сама и допускала своих детей. При особом расположении позволяла окунуться родственникам или женам важных гостей.

– Надо полагать, важных гостей становилось все больше.

Да. Лигур назвали Пластиной молодости. А потом на Тертогорских скважинах случился обвал. Эльгинцы выяснили, что всему виной были крепления, отлитые в одном из ремесленных поселков Суалана. Правосудный двор присудил ему оплатить посмертный лист семьям погибших рабочих и за свой счет восстановить скважины.

– И открытый залог закрылся?

– Да. Более того, пришлось продать бо́льшую часть ремесленных селений.

– И Пластину молодости?

– Нет. Суалан поступил иначе. Для начала забрал лигур у жены.

– Первые задатки разума, – зевнул Громбакх. – Может, хватит? Спать надо. Я когда не высплюсь, плохо ем. А когда я плохо ем, мне чешется надрать космы какому-нибудь коротышке. Желательно бородатому. Значит, дойдет до драки. Оно вам надо?

– Суалан продал последние ремесленные селения. – Миалинта не обращала на охотника внимания. – А на все золото облагородил Гусиное озеро. Договорился с наместником Целиндела о новой дороге – той, что впоследствии стала Лаэрнским тупиком. Вокруг озера построил опрятные домики. Нагнал бедняков из Предместий, чтобы они летом поддерживали дымовое кольцо, расставил всюду жаровни, в которых жгли ароматные травы и масла.

– А в озеро погрузил Пластину молодости.

– Верно. Превратил даурхатт в настоящий здравный поселок. И опять не прогадал. Все, кроме жены Суалана, остались довольны. В поселок, названный Лаэрнором и постепенно ставший небольшим городком, стали съезжаться жены и дочери богатых родов Целиндела, Матриандира, наконец – Миорита, Кирандола, Гаэрдина, Диарлена…

– Мечта Орина.

– Да. Летом, когда все затягивало дымом от листьев айвы, приезжих было немного, зато с первых дней протальника[48] Лаэрнор начинал шуметь. Наместник Целиндела брал пошлины за проезд, наместник Восточных Земель получил здравные отчисления в казну. Все счастливы.

– Но?

– Но лет двадцать назад Пластина молодости изменилась. Теперь не проходило и дня, а кожа у тех, кто выехал из Лаэрнора, трескалась. Как эмаль на старой вазе. Еще два дня – чернели зубы, разбухали суставы, сморщивались ногти. Еще день – выпадали волосы, а кожа расходилась глубокими черными язвами. К концу шестого дня – смерть.

Началась паника. Приезжие спешно покидали Лаэрнор. Надеялись сбежать от заразы. Но заразились все, кто успел хоть раз окунуться в озеро. По слухам, погибло около трехсот человек. Каждый принадлежал к богатому роду и к их прислуге. Можешь представить, какой поднялся шум. Суалан, в сущности, не был виноват, но следующую Веселую Гунду он со всеми родственниками до первого колена встретил на рудниках Роктана.

– Лаэрнор опустел?

– Нет.

– Кто-то продолжал туда приезжать? – удивился я.

– Некоторые догадались вернуться.

– Зачем?

– Это спасло им жизнь. Стоило вновь окунуться в озеро, как язвы и коросты сходили. Кожа возвращала молодость, зубы очищались, суставы опять становились гибкими. Пластина молодости не изменила себе. Но болезнь уже не излечивалась полностью. Нужно было окунаться в озерные воды дважды в день. Те, кто выжил, оказались навсегда к ним привязаны. По разным слухам, это не то тридцать, не то сорок женщин.

Они стали черноитами. Изменилось не только их тело. Изменилась сама глубинная суть. Они утратили часть своей личности, взамен которой, как это бывает с артаками, пришла другая. Более того, казалось, что с каждым днем они сливаются друг с другом, прорастают единой червоточиной.

– Это как?

– Сложно сказать, что тут правда, а что слухи. Но Тирхствин рассказывал, будто все эти женщины становились похожи друг на друга. Одинаково красивы и молоды. Цвет глаз, волос, даже черты лиц – все становилось одинаковым. И они начинали говорить, как один человек: продолжая общую мысль или произнося что-то одновременно. То, что пришло взамен их личности, было единым, хоть и разбитым на части между всеми этими людьми.

– Жуть, – прокряхтел Громбакх. – Обязательно об этом говорить, когда мы в полуверсте от леса?

– Излечить женщин не удалось. Но и бросать их семьи не захотели. Все они принадлежали богатым родам, так что уход получили соответствующий.

– Ну да, – хохотнул Громбакх. – Стальную цепь на горло.

– Цепь? – не понял я.

– Да, – кивнула Миалинта. – Их сковали единой цепью вокруг озера. Только не стальной, а лайтанной. И никаких ошейников.

– Зачем?

– Они впадали в забытье. Утрачивали человечность. Забыли родных, забыли прошлую жизнь. Иногда порывались уйти в лес, а там их ждала смерть. Не пришлось бы ждать, пока растрескается кожа. Дикие звери и насекомые быстро сделали бы свое дело.

Все годы они так и лежали вокруг озера: на ошелинных подушках, в окружении арфисток, краснобаев, кочевых акробатов. Неприятная, должно быть, картина. Кругом – запустение, дикая пуща, а вокруг озера – музыка, веселье и богатая жизнь.

– На цепи, – добавил охотник.

– На цепи, – согласилась Миалинта. – И казалось, что так будет продолжаться бесконечно долго. Никто не знал, будут ли пленницы вообще стареть. Сколько проживут. Как умрут. Про них даже перестали судачить. Хватало и других историй с лигурами и проснувшимися пустышками. А двенадцать лет назад, я только приехала в Багульдин, из Лаэрнора не вернулся подвоз. Простые крестьяне, поставлявшие овощи, мясо, зелень… Не вернулись кочевые артисты. Не вернулись родственники, приехавшие проведать озерных пленниц. Никто не вернулся. Повозки ехали в одном направлении – в Лаэрнор. Тех, кто уехал в лес, больше никто не видел. Не вернулись ни гонцы, посланные наместником Целиндела, ни стражники, посланные его комендантом.

Тогда из Матриандира приехал отряд кромешников[49]. Им поручили разобраться с тем, что творится в лесу, и при необходимости убить привязанных к озеру женщин. Смерть от меча была не такой страшной. Все понимали, что теперь едва ли кто-то согласится возить туда еду, ухаживать за пленницами… Из кромешников никто не вернулся. Что именно там произошло, неизвестно.

Эльгинцы запретили въезд в Лаэрнор. Распорядились установить заграждения по линии каахнерской стены. Но они и не понадобились бы. Никто и не думал туда лезть.

С тех пор Лаэрнорского леса боятся. Вот тогда на Старой дороге и объявились все эти контрабандисты, крысятники, наемники. Ставили времянки на окраине леса, жили там. А в последние два года, по слухам, стали пропадать. Отсюда и все суеверия. Говорят, влияние лигура вышло за пределы озерного городка, за пределы разрушенных каахнерских стен и теперь поглотило весь лес.

– А где наш следопыт? – неожиданно спросил Теор.

Мы только сейчас заметили, что тюфяк Тенуина в самом деле пустует.

– Пошел на разведку, – пробормотал сонный Громбакх.

– Ночью?

– А ты наблюдательный… Если что… сможешь в училище преподавать.

Следопыт вернулся глубоко за полночь. К этому времени Миалинта успела пересказать самые интересные из слухов, связанных с Лаэрнорским лесом, и теперь я если и не разделял суеверных опасений Громбакха, то по меньшей мере частично признал их обоснованность.

Закрепив защитную сетку на входе, следопыт беззвучно приблизился к окну. Постоял перед ним несколько минут и только после этого лег на тюфяк.

– Что там? – спросил я как можно тише.

– Сигналы.

– Какие сигналы?

– Не знаю. По ту сторону дороги, на холме. Кристаллами мойны. Одинаковые колебания. Девять раз. Один и тот же узор. С долгими промежутками.

Сигнал…

– Кому?

Тенуин не ответил.

– Думаешь, люди Птеарда?

– Вряд ли, – отозвалась Миалинта. – Они бы не стали ждать. Давно бы напали.

– Выследили и ждут подмогу, – предположил я.

– За это время подмога пришла бы.

Громбакх, всхрапнув, перевернулся на бок. Он давно спал. Наши тихие голоса его не беспокоили. Теор, полностью скрытый в темноте, судя по всему, тоже спал.

– Думаю, это люди Эрзы. – Миалинта приподнялась на тюфяке. – Знаю, мы просили только четырех людей в сопровождение. Она могла не послушаться. Выслала вперед еще парочку наемников, чтобы они проверяли дорогу. Не хотелось бы угодить в западню. Она знает свое дело.

– Логично, – согласился я. – Тен?

– Да?

– Это могли быть люди Эрзы?

– Сигналы подавал Феонил.

– Ну вот. – Миалинта опять легла.

– Кому-то на Старой дороге? – не понимал я. – Спрашивал, все ли там в порядке?

– Не знаю. – Тенуин говорил так тихо, что я старался не шевелиться, хруст соломы заглушал его слова. – Но ему никто не ответил.

– Может, ты не заметил?

– Может быть. Но сигнал повторился девять раз. Один и тот же. С разными промежутками. Это много.

– И что теперь?

– Спим. Завтра будет видно.