Не медли! Почувствовав, как нарождается мерзость, готовь меч, нож, удавку.

Не сомневайся! Отродье, названное фаитом, оскорбляет тебя своим лицом, своим телом.

Не молчи! Если не смог убить, расскажи тому, кто сможет, донеси страже.

Всякая мерзость должна быть истреблена! Не пытайся с ней заговорить, воспользуйся тем, что она появляется слабой. Уничтожь ее и живи дальше.

– Хочешь меня в чем-то обвинить? – прогремел Тирхствин.

– Нет, отец. Я хочу спасти… хочу, чтобы ты спас город.

Миалинта выглядела спокойной, но я видел, как побелели ее костяшки. Она невольно сжимала в кулаках складки сарафана, будто опасалась испачкать полы юбки и хотела их приподнять.

Я стоял чуть поодаль и наблюдал. Понимал, что от меня уже ничего не зависит. Свою роль здесь, в мягких покоях, я сыграл. Теперь нужно было довериться Миалинте.

Мы правильно сделали, поговорив заранее. Тирхствин не стал бы меня слушать. Если в первые минуты наша беседа была настороженной, то теперь он так разозлился, что слова чужестранца, как бы логично они ни звучали, распаляли бы его все больше.

Прежде я видел наместника лишь один раз – на званом обеде. Тогда Тирхствин был уныл и безразличен ко всему. Он без интереса слушал разговоры за столом, ни на что не реагировал, изредка улыбался замечаниям дочери. Игнорировал Орина, то и дело смеявшегося над блюдами наместного стола. Он давно потерял себя в тумане, готов был сдаться ему задолго до поражения. Глядя на его сутулую фигуру, легко представлялось, как обветшают его одежды, как плесенью и язвами покроется его лицо, как осыплются волосы – как он станет подлинным наместником сумеречного города. Так и будет сидеть на троне: весь в мыслях о потерянном прошлом, о несбывшемся будущем, о собственной слабости и ничтожности всего вокруг.

Сейчас, в мягких покоях, Тирхствин был иным. Слова Миалинты пробудили наместника. Злость, негодование разбили сковавший его лед безразличия, и такое преображение было нам на руку.

– Ты хочешь, чтобы я доверил жизни своих горожан этому человеку?! – Тирхствин указал в мою сторону.

– Нет, отец. Я хочу, чтобы ты доверился фактам.

– Фактам! Нет у вас никаких фактов!

Наместник отвык от подобных вспышек, поэтому быстро утомился. Возвратился на тронный стул и уже спокойнее проговорил:

– У вас только домыслы, фантазии. Мурдвин давно лишился ума. Даже если ханголу удалось подслушать его мысли, это ничего не меняет.

Миалинта по-прежнему вела себя странно. Ее поведение казалось мне еще более необычным, чем в комнате покоя, где я не так давно поделился с ней своими наблюдениями. Девушка избегала не только моего взгляда. Своему отцу она тоже не смотрела в глаза. Стояла в отдалении, не приближаясь ни на шаг. И время от времени поправляла ошелинную ткань на голове.

Тогда, в комнате покоя, она подошла к обитой деревянными панелями стене. Остановилась возле тусклой картины со сценой сражения. Изучала ее, будто увидела что-то интересное, а ко мне стояла вполоборота.

– Я жду. Говори, – повторила она, недовольная промедлением.

«Чувства – для наполнения жизни. Логика – для ее сохранения».

Вздохнув, я начал свой рассказ:

– Логика простая. После Темной эпохи Вольмар Адельвит хочет помириться с представителями знатных родов. Ему нужна их поддержка, чтобы воплотить задуманные перемены. Дело нешуточное: упразднить княжества, ввести новые монеты и заодно перестроить Заложную ветвь, ограничить власть Верховного совета и Правосудного двора, сменить наместников почти всех крупных городов, заключить новые соглашения с другими Землями и царствами…

– Решил устроить мне урок истории? – улыбнулась Миалинта и коротко взглянула на меня.

– Вольмар пускает в ход все доступные средства. – Я не стал реагировать на ее замечание. – В том числе начинает раздавать пустышки – лигуры, которые до этого никак себя не проявляли и были признаны бесполезными. Однако они были выкованы Предшественниками; таким подарком можно умилостивить самых знатных людей. Чтобы подарков стало больше, Вольмар отправляет составные пустышки сюда, в местные кузни, чтобы их разделили на свирном огне.

Никаких сомнений, наместник Багульдина получил свою долю, свой подарок. С этого момента и начинается наша история. Одна из пустышек оказывается в городе. Проходит какое-то время. Пустышка никого не беспокоит. О ней забывают. Просто дорогое украшение. Возможно, наместник никогда и не выставлял ее напоказ. Хранил у себя в резиденции. А на старости лет он стал черноитом. Ты сама об этом рассказывала. Что с него осыпалась кожа, что он так и лежал – голый, в язвах, коростах. И улыбался.

Пустышка проснулась.

Кто-то из приближенных к наместнику догадался, в чем тут дело. Испугался, что болезнь распространится на других. Решил избавиться от злополучного подарка. Возможно, спрятал его где-нибудь подальше от резиденции. Искарут, наместник Багульдина в Темную эпоху, был казнен за измену – поддержал княжество Айнур. После этого отношения с такими городами, как Оридор, восстанавливались неспешно – отдавать лигур книжникам никто не хотел.

Пустышку, судя по всему, спрятали временно. Хотели бросить в свирную расщелину под городом в те дни, когда свир опять иссякнет. Решили, что он ослабит ее влияние или вовсе уничтожит. Так и сделали, когда пришло время. Огонь над ратушей погас. И злосчастный лигур отправился вниз. Правда, улетел не так далеко. Наверное, угодил в какую-нибудь каверну или застрял в расщелине. Так там и пролежал несколько веков.

Миалинта слушала молча. Отвернулась от картины. Присела на диван, с которого мы своим приходом спугнули служанок. Разгладила складки сарафана, после чего как-то уж излишне бережно поправила свою черную косу. Взгляд на меня по-прежнему не поднимала, впрочем, я больше не искал его – заложив руку за спину, медленно ходил по комнате от одной двери к другой и говорил.

– О пустышке забыли. Да и вся эта история забылась. Сомневаюсь, что кто-то внес ее в летопись города. В памяти остался только черноит-наместник.

А десять лет назад Тирхствин придумал спустить в свирную расщелину следопыта. Из любопытства или по какой-то другой причине, это неважно. Призвал Мурдвина. Тот согласился. Потом случилось что-то странное. Веревка закрутилась, задергалась. Людям, которые ее держали, показалось, что на нее навесили целую глыбу. А Мурдвин вернулся обезумевшим и немым.

– До твоей встречи с ним, – заметила Миалинта.

– Но даже мне он не рассказал, что именно случилось в расщелине. Всякий раз, как я с ним заговаривал об этом…

– Что?

– Он просто замолкал.

– Просто замолкал?

– Да.

– Любопытно.

– Тут важно другое. Из свирной расщелины он вернулся не с пустыми руками. Он вернулся с пустышкой. Точнее, с действующим лигуром, который в свое время туда бросили. Мурдвина привели к Тирхствину. Возможно, на этой встрече был и Зельгард. Это логично. Наместник хотел первым услышать то, что скажет следопыт. А дальше решить, стоит ли это слышать кому-то еще. Мурдвин не сказал Тирхствину ни слова, но отдал ему лигур. Наместник наверняка удивился такой находке. Ведь он не знал, не догадывался, как именно лигур попал в расщелину. Позже Мурдвина упрятали на гиблых ярусах. Подальше от людей. Думаю, Тирхствин надеялся однажды что-то выведать у него. Или просто боялся убить, не зная, что после этого произойдет. Как ты сама говорила, люди боятся черноитов.

– Десять лет назад, – прошептала Миалинта.

– Да. Именно тогда Лианил, сын наместника, стал черноитом. Не думаю, что это совпадение. Ты сама говорила, что он был любопытным мальчиком, которому многое разрешали. Он свободно ходил куда хотел, даже в хранилище. Возможно, так Лианил наткнулся на лигур из свирной расщелины. На бывшую пустышку. Быть может, прошел рядом или прикоснулся к нему. Этого было достаточно.

– И ты думаешь… – Миалинта опять бережно поправила косу. – Ты думаешь, именно этот лигур, если он действительно существует, и туман связаны?

– Уверен. Вспомни рисунки Лианила. По меньшей мере два из них указывают на эту связь.

– Два? – удивилась Миалинта.

– Первый – это черное дерево с кольцами. Оно оказалось тропой с колодцами. А второй… рука того старика. Точнее, моя рука. Я видел твой взгляд. Ты узнала сигву. Спираль из прерывистой линии, а в центре – два полых круга и один закрашенный. Эта сигва была на рисунках Лианила, ведь я прав?

Миалинта, помедлив, кивнула.

– Не знаю, как объяснить подобную связь и в чем она проявлялась, но мальчика, я уверен, изменил именно этот лигур. Но самое интересное случилось дальше.

Тирхствин был в отчаянии. Потерял сына. Затем потерял жену. И всему виной стало его любопытство – опасная попытка опустить человека в свирную расщелину. У него осталась только ты.

От лигура нужно было избавиться. Возможно, Тирхствин догадался о его связи с тем наместником-черноитом. Не было времени отсылать гонцов к эльгинцам или книжникам. Да и не хотелось признавать, что он утаил от них найденный в расщелине лигур. Тирхствин наверняка опасался, что сам станет черноитом. И он поступил логично. Выбросить лигур с горы – глупо. Однажды его найдут следопыты, охотники или пастухи. Ждать, пока свир опять утихнет, – безумие. Тирхствин не допускал и мысли, чтобы оставить пустышку у себя, он не знал, как далеко распространяется ее влияние. Оставалось одно: бросить лигур в бездну Подземелья. И он доверил это Зельгарду. Сам рисковать не хотел, а комендант и так наверняка обо всем знал.

– Значит, лигур улетел в бездну? – нахмурилась Миалинта.

– Нет. Мурдвин сказал, что «отсюда его унесли». Зельгард, как и обещал, принес пустышку в Подземелье. Но в последний момент передумал, не стал от нее избавляться. Лигур был спрятан где-то поблизости, и Мурдвин даже «наслаждался его вибрацией». Так что Зельгард сказал Тирхствину, что с пустышкой покончено, что она никому не причинит вреда… Но это была неправда.

– Зачем он так сделал? – Миалинта порывисто встала с дивана, но даже сейчас не посмотрела мне в глаза.

– Тут тоже логика простая. В Багульдине сошлись два обиженных человека. Властных и по-своему угнетенных, уверенных, что с ними поступили несправедливо.

– Орин и Зельгард.

– Да. Некий Аэргор…

– Некий… – горько усмехнулась Миалинта.

– …оклеветал прадеда Орина. Сделал так, что все указывало на связь потомков Торгорда с южанами. Род каменщиков начинает угасать. Часть из них вынуждена вернуться в город, где они когда-то обрели славу, – сюда, в Багульдин. Орин готов на многое, чтобы вернуть былое богатство, власть, почет. Он хочет выслужиться перед лицом ойгура, привлечь его внимание, но не знает как. Для начала работает. Много работает. Становится одним из лучших мастеров города и в этом полностью подтверждает свою принадлежность к роду Торгорда. Однако этого мало.

Орин начинает постепенно выкупать прибыльные заведения Багульдина. Сделать это сложно. Цены высокие. Он не унывает. Ждет своего часа. Одновременно с этим растит Эрина.

На его глазах слабеет Тирхствин. Смерть жены и сына изменила наместника. Орин становится главой Городского совета. Делает все, чтобы привлечь в город заложные потоки, – предлагает превратить Багульдин в здравное место. Чем больше отдыхающих, тем выше заработок. Не зря же он вкладывал свое золото в новые таверны и постоялые дворы – открывал их в отдаленных селах, на откосах, возле термальных источников. Он умоляет, просит, требует прокладывать дороги, строить трактиры и путевые заимки, очистить и расширить источники – все то, что он не может сделать на свои средства.

Тирхствину это не нравится. «Традиция – крепче камня». Наместник верен завету основателей города. Считает, что Багульдин должен оставаться городом каменщиков – ведь он построен не для развлечений, а для того, чтобы охранять горный свир, не дать ему вырваться на свободу и вновь травить низину ядовитыми дождями. Тирхствин, несмотря на подавленность, говорит, что его городу нужны опытные мастера-каменотесы, а не нарядные горничные, обхаживающие знатных гостей.

Орин в отчаянии хочет породниться с наместником. Если бы ты вышла замуж за Эрина, ему было бы проще давить на Тирхствина. Свадьба не состоялась. Обозленный Орин вынужден затаиться и ждать. Ждать, когда наместник совсем опустится или сделает ошибку.

Теперь на сцену выходит Зельгард. Он тоже не любит ни этот город, ни его наместника. Двенадцать лет назад он в звании сулена служил твоему отцу, который тогда командовал даточным отрядом. Третье Южное восстание. Война. Лучшее время для всех наемников и гвардейцев. Время, когда можно продвинуться по створной табели. Думаю, Зельгард воевал хорошо. У него для этого были все данные. Он надеялся дополнить сигву на правом плече, но в последнем бою совершил ошибку. Точнее, ошибку совершил твой отец, когда не отступил вместе со всеми, остался под Чуной, чтобы спасти своих людей, хоть и понимал, что шансов у него немного. Разумеется, для Зельгарда это был провал. Он мог отправиться под створный суд, так как нарушил приказ и сбежал с поля боя. Судить его по какой-то причине не стали, но наказали. Попросили сопроводить тебя в Багульдин. Более того, доверили и дальше следить за твоим благополучием в память о… Прости, ты не говорила, как звали твоего отца.

– Галант, – прошептала Миалинта. – Галант из рода Аргоната.

– В память о героическом поступке Галанта. Зельгард стал комендантом славного, но небольшого приграничного городка. Сомневаюсь, что он мечтал об этом. Зельгард еще молод. Он мог бы и дальше служить на Юге, в куда более крупном городе. Или перебраться в Вер-Гориндор, чтобы на ойгурных балах рассказывать о своих подвигах. Думаю, этого достаточно, чтобы невзлюбить и тебя, и твоего дядю. Вы для него стали наказанием. И ведь комендант наверняка до сих пор уверен, что поступил правильно, бросив даточных солдат, а все погубил безрассудный поступок Галанта. И вот он стоит над бездной Подземелья. Вряд ли он держал лигур в руках. Завернул его в мешок или во что-то другое, но это неважно. Важно то, что он решил приберечь пустышку. Подумал, что еще пригодится. В конце концов, ее можно продать. Какой бы опасной она ни была, мало ли найдется безумцев, готовых отдать за нее целое состояние. Так или иначе, Зельгард спрятал лигур. «Не так далеко. Не так глубоко». Спрятал так, что Мурдвин еще долгое время мог «наслаждаться его вибрацией», которая «прорывалась к нему через землю и камень». Думаю, тут вариантов немного.

– Карнальская каменоломня, – кивнула Миалинта.

– Именно! Идеальный вариант. Скинуть в какую-нибудь расщелину на самом дне заброшенной ветки. Никто не найдет. Если не будет знать, где искать. Но кое-кто узнал.

– Орин…

– Да. Ты сама мне говорила, что два года назад он выкупил именно такую – заброшенную – ветку. Над ним смеялись, потому что не знали, зачем ему это нужно на самом деле.

– Почему Зельгард рассказал ему о лигуре?

– Не знаю. Уверен, они и сами не предполагали, к чему все это приведет. Возможно, сошлись в своей ненависти к Багульдину и его жителям. Оба хотели вернуться в престольный город. Встречались, обсуждали, как объединить усилия. Возможно, Орин убедил Зельгарда, что все изменится, если он сменит Тирхствина. Пообещал воплотить планы, которые он продвигал через Совет, разбогатеть и поделиться с комендантом. Не знаю… Тут могут быть разные варианты. Да это и не так важно.

– А что важно?

– То, что Зельгард рассказал Орину о Мурдвине, о Лианиле, о том, как должен был выбросить, но вместо этого спрятал опасную пустышку.

– И Орин решил действовать.

– Да. Выкупил заброшенную ветку. Потратил месяц на работы в ней. Нашел пустышку и вернул ее в город. По словам Мурдвина, год или два назад.

– Значит, лигур и сейчас в Багульдине.

– Наверняка. Не удивлюсь, если Орин хранит его в своем доме. Где-нибудь в подвалах – подальше от своей комнаты, чтобы ненароком не стать черноитом. Уверен, сам он ни разу не прикасался к пустышке. Для этого есть наемники.

– Не понимаю. Зачем Орину губить город?

Теперь Миалинта ходила по комнате, а я опять принялся рассматривать фигурки из «Марша легионера».

– И если он хочет его уничтожить, почему сам остался? Мог уехать вместе с другими каменщиками, с теми, кого уговорил бежать.

– Тут все сложнее. Не забывай, туман пришел не из-за лигура. Наверняка пустышка как-то связана с мглой, но для нас важно другое. Из-за лигура появляются фаиты. В этом нет ничего страшного до тех пор, пока они спокойно уходят в новую жизнь. Все меняется в тот момент, когда двойники начинают страдать. Мурдвин говорил, что, когда их лишают свободы, они выдыхают страдание. Именно оно привлекает туман. Чем больше страдания, тем сильнее туман, понимаешь? «Он окутывает все забвением».

– Но откуда пришел туман?!

– «Отовсюду», – вновь повторил я слова Мурдвина. – «Густой туман никуда не ведет. Теперь все стало туманом. Идти можно только в его глубь». Понимай это, как хочешь, но говорю еще раз: сейчас нам важно не это.

– А что?! – порывисто, с надрывом спросила Миалинта. – Прости… Я очень хочу разобраться.

– Вспомни все, что слышала об Орине. То, что он последние полгода дни и ночи пропадал в мастерской. Готовился к ярмарке. И чем ближе был туман, тем усерднее он работал. Весь двор у него завален изделиями – от мелких поделок до статуй и фонтанов. И это только во дворе! Уверен, у него весь дом, все подвалы забиты статуями, фигурами… Ты никогда не задумывалась, сколько сил для этого требуется?

– У него есть помощники.

– Да, но их не так много. А сам Орин находит время, чтобы ходить на званые обеды и рассказывать гостям о безумных баштанах, которые замуровывали врагов в стены своей спальни.

– К чему ты клонишь?

– Помощников у Орина гораздо больше.

– Ты думаешь…

– Да. Ему помогают фаиты. Он хорошо знает об их особенностях. Быть может, лучше всех нас. Ведь он давно с ними общается. Наемники Орина используют купол ясности, чтобы передвигаться в тумане. Мы сами видели. Но такие поездки – дело нехитрое, несложное. А вот вкалывать в мастерских каменщика… Сомневаюсь, что кто-то из двойников просто так на это согласится. Они родились для новой жизни. И тут одними обещаниями не отделаться.

Первое время Орин ничего не знал о тумане. Два года назад, когда лигур вернулся в Багульдин, стали изредка появляться фаиты. Возможно, их выпускали помощники Орина или гости его дома, скорее всего – другие каменщики. Поначалу Орин боялся двойников. Отпускал. Затем началась травля фаитов. Убийства. Казни. Зельгард объявил их мерзостью. И тут Орин смекнул, что у него в руках настоящие рабы.

– Рабы?!

– Почему бы и нет? Отлавливай фаитов, запирай в подвале. И заставляй работать. Вместо оплаты – обещание со временем выпустить. Отработай как следует две недельки или месяц – и гуляй себе на здоровье.

– Безумие…

– Тенуин говорил, что, по слухам, именно в квартале Каменщиков долгое время работало убежище.

«Кто-то впускает двойников к себе домой. Судя по всему, какой-то богач. Многие фаиты уходят туда». В этом есть логика.

– Орин заманивает фаитов. Обещает помочь, а вместо этого – запирает в подвале?

– Да.

– Но зачем ему столько фаитов? Если б это было правдой…

– Фаиты умирают.

– Что?

– Тенуин рассказывал, что двойники, потерявшие надежду, исходят мглой и умирают. Думаю, став рабами, фаиты умирают очень быстро. Это привлекает воинство Хубистана.

– Безумие… – Миалинта опустилась на диван.

Задумавшись, она то и дело трогала косу, но в те минуты я не задумывался об этой странности.

– Поначалу Орин довольствовался бесплатными рабами. Когда пришел туман, он решил играть по-крупному. У него появилась возможность взять все и сразу. Туман окружает город. Он скупает полгорода и ждет.

– Чего?

– Ждет, когда все окажется на грани гибели. Рассчитывает в последний момент выбросить лигур в Подземелье. Думает, что мгла сразу отступит. И когда очистится дорога до Целиндела, первым делом отправит гонцов к эльгинцам. Во всем обвинит Тирхствина. Скажет, что тот обезумел после смерти сына и самоубийства жены, что решил в итоге похоронить себя самого, а заодно и весь город. Что достал спрятанный лигур, призвал туман, а под конец убедил Городской совет открыть заслонки – залить Багульдин свирным огнем. Вспомни, в кузнях не было ящиков с меткой оруны. Орин заявит, что до последнего верил в спасение, отказался бежать с другими каменщиками и сделал все, чтобы провести традиционную ярмарку, что готов был погибнуть вместе с городом, среди основателей которого был его предок – Торгорд. Это произведет впечатление на людей в Вер-Гориндоре. «Вот каким должен быть настоящий наместник!» Более того, они с Зельгардом наверняка заявят, что узнали о существовании лигура и сами выкрали его из резиденции. Городской совет поддержит своего главу. В итоге Орин получит все. Во-первых, ярмарка пройдет под его именем. Во-вторых, большинство прибыльных заведений Багульдина окажутся в его собственности. В-третьих, он опорочит Тирхствина и, возможно, займет его место. Это будет достойным возрождением рода.

– А Зельгард?

– Сейчас он наслаждается, убивая фаитов – жителей города, которых назвал мерзостью. Отыгрывается на них. Затем получит хорошее вознаграждение от Орина. Они повязаны друг с другом. Каменщик не сможет обмануть его. Кроме того, Зельгард отомстит Тирхствину. Унизит тебя, память о твоем отце, Галанте, да и весь род Аргоната. Не забывай, что Орин давно использует купол ясности. Это еще одно подтверждение моим словам. Он отправляет своих наемников в села, на крестьянские поля. В этом я уверен. Вспомни про горлинский сыр.

– Странно.

– Что?

– Обворовывать Горлин. Заниматься контрабандой сыром. Использовать для этого фаитов. Зачем ему это? Если ты прав насчет планов Орина, это кажется ненужной мелочью. Зачем ему так рисковать?

– Не знаю…

– Думаю, тут не все так просто. Если он и пользуется куполом ясности, то уж точно не для контрабанды. Тут есть что-то еще…

– Может быть. В любом случае Орин с Зельгардом не понимают, что избавиться от лигура – мало, что туман пришел не из-за пустышки. Сейчас нужно бояться не лигура, а того, что задумали каменщик с комендантом. Они думают, что пришла пора сделать последний шаг.

– Казнить всех найденных фаитов?

– И рабов в доме Орина. Они ему больше не нужны.

– Если они вообще существуют.

– Существуют. И наверняка это случится одновременно.

– Казнь беглецов и расправа над рабами?

– Да.

– Завтра утром…

– И следующим шагом будет избавление от пустышки. Только до этого может не дойти. Массовая расправа над осветленными станет последней каплей. Мгла схлопнется. Хубистан победит.

– Багульдин превратится в сумеречный город… – прошептала Миалинта пересохшими губами.

– А мы станем его вечными заложниками.

– Нужно идти.

Миалинта порывисто встала. Не глядя на меня, направилась к двери, через которую мы сюда попали.

– Постой, – позвал я.

– Что?

– Я ведь вижу. С тобой что-то не так.

– Все в порядке.

– Ты изменилась. Не смотришь мне в глаза. И… это напряжение.

– Всему свое время.

– О чем ты?

– Идем. Скоро ты все поймешь. Теперь нужно поговорить с отцом.

Мы вернулись к лестнице. Прошли два пролета. Оказались в светлом коридоре, стены которого были разделены резными пилястрами и украшены цветными барельефами; я подумал, что мастера покрыли красителями гладкую поверхность карнальского камня, но, присмотревшись, понял, что барельефы были собраны из множества разнообразных камней, каждый из которых был цветным по своей природе.

Пройдя коридор, мы оказались перед раскрытыми двустворчатыми дверями. Караульные гвардейцы, увидев дочь наместника, приветственно отставили алебарды. Двери вывели нас в малый приемный зал, из которого по другому коридору, пройдя под анфиладой стрельчатых арок, мы наконец приблизились к входу в мягкие покои Тирхствина. Очередное приветствие от гвардейцев, и мы вошли внутрь.

Мягкие покои были такими же просторными, как и малый приемный зал, но их разделяли ширмы на четыре отдельные комнаты. Ширмы могли показаться ткаными, но в действительности это были тончайшие каменные листы, до того богато украшенные резьбой, что превратились в настоящие кружева.

Распорядитель, все это время ждавший у дверей, проводил нас к дальней комнате, где сейчас Тирхствин принимал советников. Завидев дочь, наместник распорядился всем покинуть мягкие покои.

– Это он? – без приветствия спросил Тирхствин, когда распорядитель, предварительно запустив внутрь двух караульных гвардейцев, закрыл двери.

– Да, отец.

– Подойди.

Сложив руки в покорном приветствии, я приблизился к наместнику. Он сидел на высоком каменном стуле с подлокотниками и украшенной волютами спинкой. Стул словно вырастал из каменного постамента, на который вели три, испещренные ворватоильскими письменами, ступени.

– Покажи, – нахмурился Тирхствин.

Я коротко взглянул на Миалинту. Она кивнула. Наместник уже знал о браслете. Значит, скрывать его было бессмысленно.

Я вытянул правую руку.

– Ты можешь его снять?

– Нет, ваша светлость.

– И что он тебе дает?

– Он гораздо больше отнимает. Дом, родных, друзей…

– Отвечай на вопрос. – Тирхствин говорил спокойно, но с недоверием.

– Я вижу и слышу чуть больше, чем…

– Другие?

– …чем хотел бы.

Тирхствин, задумавшись, провел костяшками пальцев по светлой щетине на шее.

– Интересно, что же ты такого увидел или услышал, что бросил все и примчался в наши Земли?

Я решил промолчать и только чуть склонил голову.

– Отец, ты хотел спросить нашего гостя о встрече с Мурдвином.

– Я не настолько стар, чтобы напоминать мне о моих желаниях, дочь. – Эти слова Тирхствин произнес с мягкой усмешкой. Посмотрев на меня, сказал уже более твердо: – Говори.

Сквозь каменные ширмы было хорошо видно, что в других комнатах расположились диваны, меховые ленники, козетки и даже широкие, с подставками для ног, ковровые бузни. Но здесь, перед тронным стулом, говорить предполагалось стоя.

Я подробно передал слова Мурдвина, умолчал лишь о видениях, которые трижды перебивали старика. Тирхствин слушал молча, а с каждым новым словом между его бровей все глубже проявлялись морщины недовольства, искажая богатые лицевые сигвы.

Наместник был одет в просторный синий костюм с желтым нагрудником. Седые волосы свободно опускались на плечи. Крупный нос выделялся на худом, уставшем лице. Запястья, локти и колени были подвязаны золотистыми лентами. Если Орин из рода Торгорда однажды станет наместником Багульдина, он не позволит себе одеваться так просто, в этом я не сомневался.

Дослушав меня, Тирхствин перевел взгляд на дочь. Миалинта незамедлительно начала говорить. Она подробно пересказала отцу все, чем я успел поделиться с ней этим утром. Добавляла новые, мне прежде не известные факты и детали, которые лишь подтверждали сделанные мной выводы.

Едва речь дошла до сцены с погубленным Лианилом, наместник прогремел:

– Хочешь меня в чем-то обвинить?

– Нет, отец. Я хочу спасти… хочу, чтобы ты спас город.

Тирхствин помедлил. Его губы дрожали так, словно он готов был сказать что-то грубое, но в итоге сдержался. Миалинта, не дожидаясь разрешения продолжать, заговорила вновь.

В двусветное окно из мутного рогового стекла лишь отчасти угадывалась стена мглы. Отсюда она могла показаться самым обыкновенным туманом или вовсе горной кручей.

Свод в мягких покоях был крестовым – у каждой из четырех комнат был свой отдельный потолок с особым узором сетчатого орнамента. В нашей комнате раскрашенная резьба расходилась горными и луговыми цветами. Я рассматривал каменные бутоны адельвита и слушал Миалинту.

– Сейчас у нас три главные проблемы, – проговорила в конце дочь наместника. – Казнь фаитов. Пленники Орина. И лигур, который каменщик наверняка держит где-то в своем доме.

– И ты хочешь, чтобы я доверил жизни своих горожан этому человеку?!

– Нет, отец. Я хочу, чтобы ты доверился фактам.

Тирхствин сухо усмехнулся. Встал с тронного стула. Спустился по ступеням на покрытый коврами пол. Прошелся до резной каменной ширмы. Резко повернулся и крикнул:

– Фактам! Нет у вас никаких фактов!

– Неужели ты не понимаешь?

– Я все понимаю…

Тирхствин возвратился на тронный стул. Вздохнув, утомленно проговорил:

– У вас только домыслы, фантазии…

Я видел, что недавняя вспышка ясности затихает. Наместник возвращался к отрешенности, в которой жил уже много лет. Его взгляд помутнел, рассеялся.

– Это ничего не меняет. Я не мог так рисковать. Мы сделаем то, что задумали. Постараемся избавиться от всей мерзости…

– Мерзости?! – воскликнула Миалинта. – Теперь и ты повторяешь слова Зельгарда!

– Так ли уж важно, чьи это слова?.. Он прав. Мы допустили лишь одну ошибку. Были слишком снисходительны. Мерзость нужно вырезать под корень. И если тут не справятся клинки, справится огонь.

– Заодно убить тысячи невинных людей?

– Они пострадают за тех, кто укрывает фаитов.

– В чем их вина? В том, что они захотели другой жизни? В том, что ищут свободу? Нет… Мне грустно слышать это от тебя. Сомневаюсь, что Галант из рода Аргоната гордился бы таким братом.

– Осторожнее, – процедил Тирхствин, и в его глазах опять мелькнула ярость.

– Нет времени быть осторожным. Поздно.

Миалинта нервно вцепилась в косу обеими руками. Плохое предчувствие усилилось, но я по-прежнему не знал, чего ждать. Лишь стоял у затянутых синим бархатом стен и слушал.

– Мы убиваем своих фаитов, но они остаются в нас, – продолжала Миалинта. Ее голос звенел под сводом мягких покоев. – Двойники появляются вновь и вновь. Терзают, напоминают о выборе, который мы не смогли сделать. Отец, сколько раз гвардейцам пришлось убить тебя? Сколько раз они убивали меня? Сколько раз каждый пятый из жителей Багульдина собственными руками убивал свои несбывшиеся мечты?

Быть может, Мурдвин лишился ума. Но в одном он прав. Туману забвения, Хубистану, не подвластно новое. Нам следовало наблюдать за фаитами, общаться с ними, а не убивать их.

Забыть о том, чего не было. Забыть о жизни, которой у нас никогда не будет. Простить себе свои ошибки. Это единственный путь к освобождению от тумана, разве ты не понимаешь?!

Люди называют фаитов мерзостью, обманом. А ведь они – это дар, помогающий очиститься, поверить в себя настоящего, а не вымышленного. Кому еще дано так просто отпустить из себя все несбывшееся?

Сит, сын Мурдвина, освободил себя-поэта. И больше не терзался. Смирился со своей жизнью: ухаживает за отцом, продает деревянные игрушки, живет в Подземелье и не терзается из-за этого. Он верит в свой путь, каким бы ничтожным он ни казался другим людям.

Мы должны отпустить фаитов. Освободить пленников Орина. В наших Землях место найдется для всех! Нужно только договориться с самим собой, разве это так сложно?

Миалинта распалялась все больше. Срывалась на крик. Отчаянно сжимала в кулаках косу, но, взглянув на Тирхствина, осеклась. В его глазах было лишь уныние. Все, что она говорила, не могло вырвать его из забвения.

– Прости, – вздохнул наместник. – Мы не можем так рисковать.

– Ты можешь…

– Могу. И ты это знаешь. Прости. Ты слишком многого не понимаешь. Я обещал Галанту, что позабочусь о тебе, если с ним что-то случится. Ты – моя семья. И я делаю это для тебя.

– Не оправдывай заботой обо мне…

– Я не оправдываю. Тебе пора в убежище.

– Что?

– Сопровождение готово. Тебя отведут в кузни. Можешь взять своего друга. После завтрашней казни все решится. Если смерть фаитов не отпугнет туман, я присоединюсь к вам. Зельгард прав. Сейчас дело уже не в двойниках, а в людях. Они сами стали мерзостью. И мы должны очистить Багульдин от них. В этом наша последняя надежда.

– Если так, – Миалинта решительно шагнула к Тирхствину, – то ты не сдержал обещания. Подвел Галанта, как однажды подвел Клеантию.

– Не смей! – вскинулся наместник.

– Скажи, дядя, – Миалинта нарочно не назвала его отцом – знала, что это злит его еще больше, – ведь тебе доносят о каждом из моих фаитов.

– Замолчи!

– Прошу тебя, просто ответь. Знаю, после того случая твои люди следят за мной. Не всегда успешно, но следят. И наверняка сообщают о каждом моем двойнике. Ведь так?

– Чего ты хочешь?

– Когда ты получал донесение в последний раз?

– Перестань! – Тирхствин вновь обмяк на тронном стуле. – Я сказал свое слово.

– Я тебе подскажу. – Миалинта сделала еще один шаг. – Этой ночью гвардейцы убили моего фаита. В очередной раз. Уверена, они даже принесли мою одежду, чтобы отчитаться.

– Прекрати.

– Так знай. У тебя больше нет дочери. Нет племянницы. Нет семьи.

– Хватит! – резко выпрямившись и вцепившись острыми пальцами в подлокотник, гаркнул Тирхствин.

– Ночью обмануть гвардейцев было просто. Они не так умны.

Наместник промолчал. Только хмурился и слушал.

– Думаю, ты их теперь не найдешь. Они давно спрятались. Ты даже не сможешь отомстить.

– О чем ты? – раздраженно спросил Тирхствин.

Миалинта стала разматывать зеленую ошелинную ткань на голове. Одновременно с этим выдергивала длинные серебряные заколки. Они беззвучно падали на ковер к ее ногам.

Наместник, пораженный, молча наблюдал за дочерью. Она плакала. Крупные слезы одна за другой срывались с ее ресниц, катились по сигвам, срывались с подбородка.

– У тебя нет дочери. А у меня нет семьи…

Миалинта рывком сорвала с головы и ткань, и косу, которая оказалась накладной. От неожиданности Тирхствин дернулся было вперед, но тут же замер. Приоткрыв рот, обезумевшими глазами смотрел на дочь. На упавшую черную косу. И на грубо остриженную голову. Ярко-золотые волосы. Фаит.

– Нет…

– Да. Да, отец. Я обманула твоих гвардейцев. И они убили меня настоящую. Когда появился фаит… Мы срезали наши косы. Обменялись ими, чтобы никто не понял, кто из нас настоящий, а кто двойник. Да. Мой фаит только для этого и появился. Я знала, что так… так смогу до тебя докричаться. Ведь голос мертвых всегда громче.

Тирхствин дрожащими руками уперся в подлокотники, но встать не смог.

– Нет, – бормотал он, ошеломленно покачивая головой.

– Ты сам убил меня. Я видела это. О, они не церемонились. Ведь они тоже считают фаитов мерзостью. Они могли бы закончить все одним движением. Я не сопротивлялась. Но им этого было мало. Мало! Слышишь?! Я, мерзость, видела, как убивали твою дочь. С жестокостью. Насмехаясь и оскорбляя. Один удар за другим. Они думали, что тело исчезнет и от их жестокости не останется ни следа. Они ошиблись. Кромсали меня, мучили и выли от наслаждения. Я видела. Я слышала. Ведь ты сам отдал им в руки свою дочь. Дочь наместника. Наследницу рода Аргоната. Когда еще к ним попала бы такая жертва… А потом они увидели, что тело не исчезло. И все поняли. Обнажили голову, сняли косу. Но было поздно. И не пошли каяться, нет. Они решили все скрыть. Подумали, что я, фаит, сбежала. Да, отец, они сняли с моего тела одежды – твоими руками сняли! Ушли в туман, на аллею Памяти. И сбросили изуродованное тело за балюстраду. Вот она, могила твоей дочери. Дочери твоего брата. Понимаешь? Они надругались надо мной. Ты надругался! Когда тебе принесли одежды, чтобы отчитаться в убийстве, когда ты брезгливо посмотрел на них, знай, это были мои одежды. Одежды живого человека!

– Зачем?.. – слабым голосом выдавил Тирхствин.

Наместник снова пробовал встать, но не смог.

Стоило ему приподняться, все тело сотрясала глубокая дрожь.

– Зачем?! – вскрикнула Миалинта. В два шага оказалась возле каменного постамента, взлетела по ступенькам и, склонившись к Тирхствину, громко прошептала: – Чтобы ты наконец понял. Чтобы ты сделал выбор. Если фаиты – мерзость, значит, ты подвел Галанта, потерял меня. Но если дашь нам шанс все исправить, спасти этот город, у тебя вновь появится дочь.

Миалинта медленно повернулась. Спустилась по ступенькам. Отошла на середину комнаты. Мельком взглянула на меня невидящими глазами, но даже этого было достаточно, чтобы я вздрогнул, – столько в них было боли и тяжелой, злой решимости.

– Я сделала то, что должна была. Теперь твой ход. Отец? Палач? Выбирай!