Устройство казематов в Землях Эрхегорда по большей части остается неизменным со времен Ниалама, второго Венценосца из рода Эрхегорда.

Каждый каземат состоит из трех отдельных глотов: тюремного, где содержат преступников, пыточного, где их допрашивают, и сутяжного, где преступники встречаются с законниками, сутяжными приставами, свидетелями и другими людьми, имеющими отношение к их делу.

Тюремный глот в свою очередь делится на четыре яруса. На верхнем ярусе содержат знатных людей – им выделяют просторные камеры с удобствами, которые простому горожанину могли бы показаться роскошью. Второй ярус предназначен для разночинных гражданских преступников. Самый большой, третий ярус остается темным – без окон и освещения в камерах. Туда отправляют тех, кого ожидает разбирательство по «Красной главе» «Миарской правды», то есть убийцы, изменники, подстрекатели, поджигатели, осквернители и другие. Четвертый ярус предназначен для подготовки к переводу в пыточный глот.

– Гром, – на бегу проговорил я.

– Чего?

– Вы с Теном и Теором можете остаться здесь.

– Чего?!

– Не думаю, что еще будет шанс сюда спуститься. Скоро тут все перекроют. Кузни станут спасением избранных. Вы могли бы спрятаться где-нибудь в тоннеле. Или вообще вернуться в Подземелье.

– И что потом?

– Как что… жить. Если город зальют огненным свиром…

– Послушай, хангол, – не замедляя бег, процедил охотник, – не знаю, как там принято в курятнике, из которого ты вылез, а в наших Землях забраться в уютную могилку и стухнуть в ней задолго до смерти – не вариант. Никогда. Ни при каких условиях. Ты меня понял?

– Да я только…

– Вот и все. Я прав? – Громбакх бросил Тенуину.

Следопыт бежал впереди, возле Миалинты и Теора, и вопроса не услышал.

– Он считает, что я прав! – подытожил охотник.

Мы спешно поднимались по лестнице, а Громбакх, отдуваясь, все возмущался:

– Нет, ты правда подумал, что я соглашусь остаться в окружении каких-то знатных куриц с их канделябрами? Что я готов любоваться, как они возносят свои пышные зады на хрустальные ночные горшки?!

– Гром, забудь.

– Ха, забудь!

Мы пробежали первый, укрепленный резными колоннами пролет, но Громбакх не успокаивался:

– Я не знаю, чем мы поможем. Собственно, наверху от нас уже нет толка. Но сидеть тут! Пока рабочие кукуют, оттащить пару бочек с хмелем, подтибрить мешок, другой крупы, сгрузить все это в тягу и пустить ее до Подземелья? Ты думаешь, я так поступлю? Сниму там самую роскошную яму, подружусь с местными червями и стану пировать, пока тут хлещет огонь?

Я не отвечал. Просто бежал вверх по ступеням. Возможно, охотник вновь заговорил бы о моем предложении спрятаться внизу, но в коридоре, ведущем на первый горизонт, нас уже ждали.

Городская стража. Гвардейцы. При полном вооружении, с закрытыми плечами. Тускло отблескивали зазубренные наконечники арбалетных стрел, а по обнаженным мечам пробегали блики от настенных светильников. Первый ряд – прицельный. Стоит, опустившись на одно колено. Второй – боевой. Загорожен щитами, ощерен холодной сталью клинков. Третий – вспомогательный. Стоит в строевой стойке. Ждет указаний. Впереди – рингат отряда. Меч в ножнах. В левой руке – кожаный шлем с металлическими нащечниками. Правая рука лежит на гарде.

Когда мы остановились, сзади по коридору, от лестницы, донеслись тяжелые шаги и голоса. Нас окружили.

– Не стоит, – сухо кинул рингат, заметив, как Громбакх снимает со спины топор.

– Что это значит? – надменно спросила Миалинта и вновь удивила меня переменой тона, осанки, взгляда.

Только что она была разъяренной волчицей, опрометью бежавшей к лестнице, готовой рвать, грызть, убивать. Теперь ее движения приобрели чопорную плавность. И я не знал, какой Миалинта была на самом деле: улыбчивой и светлой, как на званом обеде, устремленной и беспощадной, как в тумане, беспокойной и печальной, как в Подземелье, или властной, как сейчас.

– Мне очень жаль, ваша светлость, но я действую по распоряжению наместника.

Слова рингата были почтительными, но в его неизменно сухом голосе читалось пренебрежение. Даже в том, как он назвал Тирхствина – наместником, а не отцом Миалинты, – звучала непоколебимая уверенность в своих действиях.

– Ваши спутники, – рингат взглядом указал в нашу сторону, – оказались преступниками и должны быть незамедлительно доставлены в тюремный глот.

– Надо было послушать хангола, – усмехнулся Громбакх. – Хватать бочки и катить отсюда во всю прыть.

– Что они сделали? – спросила Миалинта.

Рингат, склонив голову, протянул ей депешу.

– Говори! – Дочь наместника коротким жестом отмахнулась от депеши.

Рингат, стиснув зубы, улыбнулся. Я вспомнил, что видел его прежде. В ратуше, в первый же день моего приезда в Багульдин. Он был одним из людей Зельгарда. Узкие скулы, острый подбородок и бордовый шрам на верхней губе. «Меч моих людей всегда готов», – вспомнились слова коменданта.

– Ваши спутники прятались в заброшенном хозяйнике Южного квартала. На Малой торговой площади. В тумане. И там же укрывали беглых фаитов. Много фаитов.

– Утырки, – процедил Громбакх.

– Вот мы и приехали. – Теор положил руку на кнутовище.

– Ваша светлость может не беспокоиться, – продолжал рингат. – Все фаиты схвачены. Завтра вечером на Ярмарочной площади, в Городке беженцев, состоится публичная казнь.

– С каких пор в Багульдине проводят публичные казни?

– С недавних.

– Почему их сразу не убили? – Голос Миалинты дрогнул. К надменности примешалось явное беспокойство.

Рингат заметил это и улыбнулся еще шире:

– Распоряжение коменданта. Сейчас проводятся массовые обыски по всему городу. Мы надеемся отыскать и других беглецов.

– Мы?

– Комендант. И наместник. Есть надежда, что туман отступит, если разом убить всю мерзость, которая, как мы теперь знаем, пряталась по темным щелям. И не без помощи таких людей, как ваши спутники.

– Безумие! – разом выдохнули Громбакх и Теор.

Один лишь Тенуин все это время оставался спокоен – неподвижно стоял возле стены.

– Вы не отпугнете туман, а поможете ему окончательно захватить город! – не выдержал я.

Рингат даже не посмотрел на меня.

Настороженные взгляды стражников и гвардейцев, готовых в любое мгновение встать на защиту своего рингата. Заслон из двух рядов за нашими спинами.

– Вы спрячетесь тут, под землей, но это вас не спасет. – Я с горькой усмешкой качнул головой.

– Нет. – Миалинта посмотрела на меня. – Не надо.

– Но…

– Я сама. У нас еще есть шанс. Только прошу, не сопротивляйтесь. Вас не тронут. Я переговорю с отцом.

– Не смею вас задерживать. – По жесту рингата стражники расступились, открыв проход. – И сожалею, что не смогли предупредить вас раньше. Вы так быстро покинули резиденцию.

Миалинта виновато посмотрела на меня. Стало ясно, что именно она невольно выдала положение «Хозяйника Анаэллы». За ней и Теором проследили. Рингату наши взгляды доставили особенное удовольствие.

– А вас прошу сложить оружие на пол.

Теор, Громбакх и я повиновались. Чуть позже к нам присоединился Тенуин.

Тюремный глот располагался в каземате, под восточным крылом ратуши, так что далеко идти не пришлось. Сопротивления мы не оказывали, понимали, что в таком положении, под конвоем гвардейцев и стражников, делать это бессмысленно.

Удручал не сам арест и не угроза предстать перед судом за укрывательство фаитов. Суд и наказание сейчас волновали меньше всего. После завтрашней массовой казни двойников всего этого может и не произойти: если туман полностью накроет город, все погибнут. Конечно, живыми останутся лишь те, кто успел выпросить себе местечко в кузнях, но едва ли такая жизнь принесет радость. Поглотив Багульдин, Хубистан уже не отступит. И те, кто спрячется от него под городом, в Подземелье или в любом другом месте, будет обречен на голодную смерть в окружении обезумевших от отчаяния людей.

Я надеялся, что Миалинта объяснит отцу ошибку Зельгарда, убедит его отказаться от казни, но даже это стало бы лишь временным спасением. Для победы над Хубистаном требовалось значительно больше. Но что именно? Этого я не знал, но чувствовал, что постепенно нащупываю правильное решение. Я знал слишком мало. Картине, которую я собирал из разрозненных осколков, не хватало больших кусков: фактов, имен, мотивов; мне было важно, по меньшей мере, понять общую логику всего, что творилось в Багульдине. Ключевыми оставались слова Мурдвина, рассказ Миалинты о сыне наместника и все, что я узнал про Орина, – теперь единственного наследника из рода Торгорда.

Нас, как и обещали, отвели в тюремный глот, на самый нижний, четвертый, ярус. Сюда помещали тех, кого готовили к скорому переводу в пыточный глот. Ожидалось, что здесь преступники размякнут, впадут в отчаяние и будут более сговорчивыми. Среди камер наибольшей популярностью пользовалось «болото» – полузатопленное помещение, «бочка», соединенная узкими отверстиями с гнездом вечно голодных слизников, и «яма», где теперь сидели мы.

В «яме» не было ровных поверхностей. В этом помещении не получалось ни стоять, ни сидеть, ни лежать. Пол и стены были испещрены конусообразными углублениями размером с ладонь. Разместить в них ногу удавалось либо на носок, либо на пятку, отчего ступня быстро затекала. Сидеть на заостренных возвышенностях между углублений было больно. Как ни устройся, будет неудобно. На одном месте даже самый выносливый человек едва мог провести больше получаса. Приходилось постоянно двигаться, ерзать, переступать. И все это происходило в полной темноте. В захлопнувшейся за нами двери не было даже маленького окошка.

– Нашли чем удивить! – прокричал Громбакх. – Я две недели ночевал в Болотах Местании! Да все эти ваши бугры после тех ночевок для меня – перина!

Охотник со злостью ударил по двери.

– Эй! Слышали? Мне тут слишком мягко!

– Кажется, наш друг хочет разозлить стражников, – вздохнул Теор. – Надеется, что нас запрут в «мешок».

– «Мешок»? – переспросил я.

– Да. Место, где даже такому бравому охотнику будет неуютно. Металлическая клетка. В таких держат животных. Собрана так, что в ней ты находишься в полуприседе: ни сесть, ни выпрямить ноги, ни разогнуться. Удобное местечко, ничего не скажешь.

– Три дня, – промолвил Тенуин.

– Что? – не понял Теор.

– В таком мешке никто не выдерживает больше трех дней. Сходят с ума. Или начинают давать показания.

– Умно, – усмехнулся я. – Значит, у нас еще не самое печальное положение.

– Вам ясно?! – бушевал Громбакх. – Я буду жаловаться! Пришел в каземат, думаю, хоть размяться, а они мне тут…

– Успокойся, – наконец попросил я охотника.

– Успокойся… Кто бы говорил! Да тут все хороши… Один мечтал добраться до бараньих какашек. Другой уговорил тащиться в Подземелье. А третий не мог нормально провести девчонку – так, чтобы не притащить за собой сразу всех стражников города.

– А вы, мой друг, чем хороши?

– Вот доберусь до тебя, расскажу.

Послышалось сопение Громбакха. Кажется, он размахивал руками. Пытался пойти на голос Теора. Ударялся о каменные бугры, подворачивал ноги в углублениях, наконец разразился проклятиями и, сопя, устроился на полу. Затем с неожиданной веселостью сказал:

– Пусть выкусят. Нам даже «мешок» не страшен. Три дня? Ха! Напугал. У нас и двух дней-то нет. Завтра вечером порежут всех фаитов, потом зальют город огнем. И все.

– Нет, – ответил Теор.

– Что «нет»?

– Огонь может не добраться до нашей камеры. Туман тем более. Так что мы будем тут гнить до последнего вздоха. Никто не придет нас допросить. И палач не продемонстрирует свои чудесные пыточные навыки.

– М-да… – озадачился Громбакх. – Сейчас бы клют пожевать да обмозговать. Эти дурни даже амулет с меня сняли… Испугались, что ли, клыков? Думали, я им горло чужими зубами буду грызть? У меня и своих предостаточно.

Какое-то время все молчали. Пыхтели и ворчали, пытаясь найти удобное положение. Лишь Тенуин не издавал никаких звуков. Я бы не удивился, узнав, что за все это время он еще ни разу не сменил позу. Возможно, своим варнаатским зрением давно нашел самое удобное местечко и спокойно его занял.

– Браслет не помогает в темноте видеть? – спросил Теор.

– Нет, – усмехнулся я. Помолчав, тихо добавил: – То, что я слышал Мурдвина… Я черноит?

– С чего ты взял? – удивился Громбакх.

– Не знаю. Я о черноитах только сегодня узнал.

– То, что браслет на вас влияет, это нормально, – отозвался Теор. – Если это действительно лигур.

– У тебя есть сомнения? – хмыкнул охотник.

– Не знаю. Странно это.

– Что именно? – Я напрягся.

– Я никогда не слышал, чтобы лигур врастал в человека. Обычно его прикрепляют к доспехам, вешают на шею или привязывают под наручи как амулет… Лигуры бывают большими, так что их часто крепят к щитам. Ведь они еще и прочные, лучше любой стали. А тут…

– И действие лигуров ограничено древними границами Зиалантира, – неожиданно проговорил следопыт. – Вдали от наших Земель они теряют силу. Но даже здесь проявляют себя по-разному: слабее – на Юге и Востоке, сильнее – на Севере.

– Чем ближе к Гробницам, тем лучше?

– Да.

– Но мой браслет… Он проявлял себя и за тысячу верст отсюда.

– Это и странно, – подтвердил Громбакх. – А если б ты был черноитом, все бы давно заметили. Такое не скроешь. А так – говоришь нормально. Ходишь нормально. Без припадков. Правда, мечом машешь, как истеричная кухарка, ну так не каждому же дано…

Теор, не сдержавшись, хохотнул. Я и сам улыбнулся. Сейчас болтовня Громбакха отвлекала от печальных мыслей.

Мрак в камере был настолько густой, что глаза, даже привыкнув к нему, не могли различить ни одного контура, не находили ни одного просвета.

Теор еще пытался расспросить меня о браслете, о том, как он ко мне попал и почему врос в кожу, но я отвечал коротко, неохотно, и тот вскоре умолк.

«Он тебя предаст, но ты ему доверься. Его предательство поможет. Он не виноват. Ты сам так захотел. Это только игра». Слова из видения. Какое именно предательство можно было ждать от Теора? Мы были едва знакомы. Нас ничто не связывало.

«Все уже началось. Как ты и хотел. И мальчик уже там, где ты его оставил». О каком мальчике шла речь?

– Теор, – позвал я.

– Да?

– Ведь ты хотел нанять в Багульдине следопыта, чтобы найти своего брата?

– Да…

– Он пропал?

– Торжество логики, – хохотнул Громбакх.

– Я имею в виду его похитили или… он сам ушел?

– Сам ушел.

– Главное – куда! – вставил охотник.

– Да, – согласился Теор. – Руины Авендилла – не самое приятное местечко. Илиус тот еще фантазер. Наслушался всяких суеверий. Поверил, что там ночью, во сне, бывают видения, что там можно узнать будущее или получить какую-то силу. Ну, сами знаете, какие истории рассказывают про заброшенные и опасные места. Вот и сбежал. Оставил мне записку и ушел.

– А родители? – спросил я.

– Наши родители давно… погибли. Мы с братом вместе работали в кочевом цирке. Он и раньше уходил. В лес, на трясины. Искал приключений.

– Сколько ему лет?

– Десять исполнилось в прошлые Аргулы.

– И ты…

– Я пытался сам его найти, но быстро понял, что это бесполезно. Вот и помчался за следопытом. На руинах так просто никого не отыскать. Городок маленький, но… сложный. А здесь – туман… Скоро уже два месяца, как он сбежал. Шансов все меньше. Но я не унываю. Так просто Илиус не пропадет. Ему было восемь, когда он добрался до Ларкейской трясины. Три недели там блуждал – ничего, выжил как-то.

– А мальчик?

– Мальчик?

– В квартале Теней.

– Да… – вздохнул Теор. – Не надо было рисковать. Это было опасно.

– О чем речь? – удивился Громбакх.

Охотник и следопыт ничего не знали о том столкновении со стражниками. Удивительно. Я был уверен, что Теор не преминет похвастать своим поступком.

– Он тебе напомнил брата? – спросил я.

Теор не ответил, и я решил больше не задавать вопросов. Понял, что, несмотря на постоянные улыбку и задор, Теор действительно переживал расставание с братом, боялся, что больше никогда его не увидит.

«Мы все знаем, какой выбор ты сделаешь. Но тебе все равно предстоит его сделать».

«Все предрешено, но еще не свершилось».

Я бы сказал, что эти слова Мурдвина были бессмыслицей, если б не слышал их прежде. Три года назад. Незадолго до моего побега. Только вот человек, их произносивший, обращался не ко мне, а к моему отцу. Как бы то ни было, бабушка оказалась права, отправив меня в Земли Эрхегорда. В ту ночь я сделал правильный выбор, каким бы трудным он ни был.

– Так ты сюда из-за браслета приехал? – будто угадав мои мысли, протянул Громбакх.

– Можно и так сказать.

– А путеводник – только прикрытие?

– Можно и так сказать.

– Значит, о моих приключениях в Мертвых лесах ты не напишешь?

– Напишу.

– Ты же сказал, это для прикрытия.

– Ну, чтобы прикрытие было внушительным, придется написать настоящий путеводник.

– Это хорошо, – одобрил охотник. – Как все уляжется, я тебе еще расскажу. Вдруг пригодится.

– Договорились.

Через несколько минут молчание опять прервал Громбакх:

– Тен? Ты еще тут?

– Тут, – отозвался следопыт.

– У тебя уже есть план?

Тенуин не ответил.

– Значит, продолжаем думать, – вздохнул охотник, а потом добавил: – Если кто-нибудь соберется помирать, говорите. Ваша смерть не будет напрасной.

– Вы это к чему? – удивился Теор.

– К тому, что подстелить тут нечего, но можно подложить кого-нибудь под себя и нормально поспать.

– Чудесная шутка.

– Ну, у тебя-то костей больше, чем мяса. На тебе, думаю, спать еще хуже, чем на этих буграх. – Охотник рассмеялся, и в тесной яме его смех показался особенно громким.

Я уже смирился с тем, что проведу здесь ночь. Надеялся, что к утру Миалинте удастся нас вызволить. Но все случилось значительно быстрее. Через пару часов лязгнул засов, и дверь в камеру открылась. Слабый свет каземата показался ослепительным. Я зажмурился, но успел заметить, что справа от двери, поставив ноги на два бугра, стоит Тенуин. Он слышал приближение тюремщиков. И готовился их встретить.

– На выход. Вас переводят.

– Миалинта, – шепнул я следопыту.

Тенуин кивнул и не стал ничего предпринимать. Сейчас было не лучшее время для этого.

Нас и в самом деле перевели на второй ярус, в просторную камеру для разночинных гражданских преступников. Мы провели всего два часа в яме, но никак не могли успокоиться – Теор, Громбакх и я еще не меньше получаса ходили по ровному полу, растирали затекшие ноги и руки, поглядывали из узких окошек на стену тумана над Багульдином, подпрыгивали, смеялись, ликовали, будто уже торжественно вышли из каземата и заодно одолели Хубистан с его сумеречным воинством.

Дерюжные мешки, набитые соломой, сейчас показались лучше всяких подушек на вааличьем пуху.

– Эй! – Охотник с раздражением ударил по двери. – Кормить нас собираются? Если что, выбираю крольчатину.

– Не забудьте про яблочный пирог, – с улыбкой попросил Теор.

– И яблочный пирог для акробата! – прокричал Громбакх.

Тенуин сидел на тюфяке. Было непривычно видеть следопыта без бурнуса, в одной нательной рубахе. Я впервые мог спокойно рассмотреть его лицо: гладкое, полностью белое, лишенное не только щетины, но даже крохотных пятнышек, шрамов или родинок. Кожа у него была неестественно гладкой и чуть лоснилась, будто натертая воском. Белые тонкие волосы заплетены в короткую косичку. Уши чуть вытянуты, заострены книзу.

Следопыт сидел, прислонившись к стене, подогнув под себя ноги, и могло показаться, что он спит. Закрытые веки были чуть темнее, чем остальное лицо. Белые кисти без сигв спокойно лежали на коленях. Длинные пальцы с коротко подстриженными ногтями. Родовые сигвы ярко выделялись на шее.

– Ну что, сидим тут пару часиков, потом нас переводят на верхний ярус. – Охотник завалился на свой тюфяк. – Потом еще пару часов, и нас возвращают в «Нагорный плес». А там, глядишь, до резиденции доберемся.

– Вы думаете, за нас заступилась дочь наместника? – спросил меня Теор.

– Нет, Зельгард услышал твое нытье и сжалился, – ответил Громбакх и прикрыл глаза. – Спи давай.

Я ждал, что к нам придет Миалинта, но вскоре понял, что охотник прав – нужно воспользоваться моментом и отдохнуть.

До утра нас никто не беспокоил. Только один раз ночью тюремщики занесли воду и еду. Ни крольчатины, ни яблочных пирогов нам не досталось, но все были довольны и простым крапивным супом с хлебными мятками.

На рассвете дверь открыли гвардейцы. Это могло означать только одно.

– Доброе утро. – В камеру вошла дочь наместника.

– Куда уж добрее, – спросонья проворчал Громбакх.

Миалинта была в легком желтом сарафане и синих сандалиях, ленты которых туго опоясывали ее щиколотки. Голова была прикрыта зеленой ошелинной тканью[26]; аккуратная черная коса, перевитая серебряными нитями, спускалась на правое плечо. Узоры на коротких рукавах сарафана отдаленно напоминали лицевые сигвы девушки, а узоры на юбке полностью воспроизводили кистевые – переплетение ветвей, листьев и силуэты диких птиц.

Дочь наместника выглядела обеспокоенной, но особенно красивой, юной, полной жизни и уверенной в себе. Не верилось, что эти руки способны поднять боевую конру, что эту грудь могут стеснить кожаные доспехи.

– Мне нужна твоя помощь. – Миалинта посмотрела на меня. – Я все рассказала отцу, и он хочет увидеть тебя.

– А меня? Меня кто-нибудь хочет увидеть? – возмутился Громбакх, приподнимаясь на тюфяке.

– Остальным придется подождать здесь, – сказала девушка и сразу вышла из камеры.

В ее поведении было что-то странное, но я не понимал, что именно. Простившись со всеми кивком, я проследовал за ней в коридор. В сопровождении гвардейцев мы направились к лестнице, выводящей из каземата.

– Что-нибудь случилось? – Я на ходу поправлял рубашку.

– Пока что нет. И надеюсь, что не случится.

Миалинта отчего-то избегала смотреть мне в глаза.

– Странно.

– Что?

– Ты без Нолы. Я думал, она везде тебя сопровождает. Ну… там, где нет тумана.

Миалинта ответила не сразу, и мне это не понравилось. Ее ответ насторожил еще больше:

– Я нашла способ отправить ее на покой.

Помедлив, я спросил:

– И как?

– Не думай об этом. Тебе нужно сосредоточиться. Отца убедить непросто. Он согласился выслушать, это уже хорошо.

– Я могу рассказать не только про встречу с Мурдвином.

Миалинта коротко взглянула на меня, но тут же отвернулась и теперь опять смотрела вперед.

– О чем ты?

– У меня было достаточно времени этой ночью, чтобы все хорошо обдумать. Вся история кажется немного запутанной, но, кажется, я знаю, что нам делать.

– Любопытно.

– Могу в общих словах рассказать.

– Не надо. Расскажешь все сразу, когда придем к Тирхствину.

– Мы будем одни?

– Зельгард и Орин не знают о твоей встрече с наместником.

– Хорошо.

Судя по этим словам, Миалинта и без моей помощи о многом догадалась. Значит, были все основания надеяться на благополучный исход в противостоянии с комендантом, каменщиком и с туманом забвения.

Возле ратуши нас ждала карета с гербом Багульдина на дверцах.

Пока мы ехали к резиденции, я поглядывал на улицу. Туман за последний день не продвинулся ни на пядь, но напряжение в городе не ослабевало. По тротуарам сновали рабочие с тележками, полными камней и досок. Кто-то заколачивал окна своего дома, кто-то крепил на стенах большие светильники – в надежде, что это хоть отчасти поможет, когда мгла накроет Багульдин.

Несмотря на ранний час, многие уже возвращались с рыночных площадей. Никто и не думал жаловаться на то, что торговцы подняли цены выше, чем дозволил наместник. Важно было до отказа набить погреба, чего бы это ни стоило. Те, кто не мог расплатиться монетами или залогами, обменивали на продукты семейные драгоценности, картины, старинные поделки и даже одежду.

В переулках с телег продавали бочки хмеля, воды и ягодной настойки. Тут же ругались покупатели: кто-то заметил, что ему продали мешок порченого зерна, кто-то требовал вернуть уплаченное золото, кто-то отказывался самостоятельно нести все приобретенное домой и настаивал на помощи продавца.

Прохожие готовы были ссориться из-за любого, самого мелкого недоразумения. По улице ходили стражники, и порой только это удерживало горожан от драк. Крики, ругань сменялись настороженной тишиной. Потом где-то билось стекло, вскрикивала женщина. Слышался лязг металла. Скрипели колеса телег и карет. Возничие хлестали лошадей. И вновь приходила тишина.

На стенах домов я замечал знакомые желтые листки, подписанные «М.», и белые листки других безымянных авторов. На них не обращали внимания ни простые люди, ни стражники.

Я догадывался, что наибольшее оживление сейчас было на Ярмарочной площади, где, как и обещал комендант, выстроили временный деревянный городок для беженцев и где все предвкушали расправу над фаитами – над мерзостью, погубившей город. Но заглянуть туда не было ни времени, ни возможности.

Карета остановилась у торцевого входа в резиденцию. Гвардейцы сопроводили нас до двери, дальше мы поднимались вдвоем.

– Послушай… – Я перехватил руку Миалинты. Почувствовал тепло ее мягкой кожи.

Девушка остановилась, удивленно посмотрела на меня, но тут же отвела взгляд.

– Все-таки нужно заранее тебе все рассказать. Не уверен, что наместник станет меня слушать. Я здесь хангол – чужак. Лучше будет, если ты сама ему все передашь.

Я по-прежнему не выпускал ее руки, словно боялся, что Миалинта может убежать. Она медлила с ответом. Не могла решиться. Наконец кивнула:

– Идем.

Так и не добравшись до лестницы, ведущей на второй этаж, мы свернули в людские коридоры.

– Недолго. У нас мало времени. Нужно поговорить с отцом, пока не случилось непоправимое.

– Казнь назначена на вечер?

– Я уговорила отца дать нам время и перенести казнь на завтрашнее утро. А сейчас по всему городу идут обыски. Уже найдено больше тридцати фаитов. Люди прятали их в подвалах.

– Значит, не все потеряно.

– Что?

– Не все убивают двойников. Это хороший знак.

– Будем надеяться.

Прислуга расступалась. Удивленно смотрела нам вслед. Мы проходили мимо людских, хозяйственных подсобок, точильных, складских и умывальных комнат. Если в помещениях были люди, то они замолкали, едва заметив дочь наместника. Мы рассекали шумный, оживленный коридор, но оставляли за собой полосу молчания и удивления.

– Сюда.

Миалинта зашла в небольшую комнату покоя, здесь по вечерам для отдыха собирались слуги. Куцая люстра под низким потолком, каменные столы, просторные кушетки и шерстяной ковер с густым ворсом. На комоде лежал открытый мешочек с фигурками для игры «Марш легионера».

– Простите… простите… мы… мы только зашли, – с одного из диванов вскочили две служанки. Кланяясь и извиняясь, они попятились к двери в противоположной стене.

Когда служанки вышли, в комнате никого не осталось.

– Нам никто не помешает? – спросил я.

– Днем здесь никого не должно быть. Да и все видели, как мы сюда пришли. Не думаю, что кто-то решится к нам заглянуть. Говори.

Я прошелся по комнате. Взял одну из фигурок «Марша». Покрутил ее в руке. Положил на место и начал рассказ, подготовленный еще ночью, собранный из лоскутков, которые мне удалось собрать за все дни в Багульдине. Надо признать, полотнище вышло скромное, с множеством прорех и некрасивых складок. Однако логика в нем была. Отец часто повторял: «Чувства – для наполнения жизни. Логика – для ее сохранения. В счастье пользуйся первым. В беде – вторым». Сейчас я следовал его словам.