У спора Льва Шлосберга со сторонниками войны до победного (для Украины) конца — уже третий виток, хотя витками такие споры описывать неправильно, все вполне статично, повторяются аргументы, высказанные летом, и меняется только эмоциональный накал, летом было, как теперь кажется, довольно вежливо, а теперь самое сдержанное — «Шлосберг сошел с ума», и наверное, стоит добавить, что автор диагноза, полагая себя ментально здоровым, уверенно интерпретирует формулу «партия чужой крови» как ксенофобскую, считывая «чужую кровь» как «другую», «не нашу». Наверное, и в этом споре когда-нибудь родится истина, но какая — доспорив, можно будет выяснить, кто больший идиот и кто большая мразь, такое, наверное, полезное по нашим временам знание, тем более ценное, что быть меньшей мразью и меньшим идиотом сегодня уже как будто счастье, и претендовать на что-то сверх этого — можно, наверное, но только до очередного, уже во всех смыслах хармсовского «А по-моему, ты говно».

Что война никого не сделает лучше, давно сказано, и будущее время («не сделает») кажется уже неуместным — все перемены уже как будто свершились, и даже если найдется кто-то, кто скажет о себе, что лично он стал лучше после 24 февраля 2022 года, такая информация нуждается, мягко говоря, в проверке, и дополнительный вопрос — осталась ли инстанция, чья проверка обеспечит удовлетворительный, убедительный ответ. Моральные банкротства поставлены на поток, и если не идиотом, то, по крайней мере, человеком самого бессмысленного занятия оказывается тот, кто встает на позицию обличения, и дело даже не в том, что «а сам-то», — это, допустим, уже вообще по умолчанию, и одной из точек консенсуса стала невозможность реальной белизны пальто в принципе, — а в том, что, обличив и вычеркнув всех, кто этого заслуживает — сам-то с кем останешься, и что в их компании будешь делать?

Новостной поток, в который попадает и спор о Шлосберге, дает ответ на вопрос, с кем можно остаться, избавившись от тех и этих моральных банкротов. Есть имя — Денис Синицын, но речь даже не о нем, самого его полтора года как нет, он покойник, а в новости попал как человек с уличной мемориальной фотографии в Чебаркуле Челябинской области, которую, между прочим, уже убрали, по официальной версии — работы по установке стенда с героями «находятся в процессе выполнения», и та «вдова разведчика», с которой все и началось — она ведь и жаловалась прежде всего на то, что стенд не очень крепкий, и фотографии с него скоро попадают, а про Синицына сказала вскользь, между прочим — а он, мол, у нас женщину убил. Как убил — об этом все написали, сначала выколол глаза и изнасиловал. История жуткая, и еще, наверное, важный момент — как сказал кто-то из недовольных, Чебаркуль город маленький, люди этого убийцу помнят. То есть был бы большой, проблем бы не было, и верно — помнят ли в Москве поименно всех маньяков? А тут — может быть, самый страшный эпизод в истории города, и человек, которого боялись и ненавидели, теперь будет увековечен, назван героем, и всем ходить мимо, смотреть. Возмущаться? Ну, допустим, некоторым и поначалу, тут время работает не на недовольных, сменятся времена года, фотография врастет в привычный вид, чувства притупятся, да и нельзя же вечно быть недовольным, а человек все-таки на войне погиб, остальное детали.

К тюремному населению особого предубеждения ни у кого нет, на каждого разбойника приходится десяток или сотня людей плюс-минус случайных, обычных — наркотическая «народная статья», или что-то про бедность, условно, курицу украл и сел. Теперь еще политических без счета, но сейчас речь не о них, их на фронт не отправляют, а кого отправляют, тех война как будто уравнивает — убийца и студент, которого приняли с какими-то граммами, становятся одинаковыми штурмовиками, и если, помня, как недолго живет штурмовик на фронте, предположить, что погибают оба, можно отнестись к их судьбе даже как к (несправедливому, конечно) случаю распределенной смертной казни, которая достается, наверное, большинству из отправленных на фронт, а кому не досталась — считайте это амнистией. О тех вот так амнистированных, кто возвращается живым и довольным к месту преступления, часто пишут в новостях, и может возникнуть иллюзия, что выживают именно самые злодеи (о них просто чаще пишут, о студенте-то что писать), и представьте, если бы тот, который выколол глаза, просто вернулся бы с орденами домой — это же, наверное, было бы хуже, чем мертвая фотография? Ты киваешь, но чувствуешь — что-то не то. Нормой было бы, чтобы Синицын так и сидел в тюрьме, стенда с героями бы не было, потому что не было бы и героев, потому что не было бы и войны. И эта норма уже недостижима — вообще никогда.

А еще: можно же и принять логику такой смертной казни, давайте без ханжества, мир жесток, и Бородай, когда говорил о расходном материале и лишних людях — он же кого-то такого и имел в виду, не конкретно Синицына из Чебаркуля, но типаж. И допустим, государство принимает по поводу таких людей непростое решение, убивает их, попутно решая свои военные задачи. Ну, плохо, но война сама по себе плохо, с этим вообще никто не спорит. Но хотя бы по особо тяжким резонансным, на уровне чиновника, сидящего над наградным листом, чтобы что-то дрогнуло — давайте, мол, сохраним в тайне. Это было бы лицемерием, конечно, и обманом, но если цена честности — такое, ну как назвать, демонстративное унижение тех, кто десять лет назад боялся, или плакал, унижение всего этого Чебаркуля — может, лучше лицемерие?

Об этом легко теоретизировать, потому что в реальности такого выбора нет, наоборот, велик соблазн сказать, что это они ведь нарочно, и у того чиновника с наградным листом, наоборот, радостно загораются глаза, когда он в череде обычных, ничего не значащих имен, видит то самое резонансное и думает — сейчас повесим портрет или лучше мемориальную доску, пусть знают, на чьей мы стороне и как относимся к ним — и к той женщине с выколотыми глазами, и к тем, кто живет в городе. Но ведь нет, чиновник ничего такого не думает, и все получается само, но получается именно так, потому что не может быть иначе, когда в основу буквально всего в государстве поставлено зло. Пусть ему ставят памятник, пусть он нависает над Чебаркулем, именно чтобы все видели, что здесь на самом деле торжествует, ради чего все и ради кого. Все-таки без лицемерия лучше, чиновник прав (хотя, повторим, он об этом и не думал, все само).

И, представляя себе изнасилованную женщину с выколотыми глазами, попробуйте ответить, кто прав в споре Шлосберга с эмигрантами. Они не имеют политического будущего в России — да, очевидно, не имеют, то есть там, где чиновник вешает на доску почета фотографию маньяка, этим людям политически ловить нечего. И вопрос: а это точно плохо? Политическое будущее в России — это заведомое проклятие, и претендовать на него, бороться за него — так себе тактика. Быков об этом Шлосбергу не скажет, но у кого есть приемлемое будущее, у американского профессора или у оставшегося в России яблочника — ответ вообще-то даже слишком очевиден, так что и спорить не о чем.