В учебнике Владимира Мединского воссоединение Германии описано как аннексия ГДР западногерманским государством, мейнстримная западная мифология характеризует случившееся ровно 35 лет назад падение стены как сочетание случайности (Гюнтер Шабовски на знаменитой пресс-конференции не сумел внятно описать новые правила пересечения германо-германской границы, и восточные немцы хлынули на запад, сметая все на пути) и революционного порыва масс, который за эти годы стал гораздо более удобным объяснением, чем дипломатический торг великих держав, решавших судьбу Германии через головы самих немцев, и добрая воля советского руководства во главе с Михаилом Горбачевым. Как бы это ни звучало, нынешняя российская пропаганда здесь ближе к правде — само слово «объединение», на которое с самого начала делался упор в речах официальных лиц всех заинтересованных стран, носило во многом манипулятивный характер — из двух германских государств, существовавших к 1990 году, одно безоговорочно (буквально — как капитуляция в проигранной войне) прекратило свое существование, другое — приросло новыми землями, и если слово «аннексия» кажется несправедливым, потому что оно как будто подразумевает некоторую недобровольность, хотя немцы объективно были рады случившемуся, то, может быть, имеет смысл вернуться к советской традиции давать немецкую политическую терминологию без перевода (чтобы Гитлер не был вождем, а нацистские партийцы — товарищами) и назвать случившееся аншлюсом, хотя и здесь все будет не вполне точно — в отличие от ГДР, в Австрии 1938 года был, по крайней мере, референдум о присоединении к рейху.

Завороженные стремительностью и волшебством перемен, современники ничему не удивлялись, но уж тридцать пять-то лет спустя можно и удивиться — Бог с ним с нейтралитетом, но можно же было хотя бы символически, на уровне нового государственного устройства или нового хотя бы флага объявить о создании нового государства, в равной мере наследующего и ФРГ, и ГДР, и пусть бы в новом государстве «осси» и «весси» хотя бы формально шли навстречу друг другу (а не так чтобы только одни идут, а другие остались где были), осваивались вместе даже с поправкой на разницу в уровне жизни, тоталитарном и нетоталитарном опыте и прочем, но некому было сражаться тогда за права восточных немцев, у которых вместе со стеной разрушилась, в общем, вся жизнь, даже вузовские дипломы и ученые степени оказались недействительны, во всем второй сорт. Поневоле задумаешься о том, не были ли не просто очарованы, но прямо коррумпированы Гельмутом Колем постхонеккеровские лидеры ГДР — они ведь совсем не боролись даже за то, за что бороться следовало. За самих себя не боролись. Вопросы есть, конечно, и к нашим — ну в самом деле, случайно ли секретарь горбачевского ЦК по международным делам Валентин Фалин, игравший ключевую роль в переговорах по германскому вопросу, после 1991 года превратился в респектабельного гамбургского профессора — не взяткой ли это было, не вознаграждением ли?

В нашей, русской исторической плоскости значение имеет и тот невзрачный мужичок, вышедший (якобы) к толпе демонстрантов перед советской резидентурой в Дрездене — никто не заметил и не придал значения, но он ведь именно в тот момент твердо запомнил, что хорошо — это когда люди, говорящие на одном языке, соединяются в одном (в том, которое богаче и сильнее) государстве, и что аншлюс — это хорошо. То, что годы спустя он попытается повторить с Украиной — это ведь именно оно, «воссоединение России», то, чему научился у немцев.

Украинцы после Крыма заныли про Будапештский меморандум — а чего же никто не плакал по Хельсинкским соглашениям 1975 года, фиксировавшим нерушимость европейских границ. На косовский прецедент любит в наше время ссылаться российская сторона, оправдывая аннексию Крыма и украинских областей, но вообще-то можно и с другой стороны посмотреть: почему Германии можно было объединиться, а Албании — нельзя, и два албанских государства, которым сам Бог велит жить вместе (простите, сербы, но ушел же ваш поезд, чего уж теперь), так и соседствуют на карте Европы, разделенные, ну, не стеной, но все равно границей — которой могло бы не быть, если бы континент жил по каким-то понятным универсальным правилам.

В массовой памяти, которая всегда все упрощает, два события почти сразу же слились в одно — падение стены и объединение, но из одного ведь не должно было следовать другое. Мы хорошо знаем, как тяжело бывает разделенным народам — но ведь и объединение после десятилетий полярно разной жизни тоже во многом трагедия, сопровождаемая и сломанными судьбами, и насилием, и много чем еще. Прекращение конфронтации и разрушение непроницаемой границы, зримого воплощения железного занавеса, не обязано было влечь за собой появление на карте Европы циклопического, заведомо доминирующего сверхгосударства. Годы спустя, по мере раскрытия архивов мы узнали, что именно это опасение разделяли британский и французский лидеры — Маргарет Тэтчер и Франсуа Миттеран прямо говорили об угрозе, исходящей от Германии, и время показало, что все опасения, в общем, сбылись — в нынешнем Евросоюзе лидерство Германии бесспорно, она богаче и сильнее остальных, а чем это чревато на практике, показали годы шредеро-меркелевского путинферштеерства, во многом ставшего причиной и украинской войны в том числе. В порядке игры в альтернативную историю представим, что скептики оказались сильнее энтузиастов объединения, и свободная ГДР (вероятно, с единым Берлином в составе) пошла тем же путем, что и другие восточноевропейские страны, освобожденные советской «доктриной Синатры» — пережила бы экономические реформы в первой половине девяностых, пометалась бы влево-вправо на выборах (и в худшем случае — то, что сегодня называется «Альтернатива для Германии», стало бы там правящей партией, а сама республика в Евросоюзе — чем-то вроде орбановской Венгрии, мятежной провинцией; а может, наоборот, была бы ГДР, сравнимая по антироссийской непримиримости с Литвой и Эстонией, уравновешивая лояльную Москве с брежневских еще времен практичную ФРГ), вступила бы и в НАТО, но оставалась бы собой — прожившей послевоенные десятилетия иначе, чем ФРГ, рефлексирующей тоталитарный опыт, не знавшей денацификации по западному образцу, но построенной поколением реальных антигитлеровских борцов. Страной, не снесшей Дворец республики (главную хонеккеровскую постройку Берлина явно из символических соображений разрушили в нулевые под предлогом превышения нормы асбеста в стройматериалах), переосмысливающей в масскульте Гойко Митича и Дина Рида, модернизирующей вместе с западными инвесторами автомобили «Трабант» и отели «Интерхотель». Интересная была бы страна, и Европа с ней была бы совсем другой — хотя на евросоюзовских саммитах по-немецки между собой говорили бы лидеры трех (третья — Австрия) стран, Евросоюз был бы менее германоцентричным и значит, тоже другим. И как всегда при таких фантазиях кажется — лучшим, чем получился.

(И контрольный вопрос о будущем России, вот как раз с учетом опыта европейских объединений и разъединений — какая может быть приемлемая и реалистичная альтернатива китайскому сателлиту, на западе граничащему с Финляндией, Норвегией и Польшей? А если два государства, и вместо стены — уральский хребет? К востоку — младшие партнеры КНР, особый путь, духовность и «Сила Сибири», к западу — большая восточноевропейская страна, лишенная, по крайней мере, многих недостатков нынешней Российской Федерации. Если, допустим, человечество придет к прямому столкновению Китая и НАТО (вследствие «воссоединения Китая» — это же так можно называть, как у немцев?), и все кончится каким-нибудь новым большим договором о мироустройстве — кого им еще делить. И может быть, лучше так, чем выбор между путинской псевдофедерацией и антипутинскими мечтами о деколонизации?).