Прифронтовой (а на самом деле — уже почти и фронтовой) статус Белгорода и области пока еще производит впечатление, волнует, но такие вещи в наших условиях проходят быстро, уползают из центра внимания в фон, растворяются, теряются. Кадры с эвакуируемыми детьми еще могут растрогать или возмутить, но там ведь тоже прежде всего эффект новизны в сочетании с некоторой абсурдностью слишком радостных проводов, а когда будут отправлять десятую или пятую партию — наверное, уже и видео снимать не будут, зачем. Убитая украинским ударом старушка, выгуливавшая собачку в белгородском дворе, не пройдет защитные механизмы и потеряется; старушки, собачки — такие новости ведь и рассчитаны на эмоциональную реакцию, и разумный человек давно научился их отфильтровывать.

Разумный человек вообще многому научился, и бесспорное на старте сочувствие Украине, в общем, без труда преодолевало все уточняющие препятствия. Проще всего было с «обычными» военными, которые и профессию выбрали себе сами, зная, на что идут, и пришли с войной, и сами убивали, или, по крайней мере, были готовы убивать — ну понятно. Потом на сцену вышли заключенные, и здесь уже требовалось пусть и незначительное, но все же усилие — понимая, что среди осужденных российским судом далеко не каждый настоящий преступник, имея во многих случаях собственных сидящих или отсидевших знакомых, самому не зарекаясь от тюрьмы — научиться и на них смотреть как на не заслуживающую сочувствия биомассу, обобщать, ужасаться, и не жалеть, когда фсиновская статистика оборачивалась штабелями трупов в очередном видео (не убитого еще тогда) Пригожина. Дальше — мобилизованные, «мобики», «наши мальчики», самое, наверное, трудное, потому что это ведь беспрецедентная в наших краях история, никто не застрахован, и та холодная безжалостность, с которой государство тысячами выдергивало российских мужчин из мирной жизни, отправляя их в окоп, как будто заставила дрогнуть самые спокойные на тот момент проукраинские сердца — но разум быстро победил сердце, если человек покорно мобилизовался и уехал на фронт, если не предпринял никаких усилий, чтобы избежать — чем он, в самом деле, отличается от классического контрактника, и почему его, когда он погибает, надо как-то по-особенному жалеть — не надо, конечно.

Люди мирные, люди обычные — до какого-то момента даже не фоном, а чем-то таким почти воображаемым, каждый случай штучный, разовый и легко округляемый до нуля в сравнении с украинскими потерями. Приграничные области, периодические обстрелы и несколько раз рейды неофициальных формирований, даже и беспилотники в глубоком тылу — нечто глубоко незначительное в общем военном контексте. Российского обывателя из условного Шебекина (и скорее не из райцентра, а из какой-нибудь совсем незаметной деревни), в которого угодил украинский осколок, никак не назовешь самым характерным, определяющим лицом этой войны, а нехарактерными и неопределяющими разумнее пренебречь, и до какого-то момента это было проще простого.

Но теперь-то — когда несколько дней боев, и когда ежедневные обстрелы, и эвакуация, и сама война в Белгородской области — не эксцесс, а сама реальность, разумный человек жмется спиной к стенке, за которой уже отчетливо слышны голоса совсем бесспорных людоедов, у которых «а что случилось», и белгородцы голосовали за Путина, и большой областной город законная военная цель и что там еще положено говорить.

Это, наверное, совсем периферийный в общевоенном контексте вопрос, но его и не нужно ставить в общевоенном, система координат тут российская, внутренняя. Вот ты против войны и сочувствуешь Украине, но сочувствие обороняющему Харьков и сочувствие бомбящему Белгород — точно ли это одно и то же сочувствие? Даже допуская, что заслуженное возмездие нужно принимать со всем смирением — какова цена этому смирению, если свое «так нам и надо» ты формулируешь не в обстреливаемом Грайвороне, а на безопасном от него расстоянии, которое «так нам и надо» превращает в «так им и надо», где «они» — получается, какая-то уже другая, чужая часть российского общества, которую либо просто не жалко, либо «жалко, но». Это тот же разумный подход, который позволял не сочувствовать «нашим мальчикам» на прошлых стадиях, но здесь он переходит на другой уровень, становясь вопросом отношений внутри общества, и лояльность Украине во внутрироссийских координатах — обоснованно токсична. Привычный уже «спор о донатах» делается более предметным, и гражданская война, которая и при абстрактном разговоре казалась вполне корректным описанием содействия убийству соотечественников, становится более наглядной. Наверное, в пользу гражданской войны можно сделать и сознательный выбор — в конце концов, никто ведь не обязан любить соотечественников, можно и ненавидеть, но тут просто важно отдавать себе в этом отчет — что это гражданская война, и что перспективы примирения в ней крайне туманны, а путь к этому примирению ведет через сотни Белгородов и Грайворонов, и если тебе действительно это нужно — не чудовище ли ты?

Среди жертв нынешних боев — село Козинка Грайворонского района; российские войска, зачищая его от участников рейда, полностью его разрушили. Одно разрушенное село смотрится не очень впечатляюще в сравнении с украинскими городами, погибшими в этой войне, но все же Козинка в некотором смысле важна даже более, чем Бахмут. Разрушение этого села — такая декларация о том, что если потребуется, российское государство будет беспощадно и к своим — сейчас к домам, а на следующем витке и к людям, и об этом стоит помнить, чтобы разум не увел в сторону одобрения российских «ударов возмездия». Враг на войне — сама война, и то, что эту развязала российская сторона, не оправдывает вообще никого.