Плохие новости, вызывая в первый момент гнев, ярость, отчаяние, оседают грустью, которая, наверное, однажды могла бы и пройти, если бы между плохими новостями проходило хотя бы сколько-нибудь времени — просто чтобы отдышаться. Два года все работает на эту грусть, она стала непрерывным фоном, естественным человеческим состоянием. Когда шутили про «Россию для грустных», это как будто подразумевало, что на самом деле всем слишком весело, а теперь уже и шутить нет повода — веселье ушло, и кажется, навсегда.

Пусть это и будет первым утешением. Грустить одному в окружении улыбающихся физиономий несравнимо ужаснее, чем когда грустят все вокруг; опыт коллективной грусти всегда мягче индивидуального опыта, и те вспышки вроде бы неуместной радости при встречах — ладно в бессмысленных политических очередях, но ведь даже и на кладбище! — они же как раз и объяснимы, грусть сама по себе подразумевает если не враждебность, то как минимум непонимание окружающих, и любое совпадение с ними, даже если им так же плохо, как и тебе, работает на преодоление грусти. Депрессивный фон информационных пузырей — такой ли он депрессивный на самом деле, если каждую минуту напоминает, что ты не один такой, кому сейчас грустно. Всеобщая грусть — преувеличение, конечно, всегда найдется и кто-то ликующий, но в наших условиях, когда контуры общественного раскола не меняются десятилетиями, радость давно и незыблемо несимпатичных людей тоже легко укладывается в общий фон, надежно растворяющий и смягчающий твою персональную грусть.

Да и грусть ли это на самом деле — как свет с тьмой или суша с морем, грусть возможна только как противоположность радости, а если радости нет, то есть ли грусть? Понятно, что есть, но тогда стоит посвятить какое-то хотя бы символическое усилие тому, чтобы от общего грустного фона отделить то, что по нынешним нашим меркам будет радовать — то, мимо чего, наверное, в мирное время ты спокойно прошел бы и не заметил, оказывается теперь спасением — частные какие-то радости, дети, домашние животные, обустройство поломанного двадцать вторым годом быта, да даже и хорошая погода или вкусная еда; наверное, грусти все равно будет больше, но императив сочувственного равнодушия — «держись» — все-таки подразумевает, что должно быть что-то, за что можно держаться, и насколько это важно — покажет ближайший повод для отчаяния, которых чем больше, тем они ну не то чтобы привычнее, но, по крайней мере, менее шокирующие. «Обычная», общечеловеческая смерть, торжество зла в политике, каждый раз кажущееся окончательным, военные ужасы — тот, кто и так грустит, воспримет их не так тяжело, как тот, кто вечно чему-то рад. В привыкании к плохим новостям, разумеется, нет ничего хорошего, и умение удивляться стоит поддерживать в себе хотя бы для того, чтобы самому не стать ходячей плохой новостью, но не стоит путать удивление с отчаянием. Не уметь удивляться — плохо, не уметь отчаиваться — вообще-то хорошо, и тот, кто, закалившись в стрессах этих двух лет, стал спокойнее относиться к рушащемуся миру — у него, очевидно, и больше шансов дождаться каких-то других времен, а насколько они будут хороши — это ведь прежде всего вопрос восприятия, прямо зависящий и от грусти тоже.

Перейдя в хроническое состояние, грусть делается частью человеческого характера, но неверно считать, что она его портит — сама по себе она не субъектна, и все, что от нее происходит, будет результатом того, как сам человек ею пользуется. Удержать ее от перехода в озлобленность — в человеческих силах. Отстроиться от нее так, чтобы она защищала — вообще тоже, и сколько других, гораздо более неприятных чувств можно вытеснить с помощью грусти. Ею же можно и гордиться, исходя из, в общем, неопровергаемого допущения, что плохой человек (тот, которого лично ты считаешь плохим) на настоящую грусть не способен — и, значит, можно смотреть в его самодовольное лицо с понятным превосходством. Можно ли быть одновременно грустным и подлым, грустным и жестоким, грустным и наглым? Грустный человек — хороший человек. Даже с самой простой точки зрения, если есть чем грустить — значит, есть душа. А время показало, что она есть далеко не у всех, у многих вместо нее черт знает что. Наверное, с такими и не надо делиться грустью — они заслуживают улыбки, пусть и презрительной.

Грусть — ценность, грусть — ресурс, грусть — богатство, грусть — оружие. В переломанной системе координат мало что уцелело из незыблемого, а грусть — это именно оно. Наверное, раньше грустили реже, но грустили так же, и значит, грусть — то, что связывает нас с нормальностью, той, которая утрачена, и той, которая однажды вернется. Способность грустить — умение, навык, нуждающийся в постоянном совершенствовании, и если вас смущает, что предчувствие плохих новостей уже даже не назовешь дурным, просто предчувствие и все — сколько в этой перемене равнодушия, а сколько преодоления других, отступающих перед грустью навыков и рефлексов, от которых ведь действительно хорошо бы избавиться — от способности паниковать, способности бояться, от того же отчаяния, от всего по-настоящему депрессивного. Довольного, радостного человека несравнимо легче сломать, чем грустного (вспомните хотя бы героев «голой вечеринки»); грустный человек уверен в своей грусти, а значит, и в себе, и чем ему можно грозить — любая угроза окажется частным случаем грусти, которой и так хватает, и чем дольше он с ней живет, тем проще ему распоряжаться ею так, как ему лучше.

Кто веселится сегодня, тому еще предстоит плакать, кто свое отплакал — тот посмотрит на мир ясным взглядом, даже когда полетят ядерные бомбы (они же полетят когда-нибудь?). Грусть — сестра реализма, и нет места ни страху, ни ненависти там, где поселилась грусть. Острые чувства оставим другим, и когда им придется гневаться или беситься как-то еще — насколько глупым и примитивным будет их гнев в сравнении с той грустью, которой тот, тот загрустил раньше, уже научился и дорожить, и управлять. В шкале соответствия вкусам радость будет сладкой (и представьте человека, питающегося одними сладостями), горе — конечно, горьким, грусть традиционно кислая, но в должной дозировке она кислая как хлеб или как вино — то есть нечто совсем базовое и необходимое. Так к ней и надо относиться, не прятаться от нее и не бояться. Берегите грусть, она еще пригодится.