Ставя «Крокус сити холл» через запятую с Бесланом и «Норд-остом», нельзя не запнуться. Двадцатилетний зазор между эпизодами — дело серьезное, коллективный опыт распадается, кто-то еще не родился двадцать лет назад, кто-то наоборот, не дожил до наших дней, а кто дожил — едва ли многие из них (из нас) сохранили в неприкосновенности двадцатилетней давности привычки и реакции. С точки зрения истории терроризма и борьбы с ним все правильно, но терроризмоцентричность взгляда на историю — это все-таки странно, нет? Современники не ставили «Норд-ост» в один ряд с Буденновском (от которого до Дубровки — всего семь лет, как у нас сейчас с 2017 годом) и тем более с (совершенно забытыми) Кизляром и Первомайским. От Дубровки и Беслана гораздо ближе не до Буденновска и Кизляра, а до Видяева, и в коллективном опыте России нулевых два страшнейших теракта стоят рядом именно с гибелью «Курска», общих признаков больше, чем различий — растянутая во времени (а на самом деле — всем ясно, что отложенная и неизбежная) трагедия, растерянность и даже самоустранение государства и персонально первого лица и это особенное самоощущение общества, которое наедине с бедой.

И вот этого всего сейчас нет и не было с первых минут трагедии в «Крокусе». Не было растянутости во времени, взятия заложников и невыносимого ожидания развязки. Время, проведенное обществом наедине с бедой, исчислялось не днями, а практически минутами — государство не исчезало, оно штурмовало здание, тушило пожар, гналось за террористами, заставляло их есть ухо и пытало другими способами, мирило русских с таджиками, и даже Путин довольно оперативно по его меркам обратился к подданным и объявил траур. Не было и свойственного ранним, по сути доинтернетным нулевым, общенационального коллективного телезрительства — сегментированное общество потребляло новости и сопутствующие им эмоции каждый в своем уголке, каждый со своей скоростью и каждый со своим настроением. Тут ближайший пример — не Беслан, а «Зимняя вишня», очевидно, чему-то научившая государство — духоподъемные сюжеты (мальчик-гардеробщик, мужчина, который обезоружил террориста и т.п.) отлетали у него от зубов, ритуалы гражданской скорби (стихийные мемориалы в городах, акция «Журавли», свечи на рекламных экранах) выглядели как самый естественный рефлекс, а, скажем, в роли Тулеева, извиняющегося перед Путиным за побеспокоившую его трагедию, не было никого — тоже, видимо, научились.

Обязательное свойство каждого соприкосновения нашего общества с терроризмом — сомнения в официальной версии. Они зависят, конечно, от остроты несогласия с режимом, и понятно, какие взгляды нужны, чтобы обвинять в гибели заложников Дубровки и Беслана власти, а тем более считать, что дома в 1999 году взорвала ФСБ, но даже лояльный современник не сказать чтобы безоговорочно верил официальным цифрам количества погибших, рапортам о безупречном штурме и прочему, что говорилось тогда по телевизору. Теперь — как будто впервые в истории вообще, — сомнения вплоть до конспирологии апроприированы государством. Это оно не удовлетворено взятием ответственности на себя представителями ИГИЛ, это оно поощряет поиски альтернативных (точнее — одной альтернативной, украинской) версий, и хотя на уровне Путина и около риторика крайне сдержанная, уже этажом ниже нет вообще никаких исламистов, сплошной «пес в вышиванке». Трудно судить, в какой мере этот подход действительно лег на массовые настроения, с социологией сейчас беда, но если рассуждать логически — когда главная линия общественного напряжения проходит через украинский фронт, она и теракт притягивает сама по себе вне зависимости от того, существуют ли даже какие-нибудь спорные доказательства украинского следа. В картине мира, где нападение Путина было вынужденным, а война ведется со всем «коллективным Западом», украинский след в трагедии «Крокуса» — вообще бесспорный и не нуждающийся в доказательствах. Обнаружился и новый феномен — как будто были люди, настроенные против войны, но испытывавшие от этого дискомфорт, и не знавшие при этом, как принять войну и согласиться с нею. Кто-то возненавидел в эти два года Украину, кто-то разглядел за Путиным свою правду, кто-то разочаровался в Западе — ну, всякое бывает. Такие люди за украинскую версию хватаются, как за счастливый билет (обещающий, вероятно, какую-то приемлемую душевную гармонию, которой не хватало в последние два года).

У недовольных властью еще в те же бесланско-нордостовские нулевые сложилась своя система реакций — все помнят: кто-то пропустил террористов по дороге к месту, штурмовали не так, заложников плохо спасали и все такое. Сейчас, наверное, тоже хватает поводов для разных вопросов, да их и задают — к услугам желающих посомневаться есть полицейский фургон у входа в «Крокус», кинолог с собакой, один из террористов, несколькими днями ранее позировавший в «Крокусе» фотографу. Но это все теряет значение на фоне гораздо более сильного впечатления, производимого первыми в отечественной истории нескрываемыми публичными пытками самого садистского свойства. В сочетании с многочисленными и громкими голосами общественного одобрения — самый сильный, сравнимый с началом войны повод ужасаться, проклинать, радоваться, что уехал, или хотеть уехать. Такое не развидишь и не забудешь, с этим теперь жить. Точка, вероятно, невозврата, которая на самом деле что значит? Ничего кроме того, что стена между недовольными и всеми остальными станет выше и толще, шансы на гражданское примирение хоть когда-нибудь — наоборот, ниже. То есть давно сложившийся общественный раскол становится еще более непреодолимым, хотя и так уже можно было догадаться, что он непреодолим. Все дальнейшее будущее России связано с людьми, у которых украинская версия, и которые рады тому, что одному отрезали ухо, другому выбили глаз, а третьему к яйцам подключили провода под напряжением.

Собственно, все ожидания по поводу того, как государство воспользуется террористическим поводом для своих гайкозакручивательных планов — в общем, избыточны. Смертную казнь, если речь о ней, можно было вернуть и безо всякого «Крокуса», психологически все давно готовы. Какие-нибудь выборы отменить — да зачем, у них с выборами и так все в порядке. Что существеннее любого самого свирепого законопроекта — антитеррористический консенсус, на котором многое, если не все, держалось в России «дней путинских прекрасного начала», как спелое яблоко, снова упал в руки власти, и кто его теперь выпустит из рук. Есть понятная угроза, и есть очевидный (ну, с точки зрения лояльного оптимизма) рецепт борьбы с нею — максимально безжалостно, максимально наглядно, и не останавливаться. Этот консенсус легко конвертируется и в согласие с войной, и в одобрение любых репрессий, да во что угодно. Как говорится, смертная казнь — рыба, а антитеррористический консенсус — удочка.

Все возможные аргументы против (которые и так звучат довольно проигрышно: Нельзя отрезать ухо — Тебе что, их жалко?!) легко гасятся вновь обретенной надеждой на то, что государственный террор избавит от негосударственного. Возможные издержки, любые минусы, как было и прошлый раз, придут потом — да и то не ко всем, и сколько-то лет абсолютного карт-бланша на самый запредельный ад у Владимира Путина и его преемников, очевидно, есть. Ну и традиционные качели, на которых у нас все давно качаются — если одобряющие отрезание уха так омерзительны, давайте их, что ли убьем, ну или самим («когда придем к власти») ухо отрежем; ну, ухо не ухо, но поводов для самой лютой русофобской озлобленности в эти дни стало больше, и нетрудно представить, сколько и каких слов по этому поводу скажет нам коллективный Марк Фейгин — и кто-то ведь согласится с этими словами.

Уместны ли сильные эмоции при безальтернативном движении в ад? Нет же. Не бегать за кем-то и кричать «Остановитесь» или «Господа, вы звери», а бегать (ну, уклоняться каким угодно способом) от них, выскользнуть из обреченности, сохраняя спокойствие и хладнокровие — это сейчас самое дефицитное и самое ценное. Спокойная отчетливая сосредоточенность.

И феномен зайца, сидящего в траве, покрытой капельками росы.