Представление Владимира Путина о жизненном успехе складывалось на наших глазах на протяжении многих лет. Сидящий на краешке президентского стула испуганный чиновник, которого нам показали 31 декабря 1999 года, постепенно превращался в большую историческую фигуру — но и в мужика, у которого жизнь удалась, и это переплетение исторического и человеческого и образовало со временем того Путина, которого все знают. Сосредоточить в своих руках сначала всю власть, а потом и все большие деньги, обеспечить себе бесконечное царствование, избавиться от всех реальных и мнимых политических угроз, и при этом — жить в свое удовольствие, развлекаться (все его приключения — полеты на истребителях, погружения на дно Байкала, стерхи, тигры и что там еще было — много ли в этом было предвыборного и пиаровского смысла, нет же, прежде всего собственное удовольствие), проводить время с кинозвездами тех времен, когда он смотрел фильмы на видеомагнитофоне (в газетах писали о его ухаживаниях за Шэрон Стоун), наслаждаться спортивными победами и праздниками, самому играть в хоккей; весь большой стиль эпохи на этом и был основан — сбывающиеся мечты обывателя семидесятых-восьмидесятых, помноженные на безграничные возможности абсолютной власти. Войти в историю великим человеком, но и для современников быть тем, кого уважают (наверное, и боятся, но вряд ли желание чьего-либо страха может быть первично). Все видели, что ему нравится, все видели, что доставляет ему удовольствие, ну и для чего ему нужна была власть, если не для этого? Как в анкете у Высоцкого — «Чтобы помнили, чтобы везде пускали». И это ведь самое болезненное, когда мечта сначала как будто сбылась, а потом оказалось, что не сбылась, и то, что казалось удавшейся жизнью — закончилось, потерялось где-то под Авдеевкой.

Посмотрите на Путина именно с этой стороны. Он ведь действительно растерял все, что было для него важным, и тот навязчивый образ победы и всеобщего единения — его же ему самому прежде всего подсовывают, не нам, это ему каждый день нужно какое-то обезболивающее, чтобы преодолеть невыносимость той главной жизненной неудачи, которая в итоге и оказалась самым значительным, что случилось с ним за все время. Жаль, что его не спрашивают, в какой год он бы хотел вернуться, но точная датировка, наверное, и не нужна, в какой угодно — хоть 2012, хоть 2007, а может, и вообще в девяносто какой-нибудь, докремлевский, когда казалось, что есть чего хотеть и есть куда стремиться. Что угодно будет лучше, чем его 2024-й, и каждый раз, когда ради него собирают то молодежный фестиваль, то выставку «Россия», то «митинг-концерт на Красной площади» — ну не считайте его идиотом, он прекрасно понимает, до какой степени это неравноценная замена тому, что у него было, и чего теперь не будет никогда. Ни саммитов, ни олимпиад, ни даже Шэрон Стоун — он ведь потому так и впился в Такера Карлсона, что в оглушительной пустоте теперешнего его существования по какому-то недоразумению оказался вдруг один человек из того мира, по которому он отчаянно скучает — ну и сколько они провели вместе, два часа, три, да хоть десять, но Такер ушел, а Путину так и жить среди нарисованных цифр, искусственного восторга кириенковских болванов, и фронтовых сводок — это уже навсегда, и даже если бы он обдумывал план побега, куда ему бежать, куда деваться?

Когда-то был почти консенсус, что Путин боится народного недовольства, потом над этим стали чаще смеяться — ну, понятно же, что на самом деле если и боится, то уж точно не фонариков в небо и не очередей, выстраивающихся то на кладбище, то на выборы. Допустим, бояться ему действительно нечего — но, может быть, он бы и хотел бояться, хотел бы, по крайней мере, знать, где та угроза, успешное противостояние которой позволит ему вырваться из собственного жизненного тупика; была бы такая угроза, он бы видел, где выход, а выхода-то никакого и нет. Есть власть, которой никак не распорядишься, есть деньги, которые не потратишь, и есть память о том, как все было раньше и как не будет больше никогда. Если бы нынешнее положение дел было не с чем сравнивать, наверное, было бы проще, но другая путинская Россия была, и она лучше той, что есть теперь, и сам Путин ее прекрасно помнит, и невозможность в нее вернуться — можно представить, до какой степени она для него тяжелее, чем для кого угодно. Вообще у всех, кроме него, есть и всегда будет возможность что-то изменить в своей жизни, и он один такой — тот, который намертво заперт в этом тупике. Единственной его победой было бы — да даже не взятие Киева, это уже, кажется, значения не имеет, нет, победой была бы сама возможность разговора с теми, кого он раньше (и с какого-то момента всегда издевательски) называл партнерами, какой-то торг — может быть, как тогда, перед войной, когда он что-то, видимо, не так понял, и захотел, чтобы НАТО ушло из Болгарии и Румынии, но ведь даже не в НАТО дело, а вот именно в том, чтобы «помнили и пускали» — чтобы никто не оспаривал саму его принадлежность к тем людям, с которыми надо что-то обсуждать, чтобы дела в мире наладились. Это тоже было частью его представления об успехе, и такого успеха ему не достигнуть никогда (даже если в Америке к власти вернется Трамп — тут имеет смысл вспомнить первое трамповское президентство, и просто покажите пальцем, где и как он шел навстречу Путину — может быть, под Дейр-эз-Зором?). От того, что ему могло нравиться, от того, ради чего он удерживал власть все эти годы, не осталось вообще ничего — и что впереди, вот хотя бы эти намеченные шесть лет? Кто сказал, что сам он видит, что там? Отказ от прежних привычек и суеверий — Навального назвал по имени, не пришел перед выборами на КВН, — тоже ведь можно интерпретировать так, что человек махнул на себя рукой, раньше цеплялся за то, что называл фартовостью, теперь стало все равно — понял.

На Поклонной горе выставили огромные светящиеся буквы — «Россия, Путин, Победа», — когда еще такое было? Хотят сделать ему приятное, но он поедет мимо, увидит и отвернется. Настоящих побед у него не будет уже никогда, и нет на свете большего неудачника, чем он, Владимир Путин.