«Жизнь, конечно, важная вещь, но для Украины она сегодня не является абсолютной ценностью», — случайная фраза Дмитрия Быкова в случайном интервью, но так всегда и бывает, и слово, имеющее значение для биографии, как ветер, веет где хочет. Писатель не обязан быть гуманистом, и нет счета таким фразам, которые для произнесшего их будут выстраданными, а для окружающих — провокационными, и может быть, биографы (когда-нибудь напишет же кто-нибудь ЖЗЛ и про Быкова) так и оценят, что вот, высказался смело и отчаянно, чуть при этом эпатируя, потому что мы-то знаем, и остальное его творчество тому доказательством, что сам классик жизнь любил и ценил, а что до этой формулы, так надо учитывать обстановку под Угледаром и Покровском, и остроту общественной дискуссии, и может быть, в примечаниях даже укажут, что примерно в те же дни общественное мнение в антивоенной части спектра будоражили высказывания политика Шлосберга, обозвавшего сторонников победы Украины сукиными детьми, и уж в такой остроты споре, чтобы быть услышанным, по всем законам требовалось заострять — ну вот, например, про относительность ценности жизни, почему нет. Но это если мы будем писать биографию Быкова. А если главным героем повествования будет Шлосберг, то порядок здесь обратный, вот так — он обозвал их «партией чужой крови», и один из них, популярный писатель, немедленно это подтвердил, заявив, что жизнь не бесценна — чужая, разумеется, это важно.

Не думайте, что это литературная игра. У нас все всерьез и ничего еще не предрешено, и именно в такие моменты и решается, кто в будущем описании нашего времени будет главным героем, а кто фоновым примечанием. У Шлосберга за спиной нет ни томов прозы, ни блистательного курса лекций, ни стихотворения «На самом деле мне нравилась только ты», а политическая карьера до постыдного скромна — прошлое депутатство в провинциальном заксобрании и обременительное членство в давно скукожившейся ни на что не претендующей леволиберальной партии. Но, значит, в этом зачете и не меряются ни томами, ни послужными списками, и по обязательным даже не для художника, для человека критериям, даже если считать, что среди них и нет гуманизма, проигрывает именно Быков, которого вот это «жизнь важная вещь, но» делает и конформистом, и трусом, и кем угодно, обесценивая его до каких-то совсем критически низких значений. Выйти из войны в компании тех, кто с безопасного расстояния подначивал биться, говоря зет-языком, до талого — ну, так себе судьба, и тут уже можно, чтобы обиднее, и профессию уточнить — так себе судьба для художника.

Слишком пафосно, да? И если пафос коробит, должна быть разгадка — видимо, та точка зрения, с которой мы бросаемся на Быкова, не настолько бесспорна, и излишняя страсть эту небесспорность и маскирует, потому что если без страсти, то — ну черт его знает, в самом деле, речь даже не о том, чтобы воевать, пока все не погибнут, а просто хорошего выхода из этого тупика нет, и даже если отбросить любимый аргумент проукраинских ястребов, что сейчас замиримся, а Путин подкопит сил и нападет опять, — мир, которым в любом случае все закончится, будет так же (ладно, не так же, по-другому) омерзителен, как война, в том числе, наверное, и по количеству и качеству насилия в политической, полицейской, да даже и литературной повседневности, и если так — то нет и повода обличать Быкова, он тут действительно только фоновая фигура в общем пространстве безысходности.

Но когда Лев Шлосберг кричит на них — не только на Быкова, много на кого, вплоть до даже Шендеровича, — перебивать его при этом, конечно, не хочется, хочется радостно и согласно кивать, просто дело не в войне. Подводится итог нескольких десятилетий существования либерально-интеллигентского мейнстрима в его устоявшемся виде, и провоенная позиция лидеров этой среды принадлежит на самом деле не к военному контексту (даже в самом прямом смысле — украинец, к которому пришли или вот-вот придут из ТЦК, вряд ли будет соотносить свои действия и планы с точкой зрения какого-то русского писателя из США), а к нашему бесконечному спору неважно о чем, но важно с кем. Причудливо извивающаяся нить этого спора, петляющая от победительного самодовольства к диссидентскому отрицанию через эховско-вышкинский коллаборационизм и эмигрантские синекуры, сочетая по пути все эти несочетаемые вещи в самых разных пропорциях — теперь эта нить зацепилась за войну, и значит, будем говорить о войне. Но чтобы понять, чего стоит этот разговор — небольшое упражнение: если бы те же люди сегодня начали вдруг требовать немедленного прекращения огня, многие ли из тех, кто их теперь ругает, сказали бы, что они молодцы, и что так и надо?

Наш общественный раскол сложился безо всякой Украины и без войны, и внутри его — еще несколько давних тусовочных расколов, и когда закончится война, и когда уйдет Путин, те же люди, которые ненавидят друг друга сейчас, будут ненавидеть друг друга по-прежнему, а какой будет повод — сейчас мы не знаем, но ведь и разницы нет. Нет и повода всерьез хотеть мириться, нет повода прощать, взаимная нелюбовь и озлобленность давно включились в обмен веществ, и может быть, только они и позволяют выживать и сносно себя чувствовать — странно опускать руки и тем более ложиться помирать, пока моральные банкроты окончательно не обанкротились.

А война — ну что война. По войнам обычно ведь и скучают даже, как Шарапов в кино говорил, что хорошо было, понятно, где враг, а где свои, а теперь не разберешь. Пройдет время, и в мирном, но отвратительном две тысячи тридцать каком-нибудь году найдется и тот, кто скажет, как здорово было в две тысячи двадцать четвертом или двадцать втором. Может быть даже, это будет воевавший. Невоевавшие, конечно, тоже будут ностальгировать по войне, но мы лицемеры, мы не признаемся.