Весь казавшийся бесспорным опыт прежних войн — чеченской, афганской, и даже финской или испанской, — удалось обессмыслить и купировать самым, как теперь кажется, простым ходом — денежными выплатами. Поначалу антивоенная публика нехорошо посмеивалась над телевизионными сюжетами о «белой ладе», которую телевизионные циники показывали чуть ли не как равноценную замену погибшему сыну, но по мере рутинизации стало ясно, что смеяться, в общем, и не над чем — да, сделка жестокая, но ведь и жизнь сама по себе жестока, а любую сделку правильнее оценивать прежде всего с той точки зрения, насколько справедливы ее условия и как тщательно они соблюдаются; понятно, что и здесь есть к чему придраться, и многие жалобы становились публичными, но каждый раз либо эксцесс конкретной невыплаты преодолевался вручную, либо (как с нерасписанными женами, которых не признавали вдовами) обнаруживалась системная проблема и готовность государства ее решать. В любом случае главное открытие этой войны — если само пребывание на фронте и тем более гибель солдата государство готово оплачивать адекватными суммами, то значительная часть привычного антивоенного пафоса — цинковые гробы, безымянные могилы, плачущие матери и вдовы, да даже и «за что воюем», — обессмысливается и перестает быть определяющей чертой общественного настроения. Вместо второй волны мобилизации обошлись контрактной кампанией — оказалось, что если война предлагает заработок, которого с огромной вероятностью никогда не найдешь в мирной жизни, то желающих воевать найдется достаточно, и силой никого хватать не потребуется.

Путинские довоенные (иногда имеют в виду докрымские) годы имеют репутацию наивысшей точки обывательского благополучия в России, и давно стало штампом вот это «никогда в истории русские не жили так хорошо». Прошедшее время, наверное, здесь действительно уместно, но все-таки с оговорками — уровень жизни за последние десять лет, очевидно, снизился, но все же не до такой степени, чтобы тучным нулевым можно было бы всерьез противопоставлять тощие двадцатые — нет, двадцатые в целом такие же тучные, вся разница укладывается в погрешность, ну и на самом деле даже монетизация войны потому так и сыграла, что у нуждающихся в хорошо оплачиваемой работе людей отношения с деньгами и представление о том, как их тратить, сложились задолго до всякой войны — не было бы потребительского рая нулевых, не было бы и той легкости, с которой сегодня сами участники СВО и их родственники готовы обменивать жизни на деньги. Когда сейчас говорят, что если бы в СССР отправляемым в Афганистан военным платили так же, как теперь за Украину (по советским меркам — какие-нибудь тысячи, чтобы два месяца повоевал — и «волга»), то война не стала бы такой болезненной для общества, это звучит довольно сомнительно именно потому, что значение денег для человека в восьмидесятые было совсем другим, и абсолютной ценностью они не были хотя бы с той точки зрения, что внушительные сбережения были у очень многих, а что-нибудь купить на них — это совсем другая история, умение доставать (а обеспечить всех «афганцев» спецпропусками в какие-нибудь распределители — это все-таки по тем временам утопия). Если бы советская власть вела себя с солдатами, как путинская, это так же злило бы людей, как и «я вас туда не посылала» — ругались бы, подкупают, мол, ничего святого.

Собственно, это самое слабое место всех сравнений путинской России с СССР — деньги. Речь не о том, что общество было идеалистическим и бессребреническим — нет, позднесоветская жизнь при всей своей ущербности строилась на тех же потребительских, во многом буржуазных привычках, что и теперь, ролевая модель сорок лет назад — человек с машиной, дачей, дубленкой и хрусталем в серванте. В знаменитом раннеперестроечном очерке о Викторе Некрасове Виктор Конецкий, благополучный советский писатель, рассказывая о встрече с Некрасовым в Париже, начал с того, что встречаться тот решил в какой-то брассери — домой не позвал, вероятно, потому что постеснялся показывать, в каких условиях живет, вот и думайте. Нет, материальное очень много значило и для советских. Но между человеком и материальным благополучием тогда существовало несколько утраченных ныне промежуточных звеньев — грубо говоря, путь к дубленке был настолько тернист и у теневого дельца, и у, по крайней мере, мелкого номенклатурщика, что в большинстве случаев корректнее было говорить о достижении материальных благ вопреки советской власти, не благодаря. Благодаря — это уже чистый путинизм, прямые товарно-денежные отношения между властью и человеком.

Сейчас, когда государство ведет войну с нелояльной интеллигенцией именно на денежном фронте (запрет рекламы у иноагентов, системный срыв концертов нелояльных артистов в тех странах, докуда получается дотянуться, и т.п.), лейтмотивом в государственной риторике на этот счет проходит неосоветское «родина их кормила» — отменены рыночные законы в медиа и масскульте, возможность зарабатывать приравнена к выдаваемой государством привилегии, если не милости. Здесь — да, сравнение с советскими временами уместнее, тогдашняя интеллигенция тоже существовала в поле монополизма, и самые свободные голоса эпохи в диапазоне от Любимова и Тарковского до Трифонова и Окуджавы жили и работали в далеко не рыночной системе кормлений, и выход из нее был такой же, как теперь — внутренняя (как Цой в кочегарку или, если говорить о более ранних временах, как Бахтин в мордовский пединститут) или настоящая эмиграция (как Лимонов в отель «Уинслоу», но с перспективой печататься в «Ардисе» или работать на радио «Свобода»), а разница между эпохами — уже на нашем, человеческом конце провода; нынешним диссидентам ведь никто не мешает осесть в нью-йоркской ночлежке или уйти в кочегары, но, видимо, срабатывает тот же механизм, что и у воюющего пролетариата — потребительские привычки, сложившиеся в нулевые, заставляют бояться маргинализации, и экзистенциальный выбор совершается не между партсобранием и кочегаркой, а между «институтом развития интернета» и какими-нибудь грантовыми учреждениями за границей. В отеле «Уинслоу» живет одна только основательница «Астры» Анастасия Чумакова, но ее судьба (ночует в палатке где-то в Нью-Йорке) выглядит эксцентричным исключением, а не одним из признанных всеми сценариев возможной судьбы для диссидента. Палатка Чумаковой — это крайность, которая, в общем, и не нужна, если мы хотим проиллюстрировать тот разрыв между уехавшими и оставшимися, о котором многие говорили едва ли не с начала войны, но почему-то искали его признаки в сознании, а не в бытии.

То есть это важно, конечно — когда уехавший, наблюдая за плохими новостями, обобщает их, доказывая себе, что уехал правильно, а оставшийся старается воспринимать их как разрозненные неприятные эпизоды на общем приемлемом фоне. Этот спор будет долгим, наверное, неразрешимым, и он тоже имеет значение. Но бытие разделяет людей более четко, и здесь нет необходимости отделять иноагентскую интеллигенцию от «обычных людей» — нет никого, кто, уехав, сохранил бы свой прежний российский уровень жизни.

Какими бы успешными ни были попытки совместить нонконформизм или просто неприятие диктатуры с нормальной человеческой жизнью, нонконформистская нормальность всегда будет проигрывать конформистской. Даже самый успешный сотрудник иноагентского медиа будет беднее среднего государственного телевизионщика в Москве, и его съемная квартира никогда не сравняется с той собственной, которую он бросил, уезжая, и у детей будет затрапезная европейская школа «с мигрантами», в подметки не годящаяся той, которую недавно построили в рамках очередных «майских указов». В своем последнем послании Путин много чего наобещал подданным, понятно, что всего не выполнит — но что-то ведь будет, и даже это немногое будет восприниматься извне как недостижимое в твоем Берлине, Вильнюсе или Астане. И в такой ситуации какой аргумент будет убедительнее — что оставшийся в Москве твой знакомый ради своего уровня жизни (ради того, чтобы его «кормила родина») будет вынужден врать, лицемерить и соучаствовать, или же — что ему, оставшемуся, теперь достается не только заработанное им, но и незаработанное тобой? Когда благополучная жизнь проносится мимо тебя, стоящего на обочине — нет, видимо, более серьезного испытания для ценностей и взглядов, и тот, кто сейчас небрежно скажет, что для него-то сомнений нет — уверен ли он в себе через год, два, десять, или в какой-то момент окажется, что не так все страшно, и можно какими-то вещами пренебречь и пойти на компромисс? Абсолютной уверенности здесь быть не может, и испытывая нелояльных на прочность деньгами, государство выбрало лучшую тактику из возможных — кого-то уже затащило на выставку «Россия», кого-то еще затащит. В нынешнем иноагентском сообществе не может не быть тех, кто не пойдет сдаваться. Жестокая игра только начинается, и кто дойдет до финала, тот станет святым, но на каждого святого придется непредставимое пока множество тех, кто на самом деле слабее, чем сам о себе сейчас думает.