Может ли русский желать поражения России в этой войне — на третий год боевых действий эта дискуссия выглядит максимально нелепо; с вопроса о допустимости поражения разговор нужно было начинать в феврале 2022 года, но тогда все как будто на автопилоте разбрелись по давно подготовленным позициям, и делать вид, что только теперь кто-то обнажил свою антирусскую сущность, а кто-то — расчехлился как кремлевская консерва, странно.

В том, наверное, и дело, что никакой интриги на этот счет не существовало два года назад и не существует теперь. У кого в политике, в медиа, в общественной мысли остались какие-то амбиции и жизненные планы, связанные с Россией и российским обществом, тот будет держать себя в руках, а кто соотносит себя с чем-то и кем-то, помимо России, тот вправе смотреть на ее будущее с точки зрения чужих интересов — украинских, западных, каких угодно. Разница между одними и другими понятна, и можно даже предположить, что, говоря о победе или поражении, они имеют в виду не столько саму Россию, сколько друг друга — условно говоря, Лев Шлосберг хочет, чтобы поражение настигло Гарри Каспарова, а Кате Марголис было бы приятно, если бы проиграла Ксения Собчак. Государства и армии здесь не выходят за пределы фона. Понятно, что если бы на кону были не жизни и территории, а что угодно еще, разделение осталось бы тем же — первична именно несовместимость Каспарова и Шлосберга, а не ее формальный предмет. И с точки зрения типичных аудиторий тоже ведь все довольно ясно — странно представить себе тбилисского или вильнюсского релоканта, мечтающего о торжестве умеренного яблочничества в метрополии (условно, чтобы режим сохранился, но отказался от репрессивных законов и ослабил какие-нибудь политические гайки хотя бы до довоенного состояния и не более того), и так же странен будет тихий недовольный москвич из бывших слушателей «Эха Москвы», который бы надеялся на свободу, которая придет вместе с бомбами, падающими на его голову. Два с половиной года — достаточный срок, всем давно ясно, чего они хотят и чего не хотят.

Война — далеко не для всех это фронт. Для далекого от окопов человека война — это слово, это лозунг, это политическая программа. Внучка Чкалова желает зла тихому москвичу, и тихий москвич желает зла внучке Чкалова в ответ — вот их война. В окопах гибнут люди, не имеющие, как правило, знакомых или родственников в тех кругах, которые спорят о допустимости поражения, и расстояние от окопа до дивана война преодолевает, меняя лица — и вот уже противостояние двух народов и двух государств оборачивается противостоянием Шлосберга и Каспарова. Загляните в будущее, угадайте, кто там празднует триумф?

А в будущем — незнакомые и, скорее всего, неприятные лица. Сбылось все по Шлосбергу — прекратили огонь, худо-бедно договорились, дело идет к отмене санкций, — но даже в том псковском заксобрании, где конкретный Лев Шлосберг заседал до войны, места для него не найдется. А если Россию каким-то образом додавят так, что и путинизм падет — да дело даже не в том, что новая власть не приедет на чужом танке, скорее сам Каспаров там у себя на Манхэттене вздохнет — да куда я поеду, зачем оно мне, — и засядет за очередной «Ход королевы».

Желать ли поражения Владимиру Путину, желать ли поражения Апти Алаудинову, желать ли поражения Владимиру Соловьеву — здесь нет предмета для спора, другое дело, что едва ли их судьба как-то зависит от наших пожеланий, и даже «донаты ВСУ» в том виде, в каком они существуют в нашей реальности (некий релокант перевел денег и написал свое имя на украинской ракете), погоды не сделают. Судьба Путина и его режима зависит от успехов Набиуллиной, от компромиссности Запада и от лояльности бюрократической и силовой вертикали; бои в Курской области показали, что даже ситуация на фронте не оказывает прямого воздействия на политическую обстановку в стране. И с такими вводными данными — как говорится, да хоть обжелайся.

Потому и остается спорить, кому желать победы, а кому поражения из антипутинских игроков — умеренным яблочникам или радикальным проукраинцам, но и тут много ли простора для живых эмоций — в каждом случае речь идет о людях, уже потерпевших самое убедительное поражение во внутрироссийской политике, и сам разговор о том, что у кого-то конкретного нет будущего, лишен смысла, когда будущего нет вообще ни у кого. 24 февраля 2022 года сломало судьбу всей постсоветской России, тридцать постсоветских лет оборвались на полуслове. Антипутинская среда разнообразна и неоднородна, но что роднит и Каспарова, и Шлосберга, и медийщиков, и активистов, и воротил — в их распоряжении до сих пор оставшиеся от довоенных времен репутации, капиталы, имена, и все эти ресурсы — невосполнимые, среда лишена возможности к самовоспроизводству, к приумножению того, что у нее есть. Потрясение первых военных месяцев, как будто оживившее политэмиграцию, вернувшее к жизни многих совсем полузабытых и полуживых (кто до войны вспоминал Марка Фейгина или Евгению Чирикову?), быстро закончилось, и сейчас, на третьем году войны, ни новых лиц, ни новых идей ждать неоткуда. Время от времени всплывающая идея координационного совета или даже эмигрантского парламента — жаль, что она не будет реализована, это было бы очень наглядно — сформировать руководящий орган оппозиции и увидеть в нем ровно те же лица, что и в том давнем координационном совете 2012 года (за вычетом тех, кого за это время убили, конечно). Может быть, так станет понятнее, что с этой стороны ни ждать чего-то, ни надеяться на что-то вообще нет повода?