Вадим Красиков — человек, конечно, неприятный, но, противопоставляя его и других вернувшихся в Россию путинских героев тем, которые цитировали Буковского на пресс-конференции в Бонне, замечали ли вы, что черно-белое противопоставление дает сбой именно на Красикове и на том, что он киллер, и чтобы разговор не зашел в тупик, нужно как можно скорее вспомнить убитого (очевидно, тем же самым Красиковым) в Костомукше в 2007 году бизнесмена Юрия Козлова, потому что киллер, убивающий бизнесмена где-то в провинции — история понятная и однозначная, а когда в Берлине чеченского полевого командира — ну слушайте; нужно быть очень последовательным носителем классических, не слабее Новодворской, демшизовых взглядов, чтобы спокойно и не задумываясь ответить, что между чеченским полевым командиром и киллером из ФСБ вы выберете командира. А если вы не Новодворская — дальше перед глазами Буденновск, Беслан, перерезанные глотки российских пленных в известных видеозаписях, даже взорванные дома, ну то есть нет, я, конечно, против Путина, и разницу между Красиковым и Яшиным понимаю, но когда Красиков убивает Хангошвили — что-то ломается. Настаивать, конечно, не буду (да и где — в треде твиттера?), но преследовать и уничтожать террористов — разве не так делает Израиль*, да и американцы, ну и вообще агент спецслужб с правом убийства — мы же все смотрели про него кино, и сопереживали совсем не жертвам (*выстраивая антитеррористическую мифологию, у нас все, начиная чуть ли не с Андропова, ссылались на Израиль, который беспощаден и непримирим к террористам, и ирония судьбы — вот уже и Израиль балансирует на грани изгойского статуса, нет уже общемирового согласия с тем, что терроризм надо подавлять любой ценой, и Россия критикует Израиль за антитеррористическую жестокость громче многих, не видя многолетнего бревна в собственном глазу).

О Зелимхане Хангошвили известно мало, и споры о нем касаются прежде всего сопутствующих обстоятельств. Россия не делала официального запроса в Германию по поводу его выдачи — а если бы делала, и если бы Германия отказала, тогда бы убийство было заслуженным? Путин несколько раз, неизвестно на какие сведения опираясь, обвинял Хангошвили то во вторжении басаевского отряда в Назрань, то во взрывах метро в Москве, то вообще в каком-то жутчайшем садистском преступлении — укладывал на дорогу российских пленных, а сам садился за руль и ехал на машине по их головам. Доказательств ни в одном случае Путин не предъявлял, и снова вопрос — если бы они были, можно было бы убивать? Как будто да. Выражая недовольство по поводу выдачи Красикова на родину, вдова Хангошвили заявила, что ее никто не предупреждал и мнения ее не спрашивал — новость интересная, но не завирусилась, всем как будто неловко, сочувствовать жене чеченского командира — ну, такое.

И как будто уже можно вывести из всех этих неловкостей, недомолвок, умолчаний такую, в общем, простую закономерность. Наша постсоветская история — всего тридцать с лишним лет, но сколько всего драматичного, даже страшного, и ключевые сюжеты этих тридцати лет по многу раз уже отрефлексированы и переосмыслены, не осталось ничего, что было бы таким же бесспорным, как для современников (или как правильно — понятно, что, скажем, гайдаровские реформы и для современников тоже были, гм, спорными, но понятно также, о какой их бесспорности идет речь — может быть, даже не для большинства, но как минимум для мейнстрима, следуя за которым, и многие пострадавшие вздыхали, что плохо, конечно, но так надо). Недавняя дискуссия о «Предателях» зафиксировала слом прежнего (мейнстримного) консенсуса о выборах 1996 года, чуть ранее так же заново спорили о 1993 годе, переосмысливая и его. О путинских временах и говорить нечего — человек у власти двадцать пять лет, так или иначе в нем хоть раз разочаровывались все — и восторженные поначалу либералы-рыночники чубайсовского типа, и ультрапатриоты типа Стрелкова, и выросшая при Путине, но мечтающая о какой-то другой жизни молодежь — эти разочарования во многом до сих пор актуальный политический фактор, но с точки зрения истории и ретроспективного взгляда на нее нынешняя спорность (мягко говоря) Путина соединяется с вновь обретенной спорностью Ельцина и превращает наше постсоветское тридцатилетие в эпоху сплошной неоднозначности с уклоном в разочарование — все делалось не так и привело не к тому.

И тем удивительнее, как в этом бушующем океане неоднозначности и разочарований устоял единственный островок — тот, которому не страшны никакие споры и ревизии. Остров называется Чечня. Ты можешь как угодно относиться и к Ельцину, и к Путину, более того — и к конкретной их политике на чеченском направлении можешь относиться как угодно плохо (Ельцин губил срочников, потом подписал Хасавюрт, Путин тоже кучу народа положил, а в конце концов откупился от Кадырова и делает вид, что это победа — ну, понятно), но это вообще никак не влияет на восприятие ситуации в целом. То есть да, российское государство, по поводу которого ни у кого нет никаких особенных иллюзий, с переменным и, как правило, невеликим успехом на протяжении многих лет противостояло чему-то несравнимо худшему, инфернальному злу, чудовищность которого такова, что в сравнении с нею любыми недостатками, ошибками и преступлениями государства можно пренебречь.

Ни смена эпох между девяностыми и нулевыми, ни дальнейшее обрастание отношений между государством и обществом всевозможными гадостями вплоть до нынешней войны — вообще ничто не смогло повлиять на тот, восходящий к середине девяностых, общероссийский консенсус по чеченскому поводу. Единственное, что выдержало испытание временем. Единственное, что и человека антиельцинских взглядов примирит с Ельциным, а антипутинца — с Путиным, ну и в самом деле, а как иначе — какой бы ни была политическая антипатия, все равно есть предел, и нелояльность режиму не должна уводить разумного человека в объятия Шамиля Басаева. Между Шамилем Басаевым и Путиным все выбирают Путина, и это работает до сих пор.

Сейчас, когда уже все понятно и про девяностые, и про нулевые, этот чеченский консенсус играет в устройстве отечественного общества ту же двусмысленную роль, которая в позднем СССР была у Великой отечественной войны, когда уже и про Ленина все понятно, и про Сталина, и про Брежнева, и про все системные дефекты советского строя — но праздник со слезами на глазах остается на месте, потому что ну в самом деле, Гитлер все равно хуже всех — хуже даже Берии и Ежова. Все советское сгнило, рухнуло, сгинуло, осталась только единственная, последняя святыня — ну и все в курсе, что с ней стало при Путине. Наверное, в прекрасной России будущего тоже будет так — со всем разобрались, но Чечня — какая там может быть ревизия, реабилитация Басаева? (И новые поколения призывников или контрактников через 20-30-50 лет уныло побредут на Кавказ по какому-нибудь очередному, безусловно жизненно важному для России поводу).

Конкретный Басаев, положим, реабилитации действительно не подлежит. Но, наверное, стоит помнить, что вводя в декабре 1994 года в сепаратистскую республику войска, никто об этом Басаеве и не думал, он — как медийная фигура, как военно-политический фактор, как действительный сверхзлодей, — появится только спустя полгода, и как минимум все, что было до Буденновска (и сам старт войны, и штурмы Грозного, и гибель Майкопской бригады, и зачистки чеченских сел) к финальному, уже каноническому мифу о противостоянии с терроризмом отношения не имеют. Первые полгода — это жестокая карательная операция, и в ней-то, как бы неприятно об этом ни было даже думать, не то что говорить, — про добро и зло все, в общем, понятно. Как и с украинской войной, лирических (то есть недоказуемых) соображений привести можно много, но весомее любой лирики — доказуемый факт первого выстрела, первый танк, с которого и началась война. Жертва может быть как угодно отвратительна, но она не отвратительнее танка. Ровно поэтому и годы спустя в разговорах о первой войне всплывают все новые и новые ее «реальные причины» — будь то притеснения русских в республике, общероссийская беда с чеченским криминалом, или угроза постепенного распада России, остановить который только так и было можно. Вполне может быть, что реальной причины той войны не существует в принципе — стечение обстоятельств, общая тогдашняя (всего три года после СССР!) политическая наивность на всех этажах и эйфория ястребов, не только военных, после 1993 года — увидели, что танк может горы своротить, победили Хасбулатова, победим и Дудаева. Но именно Дудаева, Басаев не мог быть причиной войны, еще раз — его не было тогда в принципе.

О Басаеве есть известная (и любимая нашими либералофобами, благодаря прежде всего им и не забытая именно как образец имманентной русофобии нашей либеральной интеллигенции) цитата Булата Окуджавы — глупая, конечно, но совершенно случайно, вопреки воле автора, вполне точная. Окуджава говорил, что Басаеву поставят памятник как человеку, остановившему войну захватом больницы в Буденновске. Окуджава имел в виду буквальное — Басаев поставил условием освобождения заложников прекращение боевых действий, и федеральный центр уступил, боевые действия прекратил. Это, как мы понимаем, ерунда — боевики ушли в Чечню, бои возобновились и длились еще год. Но на самом деле война да, закончилась именно в момент захвата больницы — война в том виде, в котором ее вели Ельцин с Грачевым, и против чего протестовали московские интеллигенты типа Окуджавы. Дальше — уже несравнимо более морально выигрышная для центра история про терроризм. Танки те же, зачистки те же, погибшие такие же, разрушенные дома — но на той стороне уже терроризм, абсолютное зло. Возобновляя войну в 1999 году, Москва продемонстрировала, что она усвоила урок, навязчиво повторяя, что воюет именно с терроризмом, ну и та сторона как будто подыгрывала этому нарративу — «Норд-ост», постоянные взрывы в Москве в начале нулевых, Беслан (взрывы домов 1999 года оставим в скобках именно как тему, ставшую в наше время спорной, но именно в наше — хоть о версии причастности ФСБ газеты писали с самого начала, она так и оставалась маргинальной, и москвичи 1999 года, особенно самая впечатлительная молодежь и дети, на годы вперед именно той осенью сформировали свое, неизменное, как правило, до сих пор, отношение к чеченской войне как к делу, в общем, правому) — в порядке дежурной конспирологии напомним о слухах о работе Басаева на ГРУ, но принципиального значения они не имеют, а что имеет — что вольно или невольно Шамиль Басаев и его акты терроризма сыграли решающую роль в формировании консенсуса, оправдывающего всю политику Кремля на Кавказе с декабря 1994 года до наших дней.

В какой-то мере этот консенсус эксплуатируется российской властью даже в украинской войне — натужно и, как правило, неубедительно, но тему терроризма они тащат третий год подряд максимально последовательно, и для многих даже антивоенно настроенных граждан удары по Белгороду и другим российским городам или убийства Татарского и Дугиной — именно теракты (а не эпизоды военных действий или диверсии) со всеми полагающимися этому понятию ассоциациями и выводами. Но Украина, видимо, слишком государство, чтобы всерьез уложить всю войну с ней в антитеррористический нарратив — это не получится, конечно. А с Чечней получилось, и как будто навсегда.

Нуждается ли этот нарратив в переосмыслении, ревизии, отмене — отвечая на такой вопрос, не спешите к Википедии за неопровержимыми фактами об ужасности Ичкерии девяностых. Посчитайте лучше, сколько всего в нынешнем российском государстве держится на сложившемся почти тридцать лет назад антитеррористическом консенсусе. Нынешняя война (отчасти), репрессивные практики вплоть до пыток, всевластие ФСБ, да даже и выборы в свое время в России отменяли, оправдывая это необходимостью противостоять терроризму (а то Басаев возьмет и изберется губернатором в Костроме, ага). Путин лучше Басаева, Кадыров лучше Басаева, пригожинец с кувалдой лучше Басаева, мент с бутылкой лучше Басаева, фсиновец со шваброй лучше Басаева, палач в Буче лучше Басаева. О, у нас, если разобраться, все лучше Басаева. На этом все государство стоит и стоять будет — буквально на том, что оно лучше Басаева.

Выступая по телевизору после «Норд-оста», Путин сказал — «У них нет будущего, а у нас есть», — все смотрели, и Немцов смотрел, и Навальный, и многие другие убитые потом на войне и в тылу, и сидящие, и уехавшие, и теперь кажется странным, что никто из сидевших тогда у экранов не принял это на свой счет, все почему-то подумали, что Путин только о террористах, а в итоге вон как вышло.