Как будто даже доказали, что родина своих не бросает, и что еще надо — оркестр в аэропорту, красная ковровая дорожка, Путин, взволнованно поглядывающий на часы и обещающий каждому высокую награду, — но чем торжественнее церемония, тем четче послание, что да, своих-то родина не бросает, только своих у нее немного, и у каждого из этих немногих — особенные заслуги такого рода, которые человеческая традиция подразумевает отмаливать до конца жизни, а не гордиться ими. Родина тебя не бросит, признает в тебе своего, но только при том условии, что ты — да буквально душу ей отдашь, бросишь в грязь, надо будет — убьешь, надо — украдешь, и чем чернее твоя душа, тем роднее ты родине, тем шире ее улыбка, тем громче встречный марш. Она не бросает своих, но доказывать ей, что ты свой — занятие сложное, страшное, и никто ведь не скажет, что хорошо быть Вадимом Красиковым — человек, от которого буквально веет могилой, наверное, и сам не назовет миг своего возвращения счастливым, потому что где он, и где счастье — он давно вне этих категорий, давно за гранью.

Человеческое счастье — нет его там, где играет путинский оркестр и расстелена дорожка, и первое его условие — самое очевидное, простое, чтобы как можно дальше от Путина, от российского государства, от его тюрем и спецслужбистов с замотанными лицами. Все как будто бы ясно, но ясность эта — разве она может быть счастливой? Свобода, намертво привязанная к изгнанию, и государство, сообщающее человеку, что если он не разделяет (непонятно откуда взявшиеся и ни на чем, в общем, не основанные) ситуативные политические установки, то и родины у него быть не может. Здесь нет преувеличения. У конкретного Ильи Яшина состав преступления, определенный ему российским судом, заключался именно в том, что он сказал об убийствах в Буче что-то такое, что не совпадало с официальным российским нарративом, и все, что было с ним в этот год — тюрьма, теперь изгнание, — обусловлено исключительно его позицией по одному конкретному вопросу. Но есть ли родина у тех российских граждан, которые относятся к Буче не как Яшин, которые или согласны с программой «Время» или просто ничего на этот счет не думают — нет же на самом деле. Родина есть только у Вадима Красикова и таких, как он, и даже лояльный и со всем согласный «простой человек» — на кого он больше похож, на Яшина или на Красикова, с кем больше общего в биографии, в судьбе, в устройстве жизни? Кто понятнее, кто знакомее — Красиков или Яшин, хакер-кардер Селезнев или художница Скочиленко, сибирская активистка Фадеева или словенские нелегалы с испаноязычными детьми? В самом общем виде — Российская Федерация готова быть Отечеством только для очень странных людей, максимально непохожих на тех, из которых преимущественно состоит народ. Экзотический цирк Владимира Путина, необычные люди, странные судьбы, совсем другие ценности. Путинские возвращенцы естественно смотрятся среди прочих российских героев нового времени, они друг другу подходят — и это самая жуткая характеристика и времени, и людей.

Те российские граждане, которым Российская Федерация с присущим ей хамством и подлостью отказала в их природном праве свободно жить в своем Отечестве — они, конечно, в той же мере, что и те бандиты на красной дорожке, символизируют ненормальность и нездоровье российской реальности, и то, что нынешняя Россия устроена так, что этим людям в ней нет места — еще более понятная жуткая характеристика нынешнего ее состояния. Здесь за счастливым, по-настоящему счастливым мигом освобождения начинается хорошо всем знакомая и тоже, в общем, далекая от любого представления о счастье судьба антипутинской эмиграции, давшая за два военных года немало поводов для самого горького разочарования.

Как у любой победы, у освобождения этих узников — множество конкурирующих отцов, но стоит ли претендовать на авторство и самого обмена, и списка обмениваемых, стоит ли гордиться этим авторством, если там такая дилемма вагонетки, что и ее в идеале — замаливать до конца жизни? На каждого освобожденного приходится сотня оставшихся за решеткой, и новая, единственная уместная теперь надежда — не на будущее освобождение (нет ведь у Запада второго Красикова на обмен), а на великодушие тех, кто остался в тюрьме и кому теперь — прощать освободившихся. Те имена, которых нет в гремящих в эти дни списках — Горинов, Кагарлицкий, Козырева, Мифтахов, Камардин, Журавель, Малахов, да много кто еще — о них разговор теперь совсем страшный, буквально — вот Горинов тяжело болеет, и если ему все равно умирать, то велика ли разница, в тюрьме или на свободе — и значит, стоит прислушаться к той из освобожденных активисток, которая в суде просила о снисхождении, потому что еще не успела родить ребенка. И это действительно убедительный довод, просто не нужно делать вид, что его в этом разговоре нет.

Одно имя из тех, кто остался в тюрьме, стоит особняком. Сын коммерсантовского репортера, убитого, по всей видимости, путинскими бандитами за то, что докопался до какой-то нехорошей правды, сам репортер, за другую правду переживший сначала запрет на профессию, а потом и посадку по заведомо сфабрикованному шпионскому делу — Иван Сафронов, с рекордной жестокостью наказанный за профессиональную деятельность путинским государством, и абсолютный невидимка для тех «с той стороны», от которых могла бы зависеть его судьба. Формально — на момент ареста даже не журналист, чиновник государственного «Роскосмоса», а в репортерской жизни — человек, не имевший отношения к оппозиционной среде, так и останется сидеть именно потому, что в отличие от многих не помещается в привычную систему координат, неточность которой именно благодаря ему можно считать очевидной — но не для всех, а только для тех, кто в бессильной грусти повторяет сегодня его имя. Или Женя Беркович. Она просила не считать ее политзаключенной — ее поэтому не поменяли, она так и будет сидеть?

Отдельного разговора заслуживает и Илья Яшин — уже не как человек, говоривший про Бучу, а именно как сиделец, единственный из обменянных, кто много раз говорил, что меняться не хочет, хочет остаться в России, пусть даже и в тюрьме. Наше время приучило не воспринимать слова политиков буквально, и может быть, яшинское «не хочу меняться» звучало как «не бросай меня в терновый куст» — вот только кому оно было адресовано, российской государственной системе или тем, кто, составляя списки на обмен, решил за него, что не быть ему нашим Манделой, а быть — именно тем, кем ему быть не хотелось, участником дипломатических встреч с разговорами о санкциях, заседателем в президиумах эмигрантских форумов, ведущим «Популярной политики». Наряду с Владимиром Кара-Мурзой Илья Яшин теперь — эмигрант с самой внушительной политической биографией и опытом, человек, который может существенно изменить расстановку антипутинских сил за границей, и с тем, что он собирается там делать, кого возьмет себе в союзники, да даже в каком городе поселится, связана пусть и не самая захватывающая, но все же непредсказуемая интрига этого сюжета. Яшину вполне по силам преодолеть сложившийся в изгнании кризис лидерства — но позволят ли ему, или окажется, что вакансий в антипутинской вселенной для него нет?

Способность Владимира Путина на самые парадоксальные политические шаги, непредставимые для сторонних наблюдателей именно потому, что для живого человека непредставима та подлость, на которую Владимир Путин может быть способен — эта способность располагает и к самым мрачным подозрениям по поводу возможных дополнительных условий случившейся сделки, уже не привязанных к конкретным человеческим судьбам. Может быть, среди тех, кем менялись в эти дни — не только люди, но и война, и, получив к выборам Гершковича и Уилана, Джо Байден мог дать за это Владимиру Путину какое-то обещание, привязанное к украинской войне, и любой разговор об аморальности такой возможной сделки упирается в конкретные человеческие судьбы, и когда окажется, что Америка больше не готова помогать Украине, найдется и тот, кто скажет, что лучше бы Гершкович продолжал сидеть. Обязательно кто-то скажет — даже если этой секретной сделки на самом деле не было.

Наверное, правильным отношением к случившемуся будет именно такое — контекст, в котором совершалась сделка, заведомо омерзителен, стороны сделки, пусть и каждая по-своему, далеки и от благородства, и от любой морали, но они ведь и без сделки остались бы такими же, и контекст был бы тем же, а так — несколько человек, ни за что посаженных в тюрьму, оказались на свободе, список жертв российского государственного зла стал короче на 15 имен. Остальное детали.