Тракторист, работал в поле. Осколочные ранения грудной клетки, голени и предплечья. Доставлен в больницу на попутной машине, оказана помощь, отправлен долечиваться домой. Вообще ничего заслуживающего внимания, обычный день в поселке Ленинский Шебекинского городского округа.

А накануне в Грайворонском районе — подбит автомобиль в райцентре, в селе Безымено разрушено пять жилых домов, еще один автомобиль сгорел на обстрелянной ферме, в поселке Горьковском дрон выбил окно в жилом доме, в селе Репяховка повреждены четыре автомобиля. В селе Богун-Городок — дома без крыш. На микрорайон Юго-западный в Белгороде упало что-то большое, осталась огромная воронка. В микрорайоне Западном повреждено 39 домов и 19 автомобилей.

Редкий случай, когда официальные цифры не вызывают протеста или недоверия. Учет сожженным автомобилям и разрушенным домам ведет белгородский губернатор Гладков, и даже если он привирает или о чем-то недоговаривает — допустим, не 39 домов повреждено, а 49, — какая разница, и так ведь ясно, что жизни нет ни в микрорайоне Западном, ни в Юго-западном, ни в селе Безымено. Читаешь Гладкова и думаешь о том шебекинском трактористе — выходит на своем тракторе в обстреливаемое поле и не знает, вернется ли вечером домой. Трактор подбили, сам ранен, но жив — значит, все закончилось хорошо? И он вылечит грудную клетку, отремонтирует машину и снова выйдет в поле — наверное, так надо, наверное, какого-то выбора у него нет. Потом Гладков напишет о погибшем трактористе, и можно будет гадать — тот или не тот. Вряд ли там один тракторист.

На Оскольском электрометаллургическом комбинате остановились печи — был удар по подстанции, на полдня без света остались 240 тысяч человек, к концу дня электричество вернули, но у печей непрерывный цикл, очистка и перезапуск займет месяцы. Обычный день в Белгородской области, ничего такого. Гладков уныло что-то бубнит у себя в телеграм-канале. Федеральные медиа равнодушны. Москвичи не видят повода нести цветы и свечи к представительству Белгородской области. Первые удары по Белгороду еще вызывали какую-то казенную скорбь и гнев, но, видимо, все слова звучали слишком двусмысленно, поэтому слов теперь нет — никаких.

Путин требует у Украины Херсонскую и Запорожскую области в их официальных границах, с областными центрами. Украинская сторона до сих пор не отказалась от требования вернуть границы 1991 года. Ни та, ни другая сторона не ставит под вопрос российскую принадлежность Белгородской области, но сам новый формат ее существования — данность, оспаривать которую уже бессмысленно. Белгородская область — прифронтовая, почти зона боевых действий. Владимир Путин спокойно сдал ее войне, и судя по тому незначительному месту, которое она занимает в публичной риторике, в медиа, в общественном мнении, нынешнее положение этой области не относится к числу самых животрепещущих и болезненных проблем России.

С украинской точки зрения вообще это идеальный вариант — та буферная зона, которой когда-то грозил Путин, намекая на Харьков, явочным порядком оформилась по внутреннюю сторону российской границы, и ежедневные сообщения об ударах, повреждениях, ранениях и (иногда) смертях выглядят не очень серьезно в сравнении с двумя с половиной годами трагических новостей из украинских городов. Но тому трактористу — легче ли от того, что ему повезло больше, чем погибшим в разбомбленном подъезде в Днепре? Нет, такая арифметика здесь не работает. Если человек рискует жизнью, то он рискует жизнью, и он не обязан думать о том, где и кому еще страшнее. Быть шебекинским трактористом сегодня — страшно. Жить в селе Безымено или Богун-Городок — страшно. Страшно и в удаленном от границы Старом Осколе, да и даже быть белгородским губернатором сейчас — то еще удовольствие.

И этого фактора нет вообще ни в каких расчетах и анализах военной ситуации. Такой неожиданный консенсус — Белгородской областью можно пренебречь. Жизнь в ней по всем признакам уже гораздо более невыносима, чем в среднем по Российской Федерации, но как будто так и надо, она выведена за скобки. Тракторист не знает, вернется ли он из поля, но в чем можно не сомневаться — если не вернется, никому до него не будет дела.

Сползание не просто мирной, а когда-то процветавшей области в ад — то, что мелкими буквами было написано в договоре, который никто не читал. Наверное, как-то стоит увеличить шрифт, чтобы читалось — безо всякого поражения, без репараций, без деколонизации Россия уже заплатила Белгородской областью за эту войну, уже бросила ее на стол в дьявольском казино, уже проиграла ее. Начиная войну, никто вообще не подумал о том, каким рискам могут быть подвергнуты те регионы, чья география выводит их на линию фронта. Издержки москвоцентризма, помноженные на общее государственное равнодушие к подданным. Интереснее думать и говорить о глобальном противостоянии, а тракторист — ну что тракторист, он незаметен на геополитической карте.

И когда Россия вернется с войны, в 150-миллионной толпе затеряются те, чьи дома горели в Шебекине, кто прятался в убежищах Белгорода, кто отправлял детей в эвакуацию, не понимая, увидит ли их когда-нибудь еще. Незначительные на общем военном фоне, и катастрофические в сравнении с обычной мирной жизнью страдания, будущий региональный ПТСР, который никто не возьмется лечить. Случайная жертва размером с целую область, довоенное благополучие которой кажется теперь никогда не бывшим.