Чем драматичнее и напряженнее западные выборные кампании, тем менее преувеличенной кажется теория о российских выборах 1996 года как об обкатке тех технологий, которые стали теперь общемировым достоянием. «Не дай Бог», «Голосуй или проиграешь», «Купи еды в последний раз», — обязательные ныне свойства политической борьбы в любой стране, и даже если сам Трамп не знает, что он наследует нашему Зюганову — мы-то знаем, и, значит, Россия политически оказалась прогрессивнее любой старой демократии, такая практически родина слонов.

Но можно ведь и по-другому ту же теорию пересказать. Массовый эмоциональный шантаж, манипуляции, перевод обычной политической борьбы в экзистенциальную плоскость — очевидно, это было уместно в той России, какой она была в 1996 году. На словах демократия и прогресс, в действительности — посттоталитарная наивность и инфантилизм, когда характер общества определяют не электоральные процедуры, а сеансы экстрасенсов по телевизору, бум самых сомнительных религиозных сект и проповедников и массовые вложения в финансовые пирамиды. Общество и на старте своей постсоветской истории было довольно диким, а за пять первых рыночных лет одичало и архаизировалось сильнее, ну и как с ним еще разговаривать — дикарский язык самый подходящий, все правильно. В этом пересказе наше опережение общемирового тренда перестает быть поводом для гордости, первыми одичали, и не более.

Значит, чем напряженнее и драматичнее очередные западные выборы, тем ближе человечество к состоянию российского общества тридцатилетней давности. Дальше начнется спирт «Рояль», а на заводах станут выдавать зарплату продукцией, а если и не станут, все равно ничего хорошего не будет. А если ничего хорошего не будет, возникает вопрос, как быть.

Наш постсоветский опыт политических коллизий по мере обрастания ассоциациями и узнаваемыми чертами в современной политике делается более ценным и интересным, и может быть, стоит отойти от привычных и давно сформулированных, добавить нечего, оценок — исторических, моральных, каких угодно. Никто ведь уже не спорит, что в 1996 году в России закончились выборы, или что, защищая демократию от угроз реванша, российское общество логично пришло к путинскому авторитаризму. Но при таком описании за скобками остаются те миллионы, которые сначала поверили, а потом оказались разочарованными — прямые предшественники тех, кто сегодня смотрит на происходящее в Америке, Европе как на драматичный эпизод собственной биографии, и кому разочарование еще только предстоит. Не бывает разочарования без эйфории на старте, и главные пострадавшие в нашем девяносто шестом году — это не те, кто ждал (да и ждал ли кто-нибудь всерьез?) победы Зюганова и последующего возвращения советских времен. Тяжелее пришлось именно тем, кто верил, и только потом, каждый в свое время, то есть, в общем, каждый в одиночестве обнаружил, что верить на самом деле было не во что, и что все было зря. Когда ставка оказывается меньше, чем жизнь, проигравший выдыхает, а победитель расстраивается — он-то думал, что теперь-то заживет, а в руке только лопнувший воздушный шарик.

Что бы ни происходило сегодня в политике — на западных выборах, вокруг войны, в российской политической эмиграции (а кто-то ведь и российскими региональными выборами вновь озабочен), — единственный возможный человеческий интерес будет один и тот же: быть вне всего этого, избавляться от привычной вовлеченности, сохранять приоритет частной жизни, учить санскрит, избегать любых местоимений первого лица в политических разговорах. Ельцин и Зюганов или кто там теперь вместо них всегда будут по одну сторону линии разграничения — а человек остается по другую, и интересы его не совпадут, да и не должны совпадать с их интересами, и вопрос «как быть?» на самом деле имеет вполне очевидный ответ — никак.

Если однозначный политический выбор ведет в тюрьму или на войну, разумнее всего не делать этот выбор вовсе. Ты сам себе партия и сам себе государство, все остальное обман, а что тебе никогда не победить — можно сравнить эту как будто печальную перспективу с судьбами победителей предыдущих поколений, раз за разом погибавших под тяжестью собственных побед. Проигравший проиграл и пошел дальше, а победителю со своей победой мучиться остаток жизни. Эмигрант 1920 года чувствовал себя проигравшим рядом с современником-большевиком — просто оба не знали, что ждет победителя в тридцать седьмом году, и уж в сравнении с такой судьбой любая жизнь окажется более выигрышной.

Если уж дичать, то как можно медленнее, если деградировать — то не в первых рядах. Когда прогресс разрушителен, отставание оказывается самой верной тактикой. Это не отменяет ни солидарности, ни участия, но стоит понимать, что те новости, которые действительно располагают к живым человеческим эмоциям — война, политзаключенные, вообще любое насилие, — проходят по гуманитарной категории, а не по политической. Вот надежда на падение Путина — это гуманитарная надежда, а уход или неуход Байдена — политический вопрос, принимать который близко к сердцу не нужно.