Решение закрыть для публики процесс по делу Жени Беркович и Светланы Петрийчук — логичное с точки зрения системы, но запоздалое. Если уж закрывать, то сразу, а теперь-то чего — записи разговоров в суде, опубликованные телеграм-каналом «Адвокаты PRO людей», на книжной полке истории отечественной культуры уже стоят рядом с записями Фриды Вигдоровой с суда над Иосифом Бродским, и все самые сильные эпизоды нынешнего процесса — показания Вениамина Смехова или секретного «свидетеля Никиты», — уже не загонишь обратно в стены 2-го Западного окружного. То есть процесс они, конечно, закроют, но мы-то уже знаем, что́ они закрыли, и закрытые двери суда только придают этому знанию дополнительную ценность — историческую, политическую, культурную, моральную. Суд — учреждение присутственное, и это слово стоит понимать буквально, все происходит в присутствии общества, на его глазах, и это настолько (более обычного) невыносимо, что даже государство само решило положить этому присутствию конец.

Женя Беркович, которая «при жизни» стояла в театральных московских иерархиях гораздо ниже условного Константина Богомолова, теперь, стараниями российской репрессивной системы, бесспорный режиссер номер один, само, повторим этот слово, присутствие которого в одном городе с тем же Богомоловым (и кто там теперь с ним через запятую — Машков, робот Герасимов) лишает морального и исторического права на существование все разрешенное и тем более поощряемое искусство. Как в анекдоте про Захара Прилепина, сумевшего на последней книжной ярмарке обойти по продажам «Лето в пионерском галстуке» (анекдот в том, что «Лето» запрещено и на ярмарке не продавалось) — любой театр, любое кино, любая литература и любая эстрада в условиях, когда за театральную постановку люди сидят в тюрьме, становятся этически недопустимыми, и если «обычных» политзаключенных и их близких вдруг как-то задевает повышенный в сравнении с ними медийный и общественный интерес к Беркович и Петрийчук, уточним, что они, разумеется, будучи представительницами уничтожаемого государством культурного пространства, одновременно принадлежат и к тому печальному клубу, в который государство записало многих совсем не театральных людей от Ильи Яшина до Никиты Журавеля, и тот недостаток горизонтальных связей, который исторически был довольно большой общероссийской проблемой, помогает преодолеть теперь само государство, убедительно доказывающее, что в своей уязвимости перед ним равны и те, кто раньше мог позволить себе не думать друг о друге. Чем пронзительнее доносящиеся из судебного аквариума слова, тем бесспорнее и безоговорочнее тот, в общем, довольно давний факт, для которого когда-то нетрудно было найти какие-то удобные оговорки, а сейчас их нет, и факт делается абсолютным — это государство приходится человеку врагом, и если кто-то этого не видит, то, значит, с ним самим что-то не так.

Очевидно, в условиях войны любой, в том числе и репрессивный внутрироссийский сюжет будет только фоном для того, что происходит на фронте, и дело «Финиста ясного сокола» при всей его чудовищности — тоже, конечно, фон, тыловая хроника. Наверное, фон не может быть важнее того, что происходит на переднем плане, но он и основательнее, устойчивее, и, именно соотнося происходящее в Москве с войной, понимаешь — война-то, допустим, кончится, а 2-й окружной останется, и ладно бы он один, и даже ладно бы система, в которой этот суд служит даже не ключевым агрегатом, а одним из множества. Если фантазировать о прекрасной России будущего в самом пасторальном ее виде — ну вот, допустим, вы встречаете в ней бывшего прокурора по делу Беркович-Петрийчук, человека уволили из органов, может, даже и осудили, и вот он, таким крепким пенсионером, сидит в баре и пьет пиво. Вы на него смотрите — знакомое лицо, чуть повспоминать — ну да, конечно, он. Вас затрясет, вы полезете в драку или в слезах выскочите из бара? Вообще на самом деле не должно, на проигравшего бросаться незачем, он уже проиграл, и все, что сверх этого — бессмысленно и избыточно. А от кого действительно может (и должно) затрясти — представьте в том же баре режиссера Машкова, к тому времени, вероятно, убеленного сединами и оттого более респектабельного. Может, и опального — в конце концов, заметная фигура в путинизме, и за это его, наверное, лишат обоих театров, но сам-то он не денется никуда, да и не должен, родословная национальной культуры из таких людей и складывается, никому ведь не приходило в голову кенселить Олега Ефремова за Ленинскую премию или Немировича-Данченко за две Сталинские, а на исторической дистанции реальные заслуги всегда перевешивают конформизм. Вот только какой должна быть эта дистанция, чтобы заслуженный и убеленный Машков не вызывал естественной человеческой ненависти? Ответ даст сама Россия будущего, но нетрудно догадаться, каким он может быть, да и аргументов в его пользу хватает — в конце концов, никаких других форм общественного примирения нет, только прощение.

Но что менее очевидно — того, кто сажал, проще простить, чем того, кто молча стоял рядом, и, перечисляя самые зловещие черты путинской России, через запятую с войной и репрессиями стоит назвать и отсутствие солидарности, и конформизм, и цинизм, на которых все держится, и которые никуда не денутся. Здесь нет серьезных поводов для выводов в том духе, что народ не тот — низменные качества есть у всех, а если государство опирается прежде всего на них, то и вопросы прежде всего к государству. Но с точки зрения сопротивления и противостояния — даже не того, которое в наших условиях ведет в тюрьму, а человеческого, внутреннего, того, которое позволит удержаться и не стать частью вот этого всего, — суд над Беркович и Петрийчук как эталонный случай взаимодействия государства с обществом и культурой в каком-то смысле даже важнее войны.