Сейчас, когда заходит речь о генезисе нынешней российской государственности и конкретно о празднике 12 июня, даже патриоты-лоялисты отводят глаза и пускаются в запутанные рассуждения о том, что, конечно, декларация о суверенитете РСФСР в 1990 году была ключевым эпизодом распада Советского союза, то есть явлением сугубо деструктивным, и нынешней России до сих пор приходится преодолевать последствия тех лет — воюя с Украиной, ругаясь с Западом, укрепляя государственную вертикаль и так далее. Название праздника (до тех пор, пока Путин не переименовал его в «день России») было неприлично громоздким, нечеловеческим, но в отличие от почти забытого ныне, а поначалу обиходного «день независимости», слово «суверенитет» в трехэтажной конструкции оказалось в конце концов удобным с точки зрения преодоления противоречий — в путинской государственной мифологии во имя суверенитета все и делается, и, если не думать о крушении СССР, есть во всем этом даже некоторая последовательность, пусть и странная — суверенитет сначала провозгласили, а потом и до сих пор за него борются, буквально как и было завещано в тот июньский день 1990 года.
Кем завещано — в самом общем виде Борисом Ельциным, тем же, который спустя девять лет после декларации уточнит и упростит свое завещание до обращенного к Путину «Берегите Россию», то есть и в этом при желании можно обойтись без поиска противоречий и сбоев, история вполне линейная. Немного смущает судьба того представительного органа, который непосредственно принимал декларацию — Съезд народных депутатов, как известно, Борис Ельцин спустя три года жестоко разгонит и упразднит. Но тут уже все противоречия — уровнем ниже, не история и не метафизика, чистая политика, в которую если и углубляться — ну да, бывает так, что на старте относительная гармония и общее направление движения, а потом конфликт и столкновение, кто сильнее, тот и победил, трагедии, в сущности, и нет. В 1990 году у российского съезда была репутация авангарда антигорбачевских демократов, в 1993-м — заповедника красно-коричневых, но в обоих случаях описание слишком неточное. И в начале, и в конце тон задавало активное меньшинство — в девяностом это был колоритный альянс демократов-неформалов, старых диссидентов и прорабов перестройки (народными депутатами РСФСР были даже практически все ведущие телепередачи «Взгляд»!), в девяносто третьем — разочаровавшаяся часть тех же демократов и умеренные коммунисты, но в обоих случаях за ними следовало конформистское большинство, менее одиозное, чем то, которое на союзном съезде Юрий Афанасьев называл агрессивно-послушным, но в любом случае готовое определиться в пользу того, на чьей стороне будет сила — провинциальные обком-обкомычи, красные директора, какие-то молодые карьеристы, ничего особенного. Но именно они и есть основатели нынешнего российского государства, и значит, надо бы именно их сегодня и почтить — но кому это всерьез придет в голову?
Потому что, конечно, не в депутатах дело и не в Ельцине, а в чем — да буквально в России. Чем она была в СССР, сказано уже не раз — самой большой и при этом самой бесправной провинцией, в какой-то момент у критиков перестройки «справа» уже от зубов отскакивало — у России нет своей компартии, у России нет своей академии наук, у России нет своего телевидения, ничего нет у России. Но что-то ведь все-таки было? Это в первые десятилетия советской власти в энциклопедических изданиях можно было встретить невозмутимое «бывшая Россия», но такие времена давно прошли, и в войну маятник качнулся к почти однозначному (а уж при трансляции вовне — и безо всякого «почти») уравниванию России со всем Советским союзом, но по мере превращения ленинско-сталинского СССР в классический совок в его окончательном виде «Россия» и как слово, и как явление перестала быть равна и большому СССР, и провинциальной РСФСР. Что такое Россия в 1984 году? Что-то интуристовское, вывеска гостиницы в Зарядье, ансамбли народного танца и песни, проза деревенщиков и стихи Рубцова, узнаваемая этническая эстетика (хохлома и прочее, всякая финифть), туристический маршрут Золотого кольца и ржавый пояс депрессивного Нечерноземья. Компартии и других обязательных республиканских институтов нет, зато есть каким-то чудом возникший при Хрущеве российский союз писателей, вокруг которого группируется возродившийся национал-консерватизм, не только литературный — в этой России нет ни Андрея Вознесенского, ни Эльдара Рязанова, ни Марка Захарова, зато есть Солоухин (и на пальце у него — перстень с профилем императора Николая!), композитор Свиридов, критик Кожинов, всякие хранители старинных церквей и кремлей из ВООПИКа, ну и самый статусный в этой России человек, самый привилегированный советский неформал — художник Илья Глазунов.
Это ведь была очень понятная и типичная для любого национально-освободительного проекта в деградирующей империи история — все начинается с национальной интеллигенции, которая где-то на коленке, в своих катакомбах, на пеньках формулирует национальную мечту, образ подлежащего возрождению Отечества, делает первый шаг к политической программе, прорубает путь, которым потом пройдут политики и воины. Русская амбициозная национальная интеллигенция в позднем СССР — существовала, она не была равна интеллигенции советской, входила в нее на правах фракции с довольно широкой автономией, и в 1989 году, когда Горбачев собрал первый союзный съезд депутатов, именно голос этой фракции, влиятельный писатель-деревенщик Валентин Распутин, цитируя (в советском парламенте!) с трибуны Столыпина про «великие потрясения», первым, задолго до 12 июня 1990 года предложил именно России выйти из состава СССР, раз уж зашла речь о том, что остальные республики не хотят с нами жить. И может быть, именно в этот момент другой народный депутат СССР — Борис Ельцин, — размышляя в своем заднем ряду, как лучше бороться с Горбачевым за власть, поднял на Распутина глаза — мол, а это мысль.
На новогодней «Песне года» перед наступлением судьбоносного 1990-го на сцену выйдет известный широкой публике благодаря романтическим «Чистым прудам» Давида Тухманова певец Игорь Тальков — внешне чем-то похожий на Христа, в белой рубахе (и на груди, конечно, крест), в галифе и сапогах — образ, вероятно, того самого расстрелянного генерала, с которого начинается его песня-манифест — украшенное модными гитарными соло проклятие советской власти и при этом слава России, которую убили большевики, но которая, очевидно, должна возродиться. Нет, речь не о том, что текст этой «песни протеста» Талькову продиктовали ельцинские или еще какие-то политтехнологи — дух времени в тот момент поймать было несложно, и потребность в России стала тогда уже как будто всеобщей. Когда 12 июня российский съезд примет декларацию, Иосиф Бродский отреагирует на это стихами про кораблик, чей парус похож на помятый рублик — несравнимо более радостными и светлыми, чем известный текст по аналогичному украинскому поводу. Осенью выступит и Солженицын — его «Как нам обустроить» разлетится двадцатипятимиллионнным тиражом.
Классик развлекательного советского кино Станислав Говорухин превращается в документалиста и снимает роммовской силы и страсти свой манифест «Так жить нельзя», в котором деградировавшему совку противопоставляет Россию дореволюционную и интегрированную в западный мир — кадры советского упадка идут вперемешку со съемками в США и во Франции, и их блистательный образ, по Говорухину, ровно такой, какой и должна быть Россия (летом 1990-го, когда российский съезд не сможет с первой попытки избрать Ельцина своим председателем, депутатов повезут на «Мосфильм» смотреть Говорухина — первый показ, прямо с монтажного стола; посмотрят и проголосуют). Советская страна была беременна Россией. Даже на отсутствие своей компартии можно уже не жаловаться — в 1989-м Горбачев создает российское бюро ЦК КПСС, фактический оргкомитет российской партии коммунистов, которую официально учредят примерно в те же дни июня 1990 года, когда в соседнем кремлевском зале народные депутаты утвердят декларацию о суверенитете.
Здесь нужно уточнение — вопреки обиходному названию суверенитет РСФСР совершенно не был равнозначен независимости (и если говорить о распаде союза — самые бескомпромиссные декларации именно о независимости к тому времени были уже три месяца как приняты в трех известно каких республиках). Превращение вертикально интегрированного СССР в альянс суверенных республик было официальной целью горбачевских реформ, когда лозунги о перестройке уже почти перестали звучать, и точкой консенсуса была в любом случае новая, далекая от советского оригинала жизнь. Укладывалось ли в планы Горбачева превращение РСФСР в новый центр власти, к тому же контролируемый критиками перестройки «слева» — есть ощущение, что да. В конце концов, ельцинисты как политическая сила оформились и без российского съезда, и куда их девать — чем оппонировать Горбачеву на союзном уровне, пусть сидят этажом ниже, делают что хотят. Как нам теперь ясно, этот подход и привел к ликвидации СССР, и хотя беловежские ликвидаторы большого государства, если говорить уже вошедшими тогда в обиход терминами, вполне подпадают под определение беспредельщиков, сама смерть союза кажется бесспорной неизбежностью, и серьезных поводов для споров здесь нет.
Здесь вообще гораздо меньше поводов для споров, чем может показаться. 12 июня 1990 года — это еще не девяностые, не эпоха Гайдарочубайса, не время «новых русских» в малиновых пиджаках, и хотя в тогдашней относительной экономической свободе уже хватало людей, «вписавшихся в рынок» (типажно — от медийных миллионеров типа Артема Тарасова, Константина Борового или Германа Стерлигова до кавказцев в кожаных куртках с Рижского рынка), лицом наступающей эпохи тогда были любимые герои тогдашних медиа — освобожденные перестройкой фермеры-арендаторы типа «архангельского мужика» Сивкова, или избранные трудовыми коллективами молодые директора заводов, или бастующие кузбасские шахтеры. Та Россия, какой она должна быть, существовала и как мечта, и как подступающая реальность. Потом реальность сломается, мечта не сбудется — но это ведь уже совсем другой разговор. Временем надежд у нас почему-то считаются девяностые, но насколько масштабнее и сильнее та предшествовавшая им надежда, годовщина которой даже в путинской России остается государственным праздником.
В знаменитом рассказе Аверченко лирический герой просит киномеханика мотать пленку назад — мимо обеих революций, мимо войны, Распутина, всех прочих тогдашних невзгод, — и остановиться осенью 1905 года, когда Манифест, выборы первой Государственной думы, гражданские свободы, надежда. Если нам повторять этот трюк, то докуда мотать — да как раз до того самого дня, когда исторический запрос на возрождение России откликнулся принятой в кремлевском дворце декларацией. В девяностые возвращаться не хочется, а в ту точку отсчета, в тот июньский день — да хотелось бы на самом деле. И вдруг еще вернемся? Это ведь было, значит — это возможно. «Лети по воле волн, кораблик, твой парус похож на помятый рублик».