Эдуард Лимонов был человеком отчаянным, бескомпромиссным и не просто не заботившимся о том, какими глазами на него смотрят так называемые приличные люди, а буквально жизнь положившим на то, чтобы они смотрели на него с как можно более неподдельным и сильным ужасом. И тем удивительнее, что на протяжении многих лет этот отчаянный человек, которому, в общем, ничего не стоило добавить к своей мифологизированной биографии еще один зловещий эпизод, который для поклонников и сторонников стал бы (и для многих и стал, без «бы») лишним поводом восхититься им — настойчиво и занудно доказывал, что этого эпизода не было, и что кинорежиссер Павликовский, желая сделать свою документалку о югославской войне более яркой и выпуклой, подставил Лимонова, подмонтировав к кадрам, снятым с Лимоновым на стрельбище, панорамные виды Сараево, чтобы у зрителя сложилось впечатление, будто Лимонов стреляет по мирным кварталам спящего города. «Павликовский обманул меня и подставил, как западные политики сербов», — повторял Лимонов, но кто будет вникать в его объяснения? Спустя тридцать лет после сараевского эпизода о нем, как о факте, кинокритик Антон Долин спросит режиссера Кирилла Серебренникова, снявшего о Лимонове игровой фильм, и окажется, что и Серебренников (которому, наверное, стоило бы почитать, что писал сам его герой) считает стрельбу по городу реальным фактом, и хотя сам не стал включать сараевскую сцену в фильм, потому что это «невыносимо», как будто не видит в этом большой проблемы — «Все эти большие французские «проклятые» поэты — Рембо, Бодлер, Малларме — у каждого ножик в кармане. Байрон — человек войны, Лермонтов. Романтики, но при этом, знаешь, с тесачком в руках».

Своего партнера по довоенным постановкам в «Гоголь-центре» Захара Прилепина Кирилл Серебренников, вероятно, тоже не читал, иначе бы заметил, что его логика дословно повторяет Прилепина, который, оправдывая свое возвращение на службу в омоновское ведомство, выпустил целую книгу «Взвод», в которой описал военный опыт разных писателей и поэтов, включая, разумеется, того же Лермонтова. Ну и подумать — сейчас-то Захара с Кириллом жизнь раскидала, а если бы нет, и если бы осталась возможность хотя бы поговорить — говорили бы на одном языке, конечно. А с Лимоновым, скорее всего, на разных, и отношение к сараевскому эпизоду это доказывает — у Лимонова были внутренние барьеры, заставлявшие его отрицать стрельбу, а у Серебренникова (и Прилепина) их нет.

Спорить с художником — последнее дело, но это ведь и не спор, это описание контекста. Путь Кирилла Серебренникова в антивоенную и антипутинскую эмиграцию со стартовой позиции модного системного режиссера — он весь на виду, и так вышло, что первое слово при выяснении отношений с государством произнес не Серебренников, а государство, которому зачем-то (и до сих пор ведь непонятно, что это было и почему — как будто что-то личное у какого-то большого начальника) понадобилось дело «Седьмой студии», закончившееся разгромом «Гоголь-центра» и изгнанием Серебренникова из страны. А если бы не трогали (ну, вдруг) — уверен ли даже он сам, что его темперамента и гражданской совести хватило бы, чтобы после 24 февраля сказать свое «нет» и отправиться в антипутинский мир своим ходом? Опыт Константина Богомолова — к нашим услугам, ну и даже байопик про Лимонова именно в таком виде (без акцента на Казахстан и Донбасс, без политики вообще) несложно представить снятым в нынешней России на деньги какого-нибудь Института развития интернета — в конце концов, именно это ведомство сняло понравившееся всем «Слово пацана», а в жанре мягкой апроприации наследия мертвых нонконформистов российская казенная культура именно в последние годы очень преуспела — справилась и с Цоем, и с Балабановым, ну и Лимонова бы, если надо, нормально проглотила бы.

Это не универсальная формула, конечно, и среди флагманских фигур нынешней политэмигрантской культуры хватает тех, кто ни при каких обстоятельствах не пошел бы на компромисс с нынешним режимом — в этой роли невозможно представить ни Дмитрия Быкова, ни Ивана Вырыпаева, ни, вероятно, Монеточку, ни много кого еще. Но уж Серебренникова-то легко, или Максима Покровского (вся предвоенная карьера которого — песни на стихи Михаила Гуцериева и никакого протеста), или «Би-2», или Марата Гельмана, разумеется — в общем, многих из тех, кто в нулевые, не будучи типичным лоялистом, чувствовал себя уверенно в том, разрушенном ныне, культурном пространстве, где царил моральный релятивизм сурковского замеса. Об Александре, например, Невзорове знающие его люди в один голос говорят, что он напрасно психанул на старте войны и едва ли сам в восторге от нынешней своей роли вторичного ретранслятора телеграм-канала «Труха» — поверил, что Путин падет в первые недели войны, и проиграл, и сам это понимает.

Ну и для симметрии — те люди по российскую линию фронта, про которых понятно, что zиговать им совершенно не хочется, но по мере давления сдаются, растворяются в общем лояльном фоне — начиная с Евгения Миронова, одним из первых съездившего в Мариуполь, ну и далее — «Звери», «Комсомольск» и кто там еще был. Устроить бы такой Юрьев день, чтобы каждый, кто в новых координатах оказался не на своем месте, смог переместиться, куда ему надо, безо всяких вопросов о том, где вы были два года. Утопия, конечно, но мы и так ведь живем в утопии — отчасти лимоновской, но больше сурковской (из которой и Серебренников родом), и, глядя на «тех» и «этих», стоит, наверное, помнить, что на каждого убежденного путиниста или антипутиниста приходится десяток конформистов, оказавшихся рядом с ними по каким-то совсем случайным причинам. Сейчас, когда всеобщий раскол располагает к ненависти и бескомпромиссности, стоит помнить — если не любой, то почти любой из тех, чье поведение сегодня кажется вам неприемлемым, мог при чуть других обстоятельствах (не «если бы не война», а что-то несравнимо менее судьбоносное) оказаться рядом с вами, и это нужно учитывать — так что поменьше нетерпимости.