Аресту Надежды Кеворковой не дают затеряться в репрессивной статистике третьего военного года две понятные персональные особенности. Первая — семейно-тусовочная; Кеворкова была женой Максима Шевченко, а ее сын Василий Полонский — известный журналист, который (живет и работает в Москве, но сам репортер неблагонадежной «Новой» и ведущий «Живого гвоздя») явно кого-то раздражает, и, может быть, именно к нему, осваивая новые карательные технологии, государство подбирается через мать? На таком допущении можно было бы строить кампанию публичной защиты — сама идея давления через заложников до сих пор остается нетипичной для российских репрессивных практик, делая случай Кеворковой из ряда вон выходящим. Но здесь вмешивается вторая ее персональная особенность, и на каждого сочувствующего журналисту Полонскому, у которого посадили маму, приходится в несколько раз больше комментаторов, не готовых сочувствовать, потому что Кеворкова — не обычный либеральный журналист или блогер, оказавшийся за решеткой из-за антивоенного или антипутинского высказывания, а человек, больше похожий на западных университетских леваков с их «от реки до моря», то есть буквально — по соцсетям расходится ее лаконичный пост от 7 октября прошлого года — «Бывает же и хорошее утро» и последующие комментарии в том духе, что, дословно, «палестинцы красавчики». Российская антипутинская среда при всей своей вестернизированности еще держится за историческую, из прошлого века, лояльность Израилю, и исламистку Кеворкову своей единомышленницей готовы считать немногие, а раз так — значит, она проходит по той же категории политзаключенных, что и Игорь Стрелков и другие нелиберальные сидельцы, которых обычно просто не упоминают, перечисляя политзаключенных, а если приходится по какой-то причине вспомнить, то имя сопровождается многословной оговоркой в том духе, что перед нами, конечно, людоед, но это не повод сажать его по бесчеловечной политической статье.

Но большой проблемы в этом нет. Публичная защита со стороны либерально-иноагентстского сообщества, как известно, еще никого не спасала из тюрьмы, или даже наоборот — только убеждала государство, что воронок приехал по правильному адресу. Очевидно, это понимает и окружение Надежды Кеворковой, делающее упор на поручительство людей преимущественно лояльных, от Александра Проханова до Марата Кабаева — отца «той самой» Алины, и в принципе, можно допустить, что защита по линии дипстейта окажется эффективней привычных публичных кампаний. Тем, кто борется сейчас за освобождение Надежды Кеворковой — удачи, а тем, кто изучает ее публикации, размышляя о том, заслуживает она сочувствия или все-таки нет — да в общем, тоже удачи; в конце концов, сочувствие — это ведь действительно такая личная эмоция, и зачем ее у кого-то вымогать, а тезис «никого нельзя сажать за слова» настолько заезжен, что все давно пропускают его мимо ушей. Не хотите сочувствовать, и не надо, не вопрос. Вопрос тут другой на самом деле.

И те, кто сажает Кеворкову, и те, кто морщится по поводу ее «палестинцев-красавчиков», едины в том, что существуют какие-то недопустимые слова, которые нельзя произносить ни в коем случае. Издержки магического мышления — он скажет что-то, и молния ударит, или земля провалится. И уголовный кодекс, и «простой человек» одинаково уверенно приравнивают к пропаганде любое публичное высказывание вне зависимости от того, в каком контексте и в каком кругу оно прозвучало. Возражения, основанные на ценности свободы слова, давно не работают — самый свежий пример можно найти в последнем интервью Дудя, когда молдавская президентша вполне искренне объясняет русскому журналисту, что СМИ, которые она запретила, были пропагандистскими, и значит, к свободе слова их судьба отношения не имеет. И как бы отвратительно это ни звучало, реальность ведь устроена именно так, и даже те, кто не признает этого вслух, давно поняли, насколько ограничена любая свобода. И наверное, с этим надо как-то жить.

Но ведь дело не только в свободе. Ограничения и запреты, помещающие слово и мысль в разрешенный загончик, ведут прежде всего к деградации, и она очень хорошо видна, если сравнить, скажем, нынешние эфиры Соловьева с его же программами двадцатилетней давности или, если угодно, нынешнюю «Медузу» с «Медузой» времен Ивана Голунова. Мысль умирает, когда она зажата между необходимостью закавычивать «ДНР», как того требует гайдлайн эмигрантских медиа, и избегать «оправдания терроризма», запрещенного российским уголовным кодексом. В искусственных рамках все чахнет, костенеет и умирает, но ведь и без рамок нельзя — вам скажет об этом и Соловьев, и редактор «Медузы», и Дудь, и Майя Санду, и хотя у каждого найдется свой аргумент, никто из них не согласится с тем, что свобода высказывания должна быть абсолютной.

Но Надежда Кеворкова не просится ни в «Медузу», ни к Соловьеву. Она сидит в своем канальчике на 9670 подписчиков и платит этой непопулярностью за право быть независимым интеллектуалом, то есть буквально таким человеком, который может и должен думать и говорить, не оглядываясь на запреты и предрассудки. Не «имеет право», а именно должен. Интеллектуал должен говорить то, что запрещено. Если запрещена реабилитация нацизма, он должен говорить о нацизме. Если запрещена ЛГБТ-пропаганда, он должен говорить о гендерных делах. Если запрещены карикатуры на пророка, он должен рисовать карикатуры на пророка, а если запрещено оправдание Талибана, он должен оправдывать Талибан. Это не исчерпывающая формула, конечно, но нет и не может быть интеллектуала, который существовал бы в загончике искусственных табу. Это будет пиарщик, это будет резонер, это будет идиот наподобие тех, которые выступают у Соловьева. Интеллектуальная деятельность всегда подразумевает непредсказуемость, которая невозможна, если соблюдать запреты.

Безусловно, когда зигующий Дугин превращается во влиятельную публичную фигуру и международную звезду, это ненормально. Но столь же ненормально было бы, если бы Дугин — вот этот, конкретный Александр Гельевич, — произносил свои антилиберальные проповеди в очереди у пивного ларька или в тюремном дворике. Если идее оппонирует полицейская дубинка, правда будет на стороне идеи вне зависимости от ее людоедства или, скажем, абсурдности. И такая конфигурация, в которой правда на максимально неприятной стороне, свидетельствует прежде всего о государственном нездоровье, а не о том, что жертва государства чем-то хороша. Свободы Кеворковой требовать у государства бессмысленно, но тем, кто фыркает по поводу ее «хорошего утра», стоит напомнить, что сажают ее не за исламизм (с теми же талибами путинская Россия нормально дружит), а за нонконформизм, и с этой точки зрения она вообще ничем не отличается от других, самых бесспорных политзаключенных. Исламизм Кеворковой отталкивает, но когда ее сажают, что можно сказать в ответ — только «Аллах акбар» (или как там принято у талибов, чтобы не путали с подразделениями «Ахмат»).