Оказалось, что спорить о девяностых только как о периоде политической истории — невозможно. Ревизия ельцинизма влечет за собой и ревизию всего остального вплоть до человеческих воспоминаний, относительность и уязвимость которых сама по себе оказывается полноценной сенсацией, и чем смехотворнее историческая дистанция, тем удивительнее выглядит смена восприятия, при которой даже собственный незабытый опыт отступает перед вновь формулируемой идеологической концепцией. Концепция сама по себе не может быть верна или неверна, это вопрос приоритетов, которые в нашем случае расставляет политическая сила, решившая (скорее всего, в рамках зачистки ненужных попутчиков — но может быть, и просто выполняя недописанное завещание убитого лидера) поместить свою борьбу с коррупцией в исторический контекст, затащив в него и нынешний российский режим, черты которого и в самом деле легко обнаруживаются в российской политической системе допутинских времен. Неожиданный резонанс и болезненность спора о девяностых можно было бы объяснить конфликтом интересов тех лидеров антипутинского общественного мнения, которые при Ельцине были либо идейными лоялистами, либо наемной обслугой режима, но смена поколений необратима, и голоса Соловьевых и Симоньянов девяностых уже не могут звучать громче всех — на каждого ветерана-современника теперь уже приходится с десяток потомков, родившихся и выросших после обсуждаемого периода и потому лишенных не только личных воспоминаний, но и личной заинтересованности в сохранении прежних оценок. Когда вышла третья серия «Предателей», голос коллективного Коха звучал уже максимально жалобно, а Марии Певчих, которой трех серий хватило, чтобы уже окончательно и бесспорно закрепиться в статусе даже не главного, а вообще единственного наследника Алексея Навального, уже и говорить ничего не нужно — партия девяностых обслуживает себя сама, и каждая очередная Ксения Ларина с истерикой про «чернь» только доказывает правоту критиков.

Спор уже выигран, и дальнейшая его логика не подразумевает уже никакой особенной драматургии. Отрицание девяностых добавлено к набору антипутинских аксиом, обжаловать уже нечего, и единственное, чего стоит добиваться каждому, кто соотносит себя с антипутинской средой — как говорили в старину, не рефлексировать, то есть избавляться от сомнений и крепить вновь обретенную веру.

В этой логике не выглядят странными тиражируемые теперь в фейсбуке самые гротескные рассказы о повседневных ужасах ельцинской эпохи. Голод, страх и безысходность девяностых оказываются теперь частью той же концепции, в которой приватизация Ельциным квартиры в Крылатском стала первым шагом к воцарению Путина, и чем бесспорнее политические девяностые, тем страшнее девяностые бытовые. Напрасно критики ищут нестыковки в детских воспоминаниях Елены Костюченко о Ярославле конца девяностых — наверняка там действительно что-то напутано или преувеличено, но, будучи сегодня, вероятно, лучшим русским социальным репортером, Костюченко демонстрирует прежде всего выдающуюся гражданскую интуицию — согласившись (а она согласилась) с идеей девяностых как Кащеевой иглы путинизма, можно только наблюдать, как разнонаправленные до сих пор воспоминания, оказавшись в идеологическом поле, переориентируются строго в одну сторону; если тебе тогда действительно жилось тяжело, как Елене Костюченко, сейчас тебе будет проще проклинать ту эпоху, но забавно наблюдать за теми, кто не знал ярославской цинги и гуманитарной перловки — их воспоминания, которых много и которые до сих пор были важными, будь то первая загранпоездка, первая «барби» или первый компьютер, в предложенной концепции оказываются постыдными привилегиями и поводом только для покаяния. Но заметим — каяться в том, что ты не голодал в 1997 году, все-таки проще, чем переосмысливать кровь 1993-го на своих руках.

Мифологизация прошлого всегда стирает полутона, из нескольких версий коллективного опыта выбирает одну как правильную, уводя остальные за пределы приемлемого. Быть благополучным в девяностые — значит, быть бенефициаром ельцинско-путинского режима, и если вы не хотите быть таким бенефициаром, докажите, что вам было плохо в девяностые, или ищите в родословной того, кто голодал и бедствовал тридцать лет назад. Перелистайте семейные альбомы, и если найдете красноглазую фотографию на глянцевой бумаге «фуджи» или матовой «агфа», рассмотрите ее, и если ваше тинейджерское лицо там слишком довольное, уничтожьте от греха подальше. Вам было очень плохо тогда, не забывайте.

Ждали русского BLM, вот он и подступил — угнетателями оказались «новые русские» в самом широком смысле этого термина. Идея перспективная — в конце концов, социальная группа «простые люди» огромна, и защищать ее от угнетателей политически выгоднее всего. Единственное, что немного тревожит — в концепции отрицания девяностых нет никакого страховочного механизма, который защитил бы ее от апроприации путинским режимом. Когда Путин скажет вам, что, чтобы не повторились девяностые, надо брать Часов Яр — что вы ему возразите?