Дело ведь даже не в том, насколько независимы во Франции суды и был ли реальный состав в действиях Марин Ле Пен. Давайте исходить из того, что и суды независимые, и она преступница, если кому так проще. Но не в этом же дело.

Существеннее — что такого еще не было. Если брать западные демократии первого ряда (при всем уважении к той же Румынии), происходит беспрецедентное — политик, по всем опросам способный претендовать на победу на выборах, отправляется под суд, признается виновным и лишается права избираться. И никто-никто — ни судьи, ни Макрон, ни сама Ле Пен, — не знают, к чему это может привести и чем может кончиться. Может, ничем. Может, каким-нибудь большим политическим потрясением. Может, — в конце концов, перед нами всемирно-историческая родина всех революций вплоть до 1968 года, — мы вообще увидим такое, чего никто себе вообразить до сих пор не может. Беспрецедентное решение суда открывает путь в неизвестность.

Но как же эта неизвестность контрастирует с той, если так можно выразиться, известностью, — то есть самой твердой уверенностью, — которой встречает французскую новость наша антипутинская среда. Во Франции неспокойно, во Франции тревожно, тут — спокойная отчетливая сосредоточенность, чувство глубокого удовлетворения. Что случилось? Да ничего не случилось, отряд не заметил потери бойца, на вылазку лепеновских извергов ответим дружным сплочением рядов.

Ну и это уже не про Францию история, это про нас. Французы — ну как-то проживут по своей программе; многовековой опыт позволяет верить, что Франция в любом случае устоит. Мы тоже, но этот всезнайка, морда кирпичом, который знает, что начальство всегда право, главное не бухтеть — он-то с нами останется навсегда и не денется никуда и никогда.

И речь здесь даже не о Денисе Катаеве — он-то (журналист «Дождя», работающий, кажется, добровольным и не на зарплате пиарщиком Макрона в русских медиа) настолько экзальтированный, что это даже мило. Но сколько голосов — сдержанных, рассудительных, умных, — на русском языке объясняет, что поводов беспокоиться за демократию нет, что все сходится, никакого подвоха, и что во Франции постоянно судят бывших президентов (это, кстати, правда, но тут-то речь не о бывшем, а о потенциальном будущем), и что это не «Кировлес».

С последним тоже, между прочим, стоит согласиться, потому что «Кировлес» — это уже наше российское уникальное, именно в той части сюжета, когда Алексей Навальный в Кирове получил пять лет, немедленно отправился в тюрьму, а назавтра был освобожден по инициативе прокуратуры; выступление прокурорши в суде было публичным, она не стала делать вид, что все дело в каких-то юридических тонкостях, а заявила прямо — «Навальный зарегистрирован кандидатом на выборах мэра Москвы. Заключение под стражу препятствует обеспечению равного доступа кандидатов к проведению избирательной кампании, в том числе и агитационной кампании». В каком-то смысле преимущество автократий — можно не кривляться, а честно сказать, в чем дело. Без Навального выборы не выглядели бы легитимно, и власти (в российских условиях особой разницы нет, кто именно — прокуратура, администрация президента) решили, что сажать его нецелесообразно. До сих пор ведь неясно — может быть, если бы посадили, то случились бы волнения, переходящие в революцию? Все-таки 2013 год, не 2021-й. И кто-то решил, что не стоит рисковать, а лучше совершить юридическое чудо (в российских условиях такое освобождение — буквально отмена всех законов гравитации и теории относительности заодно) и дать человеку поучаствовать в выборах.

Французы так не умеют — может, и здорово, что не умеют, может, это хорошее неумение, положительно характеризующее их демократию. Но это неумение заставило их совершить над Ле Пен тот эксперимент, за которым все сейчас наблюдают, и который неизвестно чем кончится. Наблюдать за непредсказуемым процессом как за предсказуемым — это ведь нездоровая реакция. Не сомневаться в правоте живых (это важно — каким бы правовым ни было государство, люди все живые, и судьи тоже, у них и политические взгляды есть, и, о ужас, они и от коррупции не застрахованы) людей — нездоровая реакция. И самое грустное — что понятно, на чем она основана, на какой картине мира, на каком представлении о допустимом и на каком разрыве между произносимым и думаемым. Сделай вид хотя бы, что сомневаешься, наморщи лоб, не стой как истукан, это ненормально!

Когда президентом Франции выберут Барделлу, или ту же Ле Пен, если ей удастся каким-то образом перевернуть игру — будет так же, как после избрания Трампа, «Франция, ты одурела», вот это все. В таких сюжетах события действительно развиваются с утомительной предсказуемостью, и уж нам-то, чья традиция клеймления одуревшего Отечества несравнимо более богата, чем у французов или американцев, стоило бы быть более сдержанными при виде очередного «недайбога», но вот что-то ломается всегда, и жандармский блеск в самых честных глазах вспыхивает именно в тот момент, когда он совершенно не нужен (если вообще бывают такие моменты, когда он нужен, черт его знает).

Людей, которые твердо уверены в правоте начальства, в России хватает и в лоялистской среде, более того — если брать какие-то другие качества, то стоит признать, что отбор там получше, чем у антипутинских; как телевизионный профессионал Павел Зарубин несравнимо выше Дениса Катаева, и, в общем, незачем менять одного на другого, смысла нет. Свобода — это все-таки не восторги по поводу отчества чужого тирана (или ок ок, демократически избранного правителя), а сами помните что. А еще — это умение сомневаться, которое вдруг оказалось критически дефицитным, но с другой стороны, если ставка пока меньше, чем жизнь — это ведь и удобно, видишь человека, который не сомневается, ну и держись подальше от этого тоталитарного болвана, а то ведь утащит в какое-нибудь новое рабство.