Как будто долистана до конца наша энциклопедия русской жизни, все уже было — и «в чем сила», и «вы мне еще за Севастополь ответите», и «русские своих на войне не бросают», и «мальчик, водочки нам принеси», ну и пришло, видимо, время для триумфа архетипического образа нашего игрока в НХЛ, вокруг которого в «Брате-2» все, собственно, и крутилось. Александр Овечкин, народный герой 2025 года по обе стороны Берингова пролива — так точнее, чем «океана», потому что океан подразумевает бо́льшую глобальность, а здесь сюжет именно российско-американский, без посторонних — в том числе и тех, с кого Сухоруков обещал спросить за Севастополь, и которые в дни овечкинского триумфа продолжают оплакивать жертв удара по Кривому Рогу.

И это действительно несправедливо, если использовать слово «справедливость» в том значении, в котором в наши дни говорили (уже, кажется, не говорят, перестали) о «справедливом мире». По этой справедливости рекорд Гретцки должен был оставаться непобитым, русская речь не должна была звучать над нью-йоркской UBS Ареной, а свое «рашн» Овечкин должен был произносить в другой обстановке и в другом контексте — каюсь, мол, и все такое.

Несправедливость восторжествовала, но почему-то ее торжество не рвет душу и не ранит сердце, так, в лучшем случае плечами пожать, да и людей, которых бы случившееся всерьез огорчало (за вычетом, конечно, безымянных троллей и ботов), по соцсетям приходится с огнем искать — только самые отчаянные продолжают ныть про «путинскую проститутку», теряясь в восторженных или, по крайней мере, уважительных голосах. В этом смысле Александр Овечкин — родной брат Жени Беркович, которая поставила в колонии спектакль к Девятому мая, ну и стародиссидентская этика, голосом которой стал заслуженный советский политзек Александр Подрабинек, требует осудить Женю, а осуждать-то и некому — даже самые бескомпромиссные сходятся в том, что режиссеру и в тюрьме сам Бог велит ставить спектакли, абсолютное отрицалово не может быть обязанностью, и права судить ни у кого нет. И в ту же логику ложится посмертный бенефис Паши Техника — вроде все про него понятно, и наркотики, и семейное насилие, и пропагандистский ролик, — но массовая скорбь откуда-то берется, настоящая и неподдельная.

Люди, которые радуются рекорду Овечкина, не осуждают Беркович за тюремный спектакль и скорбят по Технику — они ведь и с договорняком на текущей линии согласятся, и преемника Путина (или даже его самого в какой-нибудь умеренной послевоенной инкарнации) легко примут, и «Медиазоне» донатить не будут, и найдут еще множество способов огорчить Александра Подрабинека, Рустема Адагамова и Марию Певчих. Планка бескомпромиссности, задранная оппонентами режима, оказалась настолько высока, что можно только смириться с тем, что взять ее способен только исчезающе малый круг настоящих героев, преимущественно соцсетевых, а остальным — да даже и пытаться незачем. Кто недоволен тем, что поклонники Овечкина не скорбят по Кривому Рогу — вернитесь в эпоху идущего известно куда русского военного корабля, бело-сине-белого флага и паспортов хорошего русского и подумайте, не там ли кроется начало нынешнего равнодушия, проросшего на том месте, которое с таким комсомольским задором затаптывали тогдашние антивоенные аниматоры, сумевшие доказать российскому обществу, что, как ты ни плачь, все равно останешься виноватым — а если так, то стоит ли вообще плакать и тем более каяться?

У российского общества было три года, чтобы протестировать все возможные модели взаимодействия с изменившейся реальностью — и противостояние, и эскапизм, и оппортунизм, и коллаборационизм, — и по итогам эксперимента нежизнеспособными оказались именно крайние формы по оба конца подковы. Тем, кто возмущенно подпрыгивает, пытаясь укусить Овечкина за клюшку, будет проще понять тех, кто три года посвятил жалобам на то, что по телевизору редко показывают зет-поэтов — безжалостнее всего время обошлось, вне зависимости от их флагов и лозунгов, именно с теми, кто рассчитывал в условиях катаклизма стать из последних первыми. Кто посылал русский военный корабль на три буквы, тот и сам уходит за ним, а кто хотел строить Россию, скажем, без Макаревича, тот добился России без Акима Апачева. Свой путь к миру российское общество сумело проделать, обойдя все ловушки, расставленные и теми, кто готовился принимать репарации и деколонизировать Россию, и теми, кто пытался сделать войну народной.

Вообще если сейчас от чего-то и не по себе — то как раз от этой нормальности, как будто ты проснулся, и за окном снова 2021 год, осталось только SWIFT переподключить и возобновить рейс SU222. Наверняка однажды переподключат и возобновят, вот только в эту нормальность так и останется вшит опыт трех лет, и прежде всего опыт молчания, уклонения — война доказала, что самыми верными стратегиями остаются наименее героические (для интереса — забейте в поиск по телеграм-каналам ТАСС или РИА аббревиатуру РФПИ и удивитесь интервалам между упоминаниями в эти три года), и у кого повернется язык сказать, что это плохо? Может быть, и в самом деле пора избавиться от навязанной двадцатым веком иллюзии, что настоящим человеком может считаться только тот, кому палачи вливают в глотку расплавленный свинец, а он при этом продолжает выкрикивать проклятья в их адрес. Слишком долго российская реальность, по известной формуле, конкурировала с идеалом, и трех военных лет, наверное, достаточно, чтобы увидеть несостоятельность любого идеала в сравнении с тем, что есть. Реализм в нашей традиции по умолчанию воспринимается как синоним цинизма, но вообще-то нет — в любых утопиях, в навязывании коллективной ответственности, в желании (которого и до сих пор многие не скрывают) быть операторами чужого покаяния, в идеологической ревизии Пушкина и «Брата-2» цинизма больше, чем в той естественной человеческой радости, которая сопровождает американский триумф основателя Putin Team.