Давно замечено, что слово «договорняк» в нашем военно-политическом языке используется неправильно. Устоявшееся слово из спортивной терминологии, означающее матч или какое-нибудь другое состязание с заранее известным результатом, под который спортсмены вынуждены подстраиваться, подыгрывая сопернику — а у нас теперь так называют просто мирное соглашение или прекращение огня.

При этом в дискуссии на военную тему слово поначалу вошло в привычном его значении, о договорняке чуть ли не с самого начала войны писали Z-блогеры «стрелковского» типа — «Бульба престолов», «Moscow Calling» (оба давно молчат, пусть и по разным причинам), и смысл был буквально футбольный — Россия делает вид, что воюет, но война какая-то странная — мосты через Днепр стоят нетронутые, Зеленский на фронт выезжает, не опасаясь быть убитым, бои не мешают зерновым сделкам, «жесты доброй воли» часто необъяснимые — как будто есть какая-то негласная договоренность с Киевом или его западными союзниками, но о чем она и зачем — непонятно.

Это, конечно, был радикальный и конспирологический спектр российского общественного мнения, и теориями заговора, выдвигаемыми этим спектром, легко было можно пренебречь, ну и пренебрегали, никто всерьез к ним не относился — при этом постепенно стало общим местом в западной уже прессе говорить о «красных линиях», которые не должны пересекать воюющие стороны, в какой-то момент бесспорным стал консенсус если не о недопустимости, то о нежелательности переноса боевых действий на общепризнанную российскую территорию, и словосочетание «жест доброй воли» звучало вполне официально, в том числе на совещаниях у Путина, да и мосты действительно ведь до сих пор стоят нетронутые, если уж на то пошло. Слишком много в этой войне такого, чтобы видеть в ней не то, чем она кажется.

Теперь уже ясно, что в любой войне самое главное — не артиллерия, не разведка и не беспилотники, а оптика, только не бинокли, не подзорные трубы и не оптические прицелы, а то, что принято называть оптикой в обычной жизни — чьими, грубо говоря, глазами люди смотрят на происходящее. Смена власти в США (но только власти; главные медиа остались какими были) изменила привычную оптику, и теперь на войну России и Украины можно смотреть глазами прежней администрации, которая в рамках запоздалого выяснения отношений с Трампом как будто испытывает потребность в том, чтобы объясниться за эти три года — с собственным обществом, возможно, и с Украиной, вообще со всеми, кому это интересно, и теперь у нас есть возможность узнать, по крайней мере, о некоторых элементах договорняка в классическом смысле слова не от отечественных конспирологов, а от западных информированных кругов.

Информированных — разумеется, это не значит говорящих правду; то, что теперь пишут о событиях первых военных лет в The New York Times, несмотря на многочисленные новые впечатляющие подробности американской помощи Украине, производит какое-то опереточное впечатление, украинцы раз за разом, причем именно в самые знаковые моменты войны и при самых болезненных (крейсер «Москва», Крымский мост, Курская область) ударах по России демонстрируют наивным американцам один и тот же трюк, которому те ничего не могут противопоставить — принимая как должное всю военную и разведывательную помощь союзников, они системно использовали ее для нарушения заданных американцами «красных линий», потом ставили их перед фактом, и так до следующего раза. Наверняка в таком пересказе история не вполне достоверная, и, делая акцент на том, что украинцы водили американцев за нос, как НАТО Путина, авторы утечек пытаются снять с себя ответственность за нарушения «красных линий», но возникает вопрос — а что это, собственно, за ответственность, перед кем. И вот об этом бы хотелось прочитать какое-нибудь новое расследование в той же газете или в какой-нибудь другой.

Потому что если американцы просили украинцев не трогать Крымский мост — значит, соответствующее обещание было в какой-то форме дано и другой стороне. Не топить корабли, не вторгаться в Курскую область — хотелось бы знать, кто и в какой форме от имени украинцев обещал это Москве, когда, на каких условиях, с какими гарантиями. Были ли эти договоренности достигнуты уже по ходу войны, когда Москва поняла, что жертва ее агрессии будет пользоваться всесторонней поддержкой Запада, или еще до 24 февраля во время тех загадочных обсуждений российского ультиматума НАТО — может быть, Патрушев о чем-то договаривался с Салливаном, а может, и у самого Путина был какой-нибудь созвон с Байденом, о котором не сообщали прессе, но в котором были зафиксированы те «красные линии», которые потом будет нарушать Украина.

Сейчас, когда на глазах распадается и образ войны, и образ возможного мира — неясно, кто с кем воевал и воюет, неясно, кто, с кем и как будет договариваться о мире, — все более интригующим кажется реальное распределение ролей на старте. Предупредил ли Путин американцев о готовящемся нападении на Украину? Что он услышал в ответ? В какой момент и как были обозначены «красные линии» конфликта? Как выглядели обязательства со стороны России — если Америка просила Украину не стрелять про Крымскому мосту и не вторгаться на российскую территорию, что-то ведь и Россия должна была пообещать, а что, а кому?

Давно было можно догадаться, что Путин обещал (ну и явно же не Киеву) — не бить по мостам, не убивать Зеленского, а еще? Может быть, даже редкоземельные металлы, о которых так любит говорить Трамп, были обещаны еще прошлой администрации? Может быть, какие-то концессии — в России, в завоеванных регионах Украины? Пока это звучит как довольно дикая конспирология, но этот год уже научил, что самые невероятные теории вполне могут быть основаны на реальных событиях. По мере американского внутриполитического обострения оппоненты Трампа, в том числе работавшие в прежней администрации, делаются все более откровенными, и кто знает — может быть, завтра очередной чиновник администрации Байдена расскажет, как российский и американский лидер в декабре 2021 года или в январе 2022-го договаривались о том, что Россия будет делать с Украиной, и кто что получит по итогам.