Отвечая на вопрос Le Figaro, что помогает ему держаться в условиях российской агрессии, Владимир Зеленский наряду с желанием жить в свободном мире и чувством национального достоинства назвал ненависть к русским. Беспрецедентно радикальное (но не взявшееся из ниоткуда — два месяца назад президент Украины говорил Лексу Фридману, что презирает народ России; за несколько недель презрение стало ненавистью) высказывание украинского лидера с удовольствием подхватывает российская пропаганда, а болеющей за Украину антипутинской части общества — наверное, только тихо вздохнуть и сделать вид, что они ничего не слышали, а если и слышали — вряд ли это кого-то всерьез шокирует, бытовая и политическая русофобия у нас у самих исторически не стигматизирована и распространена довольно широко. Только что прогремело интервью эмигрировавшей писательницы Анны Козловой, которая заявила, что уехала «именно от народа, от людей, потому что они потрясли меня своим рабством, своей мерзостью», слова Козловой также подхватила пропаганда, а ее товарищам по работе над последним сериалом пришлось даже публично от нее отрекаться — такой сам по себе со всех сторон русский сюжет, посторонних в нем нет, русофобия русского — это аутофобия, законное, пусть и нездоровое свойство, русским не перестанет быть ни Смердяков, ни автор «отвяжись, я тебя умоляю», а представьте, немец бы говорил России — «отвяжись», это ведь совсем другое, и тут вопрос, в какой мере Владимир Зеленский немец, а в какой — человек из того же пространства, что и Анна Козлова.

И это, между прочим, такой очень практический, прикладной вопрос. В нынешней Украине сколько русскоязычных и русскодумающих людей, половина, больше? Признаваться в ненависти к национальному меньшинству, которое, может быть, и большинство — как будто самоубийственно (представьте — финский президент заявляет о ненависти к шведам, да или хотя бы боснийский — о ненависти к сербам, скандал), но я даже опросил нескольких доступных мне харьковчан и одесситов, приняли ли они ненависть Зеленского на свой счет; разумеется, нет. Не Бог весть какое открытие, что сама по себе русскоязычность не влечет за собой автоматически принадлежность к нации, ну и стоит учесть, что это только наш, русский язык проводит грань между этническими русскими и многонациональными россиянами, а в украинском — такое же Russians, как везде, и мова — російська, и росіяни — в равной мере и титульная этническая группа, и весь народ Российской Федерации. Зеленский не ненавидит русскоязычного харьковчанина, он россиян ненавидит — то есть нас, включая, вероятно, и многочисленных в России граждан с фамилией на -ко, которые наравне с Ивановыми-Петровыми-Сидоровыми и воюют, и плетут маскировочные сети, и переживают за российскую армию, сидя у телевизора.

Ненависть — чувство сильное, быть ее объектом тяжело. Но трудно представить себе русского, любого, лояльного или нелояльного, уехавшего или оставшегося, которого признание Зеленского оглушает, выводит из себя, пугает. Если бы эта ненависть была продекларирована года три назад, а сейчас как раз близится трехлетие Бучи, — впечатление было бы совсем другое, кто-то бы вспыхнул ответной ненавистью, кто-то опустил бы глаза — заслуживаем, мол (а еще, и тоже во многом сугубо наше — кто-то согласился бы, но в третьем лице, заслуживают — другие русские, не я; мода на хороших русских переживала тогда свой краткий расцвет), ну понятно. Теперь — где взять сильные чувства? Гнев и боль 2022 года вошли в хроническую форму вместе с самой войной, рутинизировались, обесценились по мере загягивания войны, растворились в каких-то других эмоциях по многочисленным уже невоенным (или только косвенно связанным с войной) поводам. Даже можно сказать спасибо Зеленскому за то, что когда его голос был по-настоящему весом во всемирном масштабе, он не догадался или не решился говорить о ненависти к русским, а сейчас — да что бы ни говорил, это голос человека, которого слили американцы, завтра сольют европейцы, послезавтра не переизберут украинцы, и кому какое дело будет через полгода или год, кого он там ненавидит. Сейчас голосом Владимира Зеленского говорит его отчаяние, и воспринимать его слова буквально — можно, конечно, но только если вы и так искали повода за что-нибудь зацепиться в поисках какого-нибудь нового, специально для четвертого года войны, аргумента в пользу того, что надо воевать дальше.

Вот как Путин (у которого даже не «воевать», а «добивать» — грозный такой, опасный) — понятно, что обиделся на другую часть того же выступления, там, где Зеленский обещает его пережить; тоже ведь отчаянные и грустные на самом деле слова, которые понятным образом переводятся так, что нет на самом деле никаких других надежд, кроме физической смерти Путина (в российских антипутинских кругах такое было тоже года три назад, потом Соловей довел тему до абсурда, и она сошла на нет), но наверное, да, Путину действительно неприятно слышать от годящегося ему по возрасту в сыновья противника, что он, Путин, старый и скоро сдохнет. Истерика на лодке «Архангельск» — такое русское издание скандала в Овальном кабинете, символическое сжигание мостов. Путин, который до сих пор прямо говорил, что при, как он считает, нелегитимности Зеленского законной украинской властью должна быть Верховная рада, теперь уточняет — нет, вообще все гражданские органы власти нелегитимны, то есть если с кем разговаривать — то только с военными, и это дословное возвращение в первые военные дни, когда, явно удивленный тем, насколько все идет не по плану, он призывал украинских военных брать власть в свои руки. Но, как и в Овальном кабинете, скандал может стать скандалом (а не недоразумением формата «психанул, забыли») только после того, как свое «уходи, вернешься, когда по-настоящему захочешь мира», скажет Дональд Трамп, да и судя по таймингу, — уже не впервые выступление Путина транслировали поздним московским вечером, чтобы в Америке было удобнее смотреть, — Трамп и был адресатом истерики, и все дальнейшие перспективы эскалации или, наоборот, продолжения переговоров зависят не от того, насколько отчаянным будет Зеленский или бешеным — Путин, а от того, смогут ли их показные эмоции двух восточных европейцев, почти дикарей с англосаксонской точки зрения, всерьез тронуть прожженного американского девелопера, так и остающегося единственной реальной инстанцией, к которой они взывают.