Лет пятнадцать назад, в докрымские времена, был такой краткий, но показательный период интереса части правого движения к кадыровской Чечне. Дмитрий Демушкин и Александр Поткин даже ездили в Грозный, где их принимал глава республики. Националисты знакомились с опытом форсированного строительства национального государства на фундаменталистской основе — кажется, прямо в этом так никто и не признался, но смутная мечта о России для русских, так никем толком и не сформулированная, в те времена блуждала между доступными в реальности образцами, прежде всего Израилем и восточноевропейскими странами, и Чечня как один из возможных вариантов национальной утопии вполне помещалась в тот же ряд — а что если и у нас так, чтобы все религиозные, дисциплинированные, не пьют, занимаются спортом, следуют выдумываемым на ходу древним народным традициям и строят белокаменные храмы из импортного мрамора? Идея была, может быть, и соблазнительной, но при ближайшем рассмотрении, видимо, невозможной вне реальной Чечни — в кадыровском нацбилдинге слишком многое привязано к локальным особенностям и уникальным отношениям с федеральным центром; роман русского марша с Чечней не сложился, выезды в Грозный быстро закончились, но идея, как оказалось, не умерла. В масштабах страны (пока?) не решились, но выбрали пилотный регион — самую русскую область, которую и назначили славянской Чечней.
Жаль, что нет доступной кинохроники совещаний в администрации президента середины нулевых. Что-то подсказывает, что, если бы мы сейчас увидели того молодого кремлевского чиновника, отвечавшего за организацию встреч в рамках G8, никто не узнал бы в хорошо образованном и говорящем на четырех языках мажоре будущего сталиниста-родновера Филимонова.
Стать суперзвездой российской политики в 2025 году — это значит прежде всего получить право быть звездой, право выделиться из общего ряда, облик которого за восемь с половиной кириенковских лет доведен до казарменного совершенства. «Школы губернаторов», «лидеры России» и прочие новые государственные социальные лифты не терпят индивидуальности, они унифицируют лица, голоса, повадки. В свое время в газетах печатали утечки о том, как будущих чиновников заставляют ложиться под танки (и никто ведь не воспринял это тогда как намек на скорую войну) и прыгать с обрыва. Может быть, с ними там делали и что-то еще, совсем жесткое и непотребное — в таких сюжетах всегда должна крыться какая-нибудь грязная тайна, но так или иначе, поколение, как их называли поначалу, технократов, было выращено, обучено и распределено по государственным должностям, его символом в первые годы стала пара губернаторов Никитиных в двух Новгородах, Великом и Нижнем — совершенно одинаковые, молодые, в очочках, клоны символизировали новый кадровый стиль государства — утилитаризм, полная взаимозаменяемость, подразумевающая в том числе горизонтальные перемещения, корпоративная подотчетность (слово KPI тогда же стало общепринятым политологическим термином), ну и отсутствие каких бы то ни было персональных амбиций подразумевалось как само собой. За восемь лет система сбоев не давала, и если в ней вдруг появляется некто яркий — очевидно же, что ярким его назначили.
Георгию Филимонову покровительствует Сергей Кириенко, друг его отца, и можно вообразить инструктаж при назначении — изображай родновера, но и о товарище Сталине не забывай. Носи френч, а дочек переименуешь в Велеславу и Ладославу. Федеральной повестке можно не следовать, опережай ее — запретишь алкоголь, запретишь аборты, и важно будет обеспечить запретам народную поддержку, собирай людей на улицах, и пусть они на камеру кричат, что тебя поддерживают. Филимонов — профессиональный чиновник, послушный, с двадцатилетним апэшным опытом, сидит, кивает, записывает. Родина приказала быть родновером, чего тут непонятного.
Говорят, у него есть еще какая-то миссия по противостоянию с Мордашовым, и наверняка она и есть на самом деле главная, но такое противостояние не выбивается из обычного, как у всех, губернаторского минимума. А чеченизировать русский край — это пока эксклюзивное, экспериментальное. И край ведь выбрали — самый правильный. Эталонная классическая Русь, но вне интуристовских золотокольцовых маршрутов, всегда была туристическим маршрутом «для тех, кто понимает», интеллигентский треугольник — Вологда-Кириллов-Ферапонтово. Сама Вологда — исторически более культурный, чем в среднем по «Нечерноземью», город, и несмотря на консервативную репутацию главного местного прозаика Василия Белова, местная интеллигенция всегда была либеральнее, чем в среднем по средней полосе, и несущей конструкцией «Вологды как текста» всегда был не Белов, а Александр Яшин с его «Вологодской свадьбой»; скитаясь по стране в поисках наименьшей цензуры, в Вологде когда-то на много лет осел Виктор Астафьев, проживший в городе все семидесятые. Самые знаменитые выходцы из промышленного Череповца — Александр Башлачев и Леонид Парфенов, — символизируют что угодно, но точно не реднековский консерватизм, которого в этих краях, в общем, никогда и не было.
Зачем из Филимонова делают русского Кадырова — хотят вырастить большого федерального политика на будущую перспективу? Роль Жириновского до сих пор вакантна, а человек, который бы оппонировал Кремлю «справа», украсит любые выборы. Но чтобы стать Жириновским, регион не нужен, достаточно телевизора. А этому зачем-то область дали, и какую. И вот есть подозрение, что дело в области. Мечта о русском национальном государстве никуда не делась, и из всех вариантов «прекрасной России будущего» этот наименее совместим с нынешним российским государством — и как с неосоветской многонационалией, и как с империей в принципе. Самый эффективный способ купировать угрозу — реализовать ее в карикатурном виде, перехватить и дискредитировать. Что такое национальное государство? О, это когда гопники скандируют «Русские вперед» и «Георгий Юрьевич, мы с вами», и власть — гротескная, карикатурная, омерзительная. Хочешь отстаивать интересы русских в политике — посмотри на Филимонова и беги. Русским быть стыдно — такую идею закладывает Кремль в свой вологодский проект.