Известная своими даже не антивоенными, а прямо антигосударственными взглядами панк-группа «Операция Пластилин» съездила в Мариуполь — «общались с местными жителями и военнослужащими, пели свои песни. Города оживают, а жизнь побеждает и продолжается». Как всегда в таких случаях, поклонники взволнованы — кто-то разочарован, кто-то сочувствует, гадая, как и чем их шантажировали, кто-то предполагает подкуп; все, как всегда в таких случаях, а случаев уже достаточно, чтобы увидеть закономерность. Первым громким эпизодом в этом ряду была поездка на фронт «Зверей», последним — «Комсомольск» в Мелитополе с последующим фактическим роспуском (объявили, что больше не будут выступать вообще) группы. Многих впечатлил Киркоров в Горловке после «голой вечеринки». «Операция Пластилин» на таком фоне — уже не более чем «одни из», имя через запятую, не подразумевающее ни особых споров, ни эмоций. Всем и так давно ясно, как это работает и что значит, и сами музыканты, конечно, тоже в курсе, какими репутационными потерями будет сопровождаться их выбор вне зависимости от того, под давлением он сделан или добровольно.

Ну и стоит уточнить, о каком именно выборе идет речь, потому что негодование разочарованных поклонников всегда будет громче всего остального, и эта громкость располагает к ошибочному выводу, что все дело именно в возможном (даже неизбежном) разочаровании, и что проблема лежит в моральной плоскости. Между тем отлаженные механизмы, сопровождающие каждое выступление на «новых территориях», как раз моральную составляющую сводят практически к нулю, и если бы критика со стороны бескомпромиссной части публики была единственной издержкой таких поездок, музыкантам было бы несравнимо проще, чем теперь. На самом деле вся сложность обусловлена давно сложившимися и довольно четкими правилами игры, дающими каждому артисту выбор между двумя типами неприятностей. Если ты не едешь в Мелитополь или Мариуполь, тебя гарантированно лишат возможности работать в России, сделают иноагентом, дальше, скорее всего, уголовное дело. Если едешь — получаешь шанс сохранить концерты и фестивали в России, сможешь зарабатывать, как раньше или больше, но при этом попадешь в украинский «Миротворец», получишь санкции, лишишься возможности не только выступать, а даже отдыхать в «недружественных» странах, намертво привяжешь себя к российскому государству. То есть никакой моральной составляющей в этом выборе на самом деле нет, на обеих чашах весов аргументы сугубо рациональные, и выбирая между ними, музыкант прикидывает, в каком случае он отделается наименьшими потерями. Минусы политической эмиграции за два года стали очевидны — российские стадионные группы за границей становятся клубными, клубным же музыкантам остается жить от одного проекта Ромы Либерова до следующего, зарабатывать нечем, а на родине могут и квартиру конфисковать. Оставаться же в Z-пространстве — в большинстве случаев хоронить себя заживо в компании Юлии Чичериной, опция «просто съездил и дальше живешь как жил» оказывается иллюзорной — опыт «Комсомольска» это наглядно доказывает; кто выступил в Мелитополе с кислой физиономией, тому поездка в зачет не идет, надо договариваться заново. На другом конце спектра — «Три дня дождя», превратившиеся за эти два года в полноценную Z-группу и в награду получившие возможность сыграть для альбома памяти «Крокуса» со Стасом Михайловым и прочей эстрадной номенклатурой. Человек, который соглашается на условия власти, в большинстве случаев — трус и конформист, но героем и нонконформистом не будет и тот, кто отказывается от опасных гастролей, опасаясь санкций и проблем за границей. Не уравнивая путинскую Россию и западный мир, заметим, что они в своем давлении на российских граждан одинаково опираются именно на страх, а вовсе не на какие-то благородные устремления, и тот человек, чья позиция основана на взглядах и ценностях — как отличить его от того, который просто боится? Никак ведь на самом деле. Те «антивоенные эмигранты», которые заученной скороговоркой оттарабанивают положенные лозунги в своих интервью — так ли они отличаются от тех российских гастролеров, которые бормочут обязательное «я хочу быть полезным моей стране»? Субъектности в равной мере лишены и те, и эти, всех сажают на конвейер, которому нет дела до реальной позиции человека. Сломленным российским конъюнктурщикам стоило бы противопоставить храбрых и свободных эмигрантов, но скажите это вслух — «Я восхищаюсь храбростью и свободой Максима Покровского». Нормально звучит?

Понятно при этом, что пожертвовать своим благополучием в России и не играть в игры с властью — несравнимо честнее, чем сломаться и поехать выступать в Мелитополь или Мариуполь. Эти поездки сами по себе омерзительны и аморальны, но стоит, наверное, проговорить, по какой именно причине они омерзительны. Ездить выступать «туда» плохо, потому что такие поездки совершаются под очевидным давлением, и даже в формате «не поедешь — никакого тебе VK-феста» (то есть без угроз посадить или ограбить, о которых тоже приходится думать, но доказанных примеров которых до сих пор вроде бы не было) речь идет о чистом шантаже и угрозах, унизительных и для музыканта, и, между прочим, для самой концепции публичного патриотизма — если не иметь в виду довольно компактную колоду заведомо идейных Z-артистов, поездки всех остальных выглядят по умолчанию как наказание. И вот здесь уместна точка, которую, впрочем, никто обычно не ставит, и разговор о недопустимости поездок обычно вязнет в аргументации насчет того, что, отправляясь в Донбасс или на Херсонщину, российский артист присоединяется к оккупационной армии, соучаствует в геноциде, делается военным преступником и так далее.

Здесь действительно начинается смысловое поле, по количеству натяжек и преувеличений сравнимое с тем, что предлагает российская администрация президента. Проклятие убийцам Бучи в этом поле без каких-либо скидок распространяется и на музыкантов, играющих в Мелитополе, военным преступлением оказывается вообще все, что так или иначе связано с российским государством, война сама по себе приравнивается к геноциду, а аннексия Крыма — к войне. И вдруг оказывается, что перспектив перестать быть собой в этом поле не меньше, чем на российском патриотическом фестивале под буквой Z, и цена нелояльности российскому государству так неестественно высока, что разумнее остаться лояльным, даже учитывая перспективы разочарования поклонников и попадания в «Миротворец».

Если бы не было вот этой АП-шной насильственной составляющей мелитопольских и мариупольских гастролей, в них бы не было ничего по-настоящему недопустимого. Поехать, увидеть своими глазами, спеть и для местных мирных жителей, и даже для солдат — нормальное стремление и для музыканта, и для человека. Беспокоиться о неукоснительном соблюдении международных и тем более украинских законов — ну черт его знает, для обывателя это, наверное, может быть аргументом, но уж для музыканта, человека, по умолчанию настроенного на приключения — ерунда же. Обязанности следовать самой радикальной версии украинского официального нарратива нет ни у кого, и сама по себе фотография на фоне мариупольской въездной стелы ни военным, ни обыкновенным преступлением не является. Люди, живущие на оккупированной территории, по своим потребностям не отличаются от людей в одном или в другом тылу, и считать, что им не нужны концерты — это ведь и к ним в известной степени неуважение.

Нам, современным русским, выпало быть гражданами очень мерзкой агрессивной диктатуры, которая по мере своего укрепления требует от всех, кто живет под ее властью, все более активного соучастия, само избежание которого во многих случаях становится тихим гражданским подвигом. Меру своей вины и своей ответственности каждый определяет сам — кто-то вслух, кто-то пока мысленно. Но и в этом далеко не законченном (он и после войны не закончится, и после Путина) разговоре украинская военная пропаганда нам не друг и не помощник. У нее другие задачи, у нее на все есть готовый ответ, имеющий сугубо утилитарный смысл именно для нынешнего исторического этапа. Все моральные развилки и сложные выборы, встающие сейчас перед человеком, оставшимся в России — это вопрос его отношений с собой. С собой, а не с Украиной.