В августе 2000 года, когда официальная (и желательная для общества) версия состояла в том, что моряки «Курска» живы и даже стучат по обшивке борта, репортер «Вестей» Аркадий Мамонтов в прямом включении с крейсера «Петр Великий» сказал, что корабль сейчас находится над местом гибели «Курска» — сам же спохватился, извинился за оговорку, уточнил, что речь идет о месте, где исчезла связь с лодкой, но было уже поздно, все заметили первое слово, в случайную оговорку никто не поверил, а всеобщее недоверие к официальным сообщениям сделалось еще более твердым и укрепилось, когда власти признали гибель моряков.
Сейчас, на двенадцатый день спасательной операции на руднике «Пионер», скажи — «Я думаю, они там давно погибли», — никто и не заметит, а если заметят, то спросят — погоди-ка, кто такие «они», что там случилось, ого. В книгу рекордов отечественного горя история амурского рудника будет вписана именно как сенсационно неинтересная обществу. Тринадцать человек, замурованные под завалами на протяжении двух недель, погибают в абсолютном информационно-эмоциональном вакууме, и именно это не с чем сравнить. Четырнадцать лет назад похожая история случилась в Чили, и за чилийской драмой у нас следили внимательнее (в российской прессе даже выходили потом материалы к годовщинам спасения шахтеров), чем сейчас за происходящим в Амурской области. Это действительно странно, такие сюжеты по умолчанию всегда оказываются в центре всеобщего внимания, в них идеальная пропорция саспенса, надежды, ужаса; количество узников рудника — не большое и не маленькое, ровно такое, которого достаточно, чтобы выучить всех по именам, проинтервьюировать родных и близких, раздобыть фотографии. Последний упрек как будто адресован журналистам, и здесь нужна, наверное, оговорка — независимые медиа, которые у нас теперь эмигрантские, объективно лишены возможности работать в далекой Амурской области, а подцензурные следуют придуманным в Кремле алгоритмам хлопков и задымлений, минимизирующим общественное потребление плохих новостей вплоть до полного их игнорирования. Но и тут «не все так однозначно» — независимая пресса за два военных года доказала, что и из эмиграции можно добывать самые впечатляющие эксклюзивы по телефону и от стрингеров, а для государственных медиаменеджеров горняцкая эпопея при должной подаче стала бы настоящей находкой, которая бы отвлекла от других, менее удобных для власти плохих новостей. У американцев есть классический фильм «Туз в рукаве» о таком же застрявшем в шахте горняке и о циничном газетчике, который ради тиражей заставляет спасателей затянуть операцию, и это приводит к гибели шахтера; в российском ремейке этого фильма операция бы затянулась сама собой, а газетчик просто бы не приехал, занятый какими-нибудь другими, более интересными редакции делами.
Да и не сказать ведь, что о руднике не пишут — подробные материалы есть и в «Новой», и у ВГТРК, вообще у всех, и как будто нет никакой медийной интриги, заблокированные горняки действительно проигрывают другим трагическим сюжетам этих дней — «Крокусу», репрессиям, даже («даже» — потому что там сейчас ничего нового) войне. Сама по себе погребенность под завалом — ну да, это очевидная метафора и тюрьмы, и войны, и даже горный участок называется до неприличия символично — «Бахмут», — но видимо, отпала уже и потребность в метафорах; можно ведь представить себе какого-нибудь эксперта на «Живом гвозде», который с важным видом рассуждает, что как те тринадцать погребены под завалами, так и сама Россия не может выбраться наружу из-под путинского гнета — но какой пошлятиной будет сам такой разговор. Неестественно и натужно, конечно, смотрелась бы и кампания официальных медиа с прямыми включениями от рудника, ежечасными сводками, флэшмобами принудительной солидарности от пионерствующих активистов, проповедями патриарха и Андрея Ткачева, человеческими историями в шоу Малахова. Можно и порадоваться случайному благородству обеих пропаганд, прошедших мимо трагедии в Амурской области и оставивших горняков и их близких в покое. Но это благородство действительно случайное и вынужденное, хотели бы, устроили бы шоу, и главный вывод из происходящего — потребности в шоу нет ни у кого. И для власти, и для ее критиков драматизм сюжета с горняками — избыточный, ненужный. Туз в рукаве, говорите? Да у нас вся колода из тузов.
Двухлетнее сверхпотребление плохих новостей даже трагедию в «Крокусе», в общем, приглушило, а у чего-то менее масштабного нет и шанса на общественную слезу. Рудник «Пионер» стал средоточием ужаса и все более призрачной надежды, но с ужасом у нас и так все в порядке, а надежда — ну что, найдут их живыми, а дальше новая волна мобилизации, и эти горняки поедут на фронт, а даже если и не поедут, все равно — какая надежда вообще, о чем вы.
Это не равнодушие, это чистый реализм. Плохие новости шокируют только на контрасте с хорошими, а когда хороших нет, то и плохие не нужны. Реальность сегодня такова, что затонет завтра «Титаник», рванет Чернобыль, врежется самолет в небоскреб — что нового мы узнаем о жизни? Да ничего. Спасатели ковыряются в руднике, с родственниками горняков работают психологи, наступит завтра, хороших новостей так и не будет.