Никому ничего не говорящие и ничего не значащие имена — Борис Подольский, Артур Галстян, Марина Касенкова. Можно представить даже, как их допрашивают — вежливо, на грани равнодушия, уж здесь-то точно ничего личного, нет у государства никакого желания посадить этого Подольского, отрапортовав в программе «Время» об очередной важной победе над коррупцией, нет — во всех сообщениях о задержании бывших топ-менеджеров «Роснано» подчеркивается, что задержанные дают показания на своего бывшего начальника Анатолия Чубайса, и можно догадаться, что ни для чего больше они не нужны, реальный фигурант у дела один — тот, которого Путин назвал Моше Израилевичем, тот, в честь которого когда-то в России называли рыжих котов, тот, который, по известной присказке девяностых, во всем виноват. Не рассчитывая добраться до него физически, российская власть взялась за него заочно на радость тому поколению, чья нелюбовь к нему была важнейшей политической константой первого постсоветского десятилетия России.

И — что чувствует он сам, наблюдая из израильского изгнания за собственным заочным превращением из номенклатурных отставников во враги государства? Чего в нем сейчас больше — досады или гнева, обиды или облегчения от того, что, кем бы его ни считали в Москве, им до него не дотянуться, и в российскую тюрьму он не сядет, сможет относительно спокойно дожить свою жизнь под израильским солнцем; наверное, это здорово — иметь возможность дожить, но если вы, отдыхая на пляже где-нибудь в Хайфе, заметите его дремлющим в шезлонге (панама, шортики, сандалии — ну, понятный образ), остановитесь и не поленитесь отхлестать его по щекам, чтобы он, здесь это слово уместно — пробудился. Потому что слишком не вяжутся эти понятия, Чубайс и дожитие. Когда самый деятельный и самый яркий постсоветский номенклатурщик в самом расцвете (семидесяти еще нет) оказывается на покое — есть в этом что-то неправильное. Зачем он себя хоронит, зачем он сдался?

Уехав (и, видимо, получив возможность уехать — выпустили, может быть, даже предупредили), замолчал, вероятно, следуя положенному в их кругах порядку — такие люди у нас не пишут мемуаров, интервью дают строго на археологические темы («Борис Николаевич был очень противоречивой личностью»), актуальной политики сторонятся. Уставы пишутся кровью, и можно догадаться, на чем держится этот устав — начнешь нарушать, пришлют Красикова, допустим. Но все же власть Красикова не абсолютна, и с Иордана выдачи нет, а бояться обидеть тех, кто сам походя обижает тебя — это и само по себе унизительно, а для такой фигуры вообще смертельно. Ему это нравится? Следить за новостями об арестах сотрудников, ждать запроса на экстрадицию, которой, конечно, не будет, но суд, адвокаты, нервы и унизительная радость от того, что не выдали — это разве жизнь? Уж ему-то, с его прошлым, с его темпераментом — не ждать удара, а встать, сжать кулаки и самому шагнуть навстречу опасности — врешь, мол, не возьмешь. Думал, непубличность спасет от неприятностей, но уж теперь, когда понятно, что не спасла — пришло, наверное, время публичности?

Не ждать запроса об экстрадиции или киллера, а самому включиться в борьбу, вернее, начать ее, потому что включаться некуда, вся антипутинская эмиграция или не знает, что делать, или имитирует активность под спудом собственного морального банкротства. Людей, сравнимых с ним, в этой среде нет — только он сочетает в себе политический опыт, интеллект и идейную заряженность. Да, репутация у него ни к черту, но она ведь у всех ни к черту, а когда у тебя нет репутации, нечем и рисковать — он это должен помнить по девяносто шестому году, когда Ельцин своим «во всем виноват» его как будто похоронил, а потом оказалось, что кроме него у Ельцина с его копеечным рейтингом никого нет, и когда мировой капитал в Давосе уже смирился с тем, что придется иметь дело с президентом Зюгановым — кто перевернул доску, кто собрал тогдашних олигархов, кто перестроил всю систему отношений внутри тогдашней элиты и привел правящую группу к казавшейся недостижимой победе?

Деньги — пусть не те миллиарды, которые ему приписывает следствие, но какие-то у него есть. Связи — человек много лет по-настоящему был интегрирован в мировую элиту, и если поколение в ней уже сменилось, восстановить контакты и обрасти новыми при желании для него дело нескольких дней. Путин когда-то обвинял его в связях с ЦРУ — прекрасно, если они есть, особенно теперь, когда сама Америка меняется на глазах, еще не понимая, как она должна себя вести, чтобы снова стать великой. Ему не составит труда дозвониться и до Трампа, и до Маска, и на самом деле велика вероятность, что с такими людьми он (и из уехавших русских — только он) сможет говорить на одном языке, в трамповской Америке есть что-то и от России девяностых, а его, Чубайса, опыт нетривиальных решений и сильных ходов, тех загогулин, которые современники на автомате приписывали Ельцину — огромен и ценен. Зная систему и будучи даже во многом ее творцом, зная и персонально Путина с его самыми грязными тайнами, он должен знать (или уметь придумать), как эффективно системе и Путину противостоять, в какие места бить, нанося максимальный урон и минимизируя при этом риски побочных неприятностей.

В популярных подборках русофобских цитат известных либералов часто встречается высказывание Чубайса о Достоевском — «Я испытываю почти физическую ненависть к этому человеку. Он, безусловно, гений, но его представление о русских как об избранном, святом народе, его культ страдания и тот ложный выбор, который он предлагает, вызывают у меня желание разорвать его на куски». Допустим, высказывание спорное, но вообще-то Достоевскому спор не стыдно и проиграть, значение имеет сама способность его вести, которая у Чубайса, бесспорно, есть, а у Путина или его привычных оппонентов — нет, они и не читали ничего. Из всех, кто поучаствовал в управлении постсоветской Россией, один только Чубайс и демонстрировал свои амбиции идеолога, а не пиарщика — и с «либеральной империей», и с попыткой создать социальную базу собственников, на которой бы держалась новая государственность (и не его вина, что этой базой в итоге стал класс силовиков, пытающийся теперь самого же его и съесть — это ведь не отменяет правильность идеи). Среди знаменитых отечественных изгнанников его место — в первом ряду. Он круче Березовского и Ходорковского, ближайший его аналог — наверное, Троцкий, который, пусть и проиграл, но доказал, что свой Интернационал можно строить и под угрозой ледоруба, и остаться легендой на поколения вперед.

Анатолию Чубайсу нужно заявить о своих политических амбициях. Новый сильный оппонент Путина — то, чего остро не хватает сейчас и России, и всему остальному миру, который явно не знает, как вести себя с российским диктатором. Первым шагом может стать обнародование каких-нибудь чувствительных секретов — может, о взрывах домов или каком-то другом неизвестном широкой публике кровавом преступлении Путина, может, о внутреннем устройстве российской власти (о котором до сих пор толком никто не знает), да даже о каких-нибудь интимных тайнах — в сложившейся ситуации это вполне этично. Нет также сомнений в его способности напрямую коммуницировать с недовольной Путиным номенклатурой, включая силовую, а что предложить им — это он в состоянии придумать. Верить сейчас особо не в кого, в Чубайса — можно. Просыпайся, Чубайс, твоя историческая миссия, в которую ты всегда верил, еще не выполнена!